Жанр: Драма
РОССИЯ В ПОСТЕЛИ
...рестовала милиция, медицинская экспертиза установила, что все
они - все сорок! - девственны. Часть из них, уже как бы "неисправимо
присосавшихся", отправили в подмосковную спецколонию для несовершеннолетних
преступниц, и там они, конечно, завершают свое сексуальное образование в полном
объеме, растлевая друг друга. А когда им удается ускользнуть от ленивых сторожей
за пределы колонии, они тут же насилуют первого попавшегося на пути мужчину -
валят на землю, связывают, обнажают пенис и возбуждают его, а затем обвязывают
веревочкой у корня, чтобы не опал, и насилуют все по очереди до тех пор, пока
сторожа и воспитатели колонии не загонят их назад, в колонию. Поэтому колхозники
окружающих сел уже боятся приближаться к этой колонии на расстояние 5-6
километров...
Однако все разновидности советской проституции при всех их экзотических для
иностранцев особенностях - все эти разновидности, на мой взгляд, есть лишь
вариации самой древнейшей профессии в условиях развитого социализма.
Между тем социализм может похвастать созданием совершенно нового вида
сексуального удовольствия, недоступного западной цивилизации ни за какие деньги.
Секс в очередях - я могу поспорить на двадцать проституток против одной
вокзальной шалавы, что на "загнивающем от разврата Западе" даже не подозревают
об этом виде секса.
Это изобретение чисто наше, советско-пролетарское. Потому что только в стране
пролетарской диктатуры и советской власти и под мудрым руководством
Коммунистической партии можно ежедневно на территории всей страны выстраивать
весь народ в километровые очереди возле магазинов.
Тысячные очереди ежедневно выстраиваются прямо на Красной площади, в ГУМе -
Главном универсальном магазине страны - за импортными кофточками и косметикой.
Огромные очереди вырастают у мясных магазинов, едва появляются в продаже сосиски
и мясо. А дальше, за пределами Москвы, как поют в песне, - "от Москвы до самых
до окраин", - очереди стоят за всем - за маслом, за гречкой, за сахаром, за
молоком, за луком.
Мой дядя- пенсионер ежедневно встает в пять утра и идет занимать очередь во всех
окрестных магазинах: в одном -за полкило масла, в другом - за картошкой, в
третьем - за мясом и т. д. Его ладони всегда испещрены записями химическим
карандашом - это цифры его номеров в этих очередях, они всегда трехзначные...
Так вот, в этих стабильных многолетних очередях достигается такая плотность
людей, такая тесная пролетарская сплоченность, что она родила этот новый вид
сексуального удовольствия, точнее - новых сексуальных маньяков - "грельщиков".
"Грельщики" - это те мужчины, которые стоят в очередях не для того, чтобы купить
импортную косметику или полкило мяса, а для того, чтобы как можно плотней
прижаться к стоящей впереди женщине (или мужчине, это уже иная разновидность),
упереться ей в зад своим напряженным под брюками, пенисом и так греться и
тереться часами, пока движется очередь.
Кончилась одна очередь - перешел в другую, пристроился к другому заду и опять
греется и трется в свое полное удовольствие совершенно бесплатно, как и
полагается при социализме.
Теперь, когда я бегло рассказал о вкладе социализма в мировое развитие секса,
вернемся к обычной проституции, которую, как оказалось, невозможно упразднить ни
сталинским указом, ни принудительным повсеместным изучением "Морального кодекса
строителя коммунизма".
Впервые я встретился с проститутками в городе Ленинграде, на Невском проспекте,
в скверике у памятника русской императрице Екатерине Второй.
Мне было неполных восемнадцать лет, я приехал в Ленинград и в первый же день
пошел гулять по центральной улице города - Невскому проспекту. Был яркий
солнечный день, десятки красивых девочек гуляли по проспекту, завихряясь в
короткие очереди у кафе и ресторанов.
