Жанр: Драма
РОССИЯ В ПОСТЕЛИ
...з кокона, и стал
теперь целовать в грудь, в живот, в плечи и в шею, и я почувствовала, как
возбуждаюсь, и сама потянулась целовать его.
Неожиданно он оказался на мне верхом - уже абсолютно голый.
Я не заметила, когда он успел снять свои плавки, я только почувствовала вдруг,
как он голым членом водит по моему животу, груди, шее. И не скрою - это было
приятно.
Я лежала с закрытыми глазами, солнце било сквозь распахнутое окне и оранжевым
окоемом дрожало в моих ресницах, и эта оранжевая пелена застилала мне глаза, но
я остро чувствовала всей кожей тела, как ласково гуляет по мне его член, кружит
по груди вокруг соска, упирается подмышку и щекочет шею. И каждое это
прикосновение вызывало озноб желания, и голова кружилась, и единственное, чего я
не понимала уплывающим сознанием, - это почему он до сих пор не снял с меня
трусики.
Тут я почувствовала, что он гладит своим членом мои губы. И я поняла, что он
хочет. Но как сказать ему, что я хочу совсем иное, что я приехала не для этого,
а для того, чтобы отдаться ему совсем, стать женщиной?
Как сказать это? "Сделай меня женщиной?" "Сними с меня трусики и сделай меня
женщиной" - так и сказать?
Пока я размышляла и думала, мои губы уже открылись сами собой и приняли его
член, и уже новая волна желания поднялась от низа моего живота и закружила мне
голову, и я стала привычно сосать.
Он стоял надо мной на четвереньках, упираясь головой в стенку, стонал от
наслаждения, а все мое голое тело пружинило от желания, и что-то влажное уже
исходило из меня к трусикам, и я думала, что может быть сейчас он остановится и
возьмется за меня с той стороны, но... в этот момент он кончил.
Я сглотнула сперму и навернувшиеся слезы обиды, а он устало улегся рядом со мной
и безучастно закурил.
Я лежала с закрытыми глазами, ощущая во рту вкус его спермы, а на лице следы от
размазанной слезами краски ресниц.
Он курил молча, не прикасаясь ко мне.
Зазвонил телефон. Он лениво сполз с постели, взял трубку. Лежа с закрытыми
глазами, я слышала, как он говорит в трубку:
- Алло... Привет, старик!... Замечательно!... Да нет, сразу!... О чем ты говоришь?!
Высший класс! Во сколько? В четыре репетиция? Но сейчас уже почти три часа! Нам
надо пожрать что-нибудь... Ну, хорошо, я понимаю, буду к четырем, надо - так надо!
Пока...
Он вернулся ко мне и сказал:
- Слушай, детка, лажа сплошная - позвонил помреж, в четыре репетиция. Извини, я
сейчас приготовлю что-нибудь поесть, и придется ехать. Яичницу будешь?
Я не отвечала. Я лежала каменная от обиды и злости.
Нетрудно было догадаться, что слова "Сразу!" и "Высший класс!" - это обо мне, и
что скорей никакой репетиции нет, а он просто хочет теперь отделаться от меня.
Не дождавшись от меня ответа, он ушел на кухню, и я слышала, как он возится там,
насвистывая какой-то мотив.
Я встала. Одела лифчик и смятое платье, утерла заплаканные глаза, взяла в руки
свои новенькие туфли на шпильках, и молча, не сказав ни слова, ушла из его
квартиры. Я не стала ждать лифта, а босая сбежала по лестнице вниз и только в
парадном надела туфли.
Пересекая двор, я слышала как он кричал из окна: "Оля! Ольга!"
Но я не повернулась на крик и ушла к метро.
Так закончилась моя первая попытка стать "настоящей женщиной".
Я возненавидела мужчин и целыми днями валялась в постели, читая какие-то
идиотские книжки.
Описывать все попытки нет смысла, главной закономерностью в них было одно -
взрослые, пожилые мужчины боятся или не умеют ломать целку у несовершеннолетних
и предпочитают просто тереться членом о лобок и губы влагалища, а когда
возбуждение доходит до предела и ты лежишь готовая на все и ждешь, что вот
сейчас этот горячий упругий предмет войдет в тебя, наконец, они или кончают тебе
на живот, дергаясь в конвульсиях, или суют в рот, или - или просто у них
опадает, и они говорят:
"Извини, детка, я сегодня очень устал на работе".
И ты носишься со своей девственностью, как с обузой, и уже ненавидишь всех
мужчин и себя заодно с ними.
А молодые ребята - с ними свои беды...
В ту пору моей сексуальной озабоченности в меня влюбился двадцатилетний парень -
высокий стройный брюнет с голубыми глазами и нежным ртом. Он учился в
университете, увлекался химией и биологией и часами рассказывал мне всякие
смешные истории из жизни ученых и про всякие научные опыты и эксперименты.
Постепенно он отвлек меня этими рассказами от всех других мужчин, мне было
интересно гулять с ним по московским набережным, есть мороженое в кафе, ходить в
кино, я стала как бы нормальной девчонкой, которая встречается с хорошим,
красивым, развитым и интересным парнем.
Но он не посягал на мою девственность.
Мы целовались с ним - да! И еще как целовались!
Поздно вечером, когда он провожал меня домой, мы каждый раз останавливались на
одном и том же месте - на заброшенном железнодорожном мосту - и начинали
целоваться. Это были сумасшедшие поцелуи - он, этот интеллигентный мальчик,
воспламенялся так быстро, что принимался тискать меня за все доступные и
малодоступные места с просто необузданной страстью. Он оголял мою грудь, забирая
ее целиком в рот, сосал, обкусывая соски острыми зубами, снова перебрасывался на
мою шею, лицо, губы, вталкивая язык мне в рот или забирая мой язык в себя и
сосал его, и опять переходил на грудь.
Это длилось по часу - я уже истекала влагой желания, я ощущала животом и ногами
его напряженный член, который терся об меня и вжимался в меня, я готова была
отдаться ему прямо здесь, на мосту, но он не пытался трахнуть меня, а, целуя
меня взасос, обсасывая грудь, бился об меня низом живота или вжимался им между
моими ногами, доводя нас обоих до изнеможения.
Усталые, разбитые, на подкашивающихся ногах мы приходили потом к подъезду моего
дома, и здесь, в подъезде, все начиналось сначала: мы начинали прощаться на