Но я был по-студенчески беден и не мог пригласить ни одну из них ни в ресторан,
ни в кафе, а потому, устав от бесперспективной прогулки, свернул в первый
попавшийся скверик и сел на свободную скамью. Посреди сквера стоял высокий
темно-зеленый памятник Екатерине Второй. Толстая, похотливая баба с круглым
порочным лицом и отвисшими медными щеками, знаменитая русская императрица,
трахавшая своих офицеров, возвышалась над зеленью сквера, а под ней... Батюшкисветы!...
Только усевшись на скамью и опустив взгляд с русской императрицы на грешную
землю, я увидел то, что поразило мое мальчишеское воображение.
Густым хороводом кружили вокруг памятника тридцати и сорокалетние проститутки, а
за ними почти вплотную шли моряки, солдаты, штатские командированные с
портфелями и без таковых. Несколько коротких женских реплик через плечо, и вот
уже из второго мужского ряда кто-то делает рывок вперед, берет под локоток свою
избранницу, и они отваливают к выходу из сквера, а вокруг памятника длится
круженье, вот двое солдат пристроились сзади к трем проституткам, поговорили и
отстали, не сошлись в цене, наверно, и подстроились к другим, а вместо солдат к
тем, дорогим, подошли офицерики - лейтенанты и увели сразу всю троицу.
А в сквер вливаются все новые силы, и тут же, если фигурка у проститутки ничего,
со скамеек встают лениво покуривающие офицеры и устремляются в атаку - иногда
просто наперебой.
Я помню, как вот так же вошла в этот сквер совершенно роскошная баба,
тридцатилетняя жгучая брюнетка с полными бедрами на высоких красивых ногах, с
грудью - мечта матроса и мраморной шеей над вырезом черного платья. Насмешливо
улыбаясь, она шла одна, держа на согнутом локте дамскую сумочку, а в другой руке
- веер.
Как воробьи на зерно, как собаки на жирную кость, кинулись к ней солдаты,
матросы и командированные, но тут же отскакивали с уныло опущенными плечами и
погасшим взглядом.
Кто- то рядом со мной проворчал на скамейке: "Полтинник стоит, сучка!"
А она продолжала идти по круглой аллее, вдоль скамеек, на которых сидели
мужчины, и при ее приближении каждый член вскакивал как по команде "смирно".
Пава, королева разврата, принимала парад мужской похоти под сенью надменно
улыбающейся развратной императрицы. Злыми, завистливыми глазами провожали ее
остальные проститутки, очередные смельчаки-матросы набегали на нее, но тут же
отскакивали от такой немыслимой в те годы цены "50 рублей", а она все плыла по
скверу, как флагман, как неприступный крейсер.
И когда последние смельчаки отошли от нее, отлипли и она осталась одна,
недоступно-дорогая и соблазнительно красивая, с дальней скамьи поднялся
сорокалетний морской офицер с нашивками капитана дальнего плавания и золотым
кортиком у пояса.
Я видел, как, вставая, он загасил сигарету, коротким жестом оправил китель и
спокойной, властной походкой пошел навстречу этой Кармен.
Теперь весь сквер следил за ними. Вот они сблизились, она вскинула на него свои
насмешливо-темные глаза, смерила его взглядом от головы до золоченого кортика и
коротко сказала что-то, скорей всего - свою цену: 50 рублей. Он кивнул,
пренебрежительно и легко, и тут же взял ее под оголенный локоток и так, под
ручку, повел ее из сквера - думаю, прямо на свой корабль.
Площадь сникла. Словно кончился выход талантливой солистки, и на сцене опять
продолжалось течение рутинного спектакля.
Я встал. Потной рукой сжимая в кармане единственную десятку, я уныло побрел по
Невскому проспекту и в какой-то первой попавшейся закусочной заказал себе рюмку
коньяка и апельсин. И сидя над дольками этого оранжевого апельсина, я дико, до
злости, завидовал этому самоуверенному, красивому и богатому капитану дальнего
плавания, который может вот так легко и насмешливо взять себе самую дорогую
ленинградскую проститутку и в трехкомнатной капитанской каюте с мягкой мебелью и
белым роялем иметь это сочное, развратное тело.
Мое злое, разгоряченное воображение рисовало дразнящие картины их похотливой
ночи на корабле, тихо качающемся в волнах ленинградской гавани...
Я допил коньяк, изжевал апельсин и побрел на Литейный проспект к трамвайной
остановке, и тут, на трамвайной остановке, какая-то худенькая, озябшая от
вечерней сырости пигалица попросила у меня сигаретку. Я отдал последнюю
сигарету, чиркнул спичкой и взглянул ей в лицо. Ей было лет девятнадцать, синие
глаза смотрели на меня в упор, испытующе.
А трамвая все не было...
Мы молча курили одну сигарету на двоих, и я видел, что сигарета ее не греет, что
ее худенькие плечики зябко жмутся под плечиками платья. Мне показалось, что я
видел эту фигурку на Невском, в скверике у памятника Екатерине, на одной из
дальних скамеек.
- Пошли пешком, - сказал я решительно и взял ее под локоть.
Она не противилась, и мы молча двинулись вперед, вдоль трамвайных рельсов, и тут
я заметил, что она - хромоножка, и уже стал томиться и стесняться этого, но в
эту минуту она вдруг освободила свой локоток и худенькой рукой обняла меня за
талию, а мою руку положила себе на бедро. Теперь мы шли как бы обнявшись, но все
так же молча, и я все не мог приноровиться к ее прихрамывающей походке.
"Конечно, все, что ты можешь себе позволить - вот эту никому не нужную
хромоножку", - уничижительно думал я про себя.
Сзади шумный грохот трамвая стал догонять нас.
- Побежали! - сказал я ей и потянул ее к ближайшей трамвайной остановке, но она
вдруг сказала:
- Мы уже пришли.
И, не убирая руки с моей талии, повела меня к какому-то подъезду.
Крутая обшарпанная лестница в шесть этажей.
Моя хромоножка взбиралась все выше и выше, не отпуская моей руки, и я шел за
ней, предчувствуя какое-то тревожное, недоброе событие, страшась его, но и
стесняясь проявить свой страх.
На последнем, шестом этаже она не задержалась, а повела меня еще выше, к
короткой лестнице на чердак.
Пыльный, захламленный чердак, освещенный сквозь разбитое чердачное окно
отблеском уличных фонарей, - я остановился впотьмах, ожидая удара в челюсть или
нож в спину.
Но что им брать с меня?
А хромоножка, уверенно перешагнув через какие-то тряпки, повела меня еще дальше,
в угол. Здесь, в углу, стоял какой-то старый, колченогий лежак, и она быстро
легла на него и потянула меня к себе:
- Иди сюда!
И сама проворно расстегнула мне пояс и ширинку...
Где- то там, в гавани, покачивался на волнах или даже по приказу капитана вышел
в открытое море роскошный корабль, и в его капитанской каюте с мягкой мебелью и
белым роялем бравый и богатый капитан дальнего плавания имел сейчас роскошную
пятидесятирублевую проститутку, и по Невскому проспекту гуляли такие же дорогие
и такие же роскошные девочки, и в отелях "Астория", "Европейская", "Балтийская"
и многих других богатых командированные на кроватях стиля ампир трахали
тридцати-, сорока-и пятидесятирублевых проституток, распивая в антрактах коньяк
и шампанское, и валютные кагэбэшные бляди в интуристовских отелях обслуживали
иностранцев по классу "люкс", и новые пятидесятирублевые шлюхи кадрили у
памятника Екатерине своих капитанов, чтобы выйти с ними в открытое море любви и
секса, а я был здесь. На грязном чердаке, на колченогом скрипучем лежаке со
своей хромоножкой, которая отдавалась мне ни за что - за несколько затяжек
сигареты.
Но как отдавалась!
Пусть уходят в море роскошные лайнеры с роскошными пятидесятирублевыми блядями,
пусть профессионально обученные кагэбэшные минетчицы сосут американские и
французские члены, и пусть сама императрица Екатерина трахается с гвардейскими
офицерами на царском ложе - я в этот момент уже не завидовал им и не променял бы
ни на какую валютную блядь свою хромоножку.
Ее неистовая сиреневая штольня, горячее дыхание, заломленные руки, пружинистое
худенькое тело, сумасшедшие губы и беспутные ягодицы, ее крохотная грудь с
упругими сосками и крепкие, хоть и неравные ноги, ее бешеное вращение бедрами
под моим Братом и мускулистые, емкие губы ее щели, сжимающиеся при выходе и
расслабляющиеся при входе...
Да, с тех пор я презираю секс за деньги, и какой бы роскошной ни была с виду
проститутка, я всегда предпочту ей вот такую любовь - за последнюю сигарету,
выкуренную на двоих.
Можно ли получить женщину за такую цену в какой-нибудь другой, кроме России,
стране - этого я не знаю.
Глава X. ОРГИИ ПО-РУССКИ
... Держись, отважная красотка!
Ужасны молодцы мои,
Когда ядреная чесотка
Вдруг нападет на их...
Они в пылу самозабвенья
Ни слез, ни слабого моленья,
Ни тяжких стонов не поймут;
Они накинутся толпою,
... поднявши словно к бою,
... Нащупавши рукою,
И насмерть деву...
М. Лермонтов, "Уланша".
Я уже говорил, что я против свального греха.
Однако и мне пришлось несколько раз принять участие в оргиях. Я имею в виду не
банальные пьянки с групповым сексом, а нечто более колоритное, русское.
Например, русскую баню...
Было это все в той же Горьковской области, на берегу великой и могучей русской
реки Волги, но уже зимой, во время съемок многосерийного телевизионного фильма.
Однажды обком комсомола пригласил нашу группу выступить перед колхозниками
передового колхоза имени Гагарина. Был подан автобус к гостинице, и вот
режиссер, несколько актеров и актрис, кинооператор и я в сопровождении двух
секретарей обкома партии поехали с шефским концертом к ударникам сельского
труда.
Ехали долго - часа четыре.
Плохая, заснеженная сельская дорога то пробивалась через лес, то выскакивала на
забеленные снежные поля, но очень скоро стемнело дочерна, печальные красоты
русской природы утонули во мраке, и казалось, что наш автобус никогда не
доберется до этих ударников.
Но два наших комсомольских лидера подбадривали нас:
- Ничего, ничего! Скоро приедем! Вы знаете, как вас ждут! Там вам такую встречу
готовят!
Приехали, наконец.
Колхозная усадьба - огромная деревня - утопала в снегу и мраке, и только двери
сельского клуба были освещены рыжими электрическими лампочками.
- Только недолго выступайте, - предупредили нас комсомольские вожди.
- Минут двадцать. А потом поедем в одно место, не пожалеете! - и загадочно
улыбнулись при этом.
В клубе местная молодежь лузгала семечки и глазела на хорошеньких актрис и
малоизвестного актера.
Во время выступления наши комсомольские гиды шептались о чем-то с руководителями
колхоза и подавали нам из-за сцены знаки - мол, короче, быстрей, закругляйтесь.
Ну, мы закруглились - быстро отбарабанили каждый по две минуты какой-то ерунды,
рассказали о фильме, который мы снимаем, и о тех сериях, которые мы сняли раньше
и которые все они уже видели, но, мол, вот мы теперь живьем перед вами - те, кто
делают этот фильм, и вы можете посмотреть его еще раз.
Киномеханик погасил свет, на экране пошли титры старой, первой серии, а нас уже
спешно грузили все в тот же автобус, и вот опять мы катим куда-то в лес, к черту
на кулички, проклиная в душе это идиотское путешествие в неизвестность.
А автобус, ведомый комсомольскими вождями, углублялся все дальше в какие-то уже
почти таежные чащобы, пару раз буксовал, и мы уже боялись, что вообще заночуем в
лесу, но наконец что-то мелькнуло впереди, какой-то одинокий свет, и скоро
автобус вымахнул на берег мелкой речушки, а здесь, в окружении могучего елового
и кедрового леса стояли два дома - большие, крепкие, с ярко освещенными окнами,
с дымком над трубами сельских печей и суетой прислуги.
Замерзших, хмурых, чертыхающихся про себя, нас ввели в дом, - и мы ахнули - в
просторной гостиной стоял длинный стол, уставленный немыслимой едой - гора
горячих, дымящихся вареников, жареный поросенок, маринованные и соленые грибы,
какие-то закуски и, конечно, батарея "столичной" водки... и пять девочек в белых
передничках хлопотали над этим столом, приглашали:
- Садитесь, садитесь...
Мы опешили - как так?
За короткое, двадцатиминутное выступление - такой стол?
Но тут на двух "газиках" подкатили к дому еще человек семь - все руководство
колхоза - от председателя и парторга до бухгалтера - дебелой краснощекой бабищи.
И уже позже, за тостами - первый за дорогую Коммунистическую партию, а потом за
дорогих гостей оптом и поименно, - выяснилось, что привезли нас в загородный
обкомовский дом отдыха и под "встречу с артистами" будут списаны литры водки и
ящики продуктов из обкомовских фондов, а также - что в нашу честь топится сейчас
русская баня и сразу после выпивки мы все вместе отправимся париться в баньку.
При этом у дебелой бухгалтерши, съедавшей взглядом нашего малоизвестного, но
молодого актера, масляно туманились пьяные розовые глаза, а румяные
комсомольские вожди тянулись рюмками к нашим артисткам и хлопали по спинам
официанток - не краснеющих сельских девок.
Но актрисы и пожилой кинооператор идти в баню отказались, а мы - режиссер,
молодой актер и я, выпив изрядно, дали себя уговорить при хмельном условии, что
и официантки будут с нами париться.
И вот - баня!
Русская баня, натуральная, сельская. С темным предбанником, где рядом с
деревянными лавками стоят ящики с жигулевским пивом, водка и жбан холодной воды,
с просторной парилкой, жаркой печью, влажно-дубовыми полатями и березовыми
вениками, отмоченными все в том же жигулевском пивке.
Дебелая бухгалтерша - голая, с неожиданно ладной, хотя и полной розовой фигурой
- похотливо играя ягодицами, тут же плеснула на раскаленно-сизые камни несколько
ковшей воды с пивом - и вся парилка заполнилась туманно-белым паром, и уже почти
без стеснения входишь сюда голым, и сквозь парной туман смотришь, чья еще фигура
появится в затуманенном проеме двери. И смешно, весело наблюдать, как, сначала
застенчиво прикрывая руками грудь и лобок, вошла одна из официанточек или,
прикрыв двумя руками пах, вошел наш молодой актер, но уже через минуту все
забывают о природном стыде и плещут друг на друга из шаек водой, стегают на
лавке друг друга вениками, хохочут, подбавляют парку и выскакивают в предбанник
пивка хлебнуть...
Дебелая бухгалтерша оказалась прекрасной банщицей - она любовно, томно, с какимто
похотливо-нежным оттягом хлестала веником нашего молодого актера, потом
кряжистого, матерого председателя колхоза, потом меня, грешного.
А распарившись, размякнув, уже почти без сил лезешь на верхнюю полку и лежишь,
блаженствуя, лениво оглаживая рядом с собой влажное, спело-налитое тело
официантки с мокрой торчащей грудью.
Еще нет ни похоти, ни желания, а только приятная слабость в распаренных членах,
но затем постепенно что-то наливается, наливается в паху, а уже глядишь -
кряжистый председатель колхоза голый соскакивает с полатей и зовет:
- Ну? Кто со мной до проруби? Что, артисты, слабо?
Артистам - то есть нам - слабо, конечно, вот так из парилки выскочить на зимнюю
стужу и бултыхнуться в ледяную прорубь, и, оставив гостей, хозяева голяком
выскакивают из бани. Впереди всех, взбрыкивая от обжигающего снега, бежит
розовая бухгалтерша, от ее пудовых ягодиц, ляжек и плеч валит пар, и они с
председателем колхоза ногами вперед ухают в ледяную прорубь реки, а следом за
ними - круглогрудые официантки и местные комсомольские вожди.
Минуты через две все выбираются из проруби - с криком, с хохотом, и бегут
обратно в баню, и мы за ними. Влетели в парилку, ковш холодной воды на камни
печки, снова пар, жар, хохот и шум, а потом все вместе идем в предбанник пить
пиво и калякать.
И уже незаметно, что режиссер с бухгалтершей остались в бане одни, и даже
неохота думать, чем они там заняты в парном тумане, - завернувшись в простыни,
пьем пиво, отбрехиваемся от сельских насмешек, и я ощупываю глазами одну из
официанток и встречаю ее пристальный, не уклоняющийся взгляд, и уже с привычной
ленцой, с таким знакомым оттягом замирает сердце.
И когда после очередного цикла - парилка, прорубь, снежная ванна и снова парилка
- все уходят в предбанник пить пиво, в бане остаются уже две пары - я и
официанточка Зоя, и на другом конце нижней лавки - наш режиссер с дебелой
бухгалтершей.
Бухгалтерша плеснула еще ковшик воды на горячие камни, чтобы туманно-парная
завеса разделила нас, но и сквозь пар видно, как легла она под режиссером
навзничь, и он навалился на ее круглый мясистый зад и, оскальзываясь на мокрых
ягодицах, приступил к работе.
Но дальше наблюдать нам за ними некогда, я по своей привычке сел на лавке,
усадил к себе верхом на колени мокрую, распаренную Зою, обнял руками ее влажную
талию. Ее раскрытые ноги и сильные ягодицы смело, одним рывком прижали ее живот
к моему так, что мой Брат тут же оказался целиком в ее теле, и она прижалась ко
мне, чуть охнув от удовольствия, и замерла так, наслаждаясь и закрыв глаза, а ее
мокрые длинные ржавые волосы касались моих рук.
Так она сидела, не двигаясь.
Я осторожно пошевелил ее бедра, отодвинул от себя почти силой, но она тут же
надвинулась обратно, и тут возникла странная похотливая игра - я как бы
отталкивал ее от себя, снимая с Брата, а она с силой надвигалась обратно, словно
боясь выпустить его из себя, и скоро это превратилось в ритмическую скачку, и
наши мокрые тела бились друг о друга сочными влажными шлепками, и Зойка все
увеличивала темп скачки, набирая скорость бешеного галопа.
Право, я не ожидал такого темперамента в этой сельской двадцатилетней девчонке.
Сжав зубы, шумно дыша, размахивая мокрыми прядями длинных волос, она вбивала в
себя моего Братца с уже неуправляемым мной неистовством, с бешенством близкого
оргазма.
И что - через несколько секунд она кончила, издав протяжный полустон-полукрик,
кончила и безжизненно сползла на мокрый пол и легла там на спину, распахнув
усталые ноги и уже вялое, будто оплывающее тело.
А я с торчащим Братом остался сидеть на лавке. В стороне, на том конце лавки,
трудился над бухгалтершей наш режиссер, а распахнутое тело молодой официантки с
влажной грудью, с закрытыми глазами на курносом лице и рыжим лобком лежало у
моих ног.
В предбаннике был слышен смех, там травили похабные анекдоты, и уже вот-вот сюда
должны были войти, но мой торчащий мокрый Брат требовал, действия, и я, наплевав
на все, безразличный к тому, что случится, когда сюда войдет вся компания, голой
ногой поддел за бок лежащую Зою и перевернул ее. Она повиновалась легко и
безжизненно, как ватная кукла, она просто перекатилась со спины на живот и
теперь лежала ничком, отсвечивая в парном тумане мокрыми круглыми ягодицами.
Я лег на нее, снизу подобрал руками ее плечи, ухватился за них и с силой всадил
Братца в ее безжизненный зад.
О, что тут случилось!
Она взревела и взбрыкнулась подо мной, как проснувшаяся лошадь, она ждала всего,
кроме этого, она, наверно, и не шевельнулась бы, если бы я ее трахнул
стандартным способом, она, наверно, лежала бы подо мной безвольно-ватная,
терпеливо дожидаясь конца, но - в задний проход! Этого она не ждала, конечно, и
вряд ли пробовала когда-то.
Она взревела от боли и страха, взбрыкнулась, рванулась в сторону, пытаясь
сбросить меня, но мои руки цепко держали ее плечи, а Брат уже прорвался, уже
утонул в ее ягодицах, и теперь оторвать его от них было невозможно никакой
силой.
Здоровая, крепкая сельская девка, Зоя все-таки приподнялась от пола на руках,
повернулась на бок, и, все еще крича и пристанывая, покатилась по полу, но я не
отлипал от нее.
В эту минуту на ее крик в парилку ввалилась вся компания.
И они увидели то, что потом со смехом обсуждали до нашего отъезда - держа меня
на себе, как неотлипающего наездника, Зоя на четвереньках доползла до табуретки,
на которой стояло ведро холодной воды, и боком стукнула меня об эту табуретку, и
ведро ледяной воды обрушилось на нас двоих, но и тут я не отлип от нее, а
наоборот - от холода уцепился в нее еще крепче. Теперь она только подвывала и
плакала, стоя - на четвереньках, и только тихо постанывая.
Вокруг нас стояла вся компания, вплоть до режиссера и бухгалтерши, и хохотала
подначивая;
- Еще! Вот так! Засади ей! Во дает! В жопу! Еще! Катюха, а ну становись рядом, я
тоже попробую! Ну как, Зойка? Ничего? Ты ж хотела артиста попробовать, ну и как?
Теперь, он уже кончает...
Когда, наконец, я бессильно сполз с ее зада на пол, Зойка разогнулась,
повернулась ко мне заплаканным лицом и со всей оставшейся силой закатила мне
такую оплеуху, что, оскользнувшись на мокром полу, я отлетел к стенке и лежал
там без сил, не вставая.
Новый взрыв хохота потряс баню.
Я видел, что Зойка рвется ко мне, что ее держат, успокаивают, и, слава Богу, что
удержали, иначе она избила бы меня до крови.
Но председатель колхоза - крепкий, кряжистый мужик, просто ухватил озверевшую от
злости Зойку за волосы и через предбанник волоком вытащил голую на мороз, к
проруби - остудиться.
А в бане дебелая бухгалтерша подошла ко мне с ковшиком холодного пива,
уважительно наклонилась, приподняла за голову и дала напиться. А затем помогла
добраться до лавки, приговаривая: "Ну силен, артист! Силен! Жеребец!"
И чувствовалось, что она просто завидует Зойке.
Уж не знаю, что сказал председатель Зойке, он ли ее успокоил или прорубь
остудила. Когда она, замерзшая, появилась в бане, я лежал в парилке на верхней
полке, дебелая бухгалтерша любовно охлестывала меня березовым веничком по спине,
приговаривая "вот тебе, охальник, вот тебе!", а Зойка тихо оделась в предбаннике
и ушла, и весь этот инцидент нисколько не испортил общего праздника - потом было
еще много всего, но в этом я, правда, уже не принимал участия, хотя бухгалтерша
и подваливала ко мне на полку, шарила руками в паху и шептала:
"Лихой, лихой мальчик... я к тебе приеду в Москву. Приехать?..."
Несколько лет назад на Западе появился и стал знаменитым порнофильм "Глубокая
глотка". Все мои знакомые, которые ездили в Европу в турпоездки, мечтали
посмотреть этот фильм и, вернувшись, взахлеб рассказывали об уникальной
проститутке, которая, говоря нормальным русским языком, "берет с заглотом".
Я не хочу сказать, что если в России есть даже специальный народный термин для
этого удовольствия, то у нас берут с заглотом на каждом шагу. Но и ничего
уникального в этом тоже нет. У нас берут с заглотом в Воркуте и Челябинске,
Алма-Ате и Норильске, в таежной сибирской Тюмени и в курортной Одессе.
Но самый потрясающий, действительно уникальный заглот я открыл в хабаровско
...Закладка в соц.сетях
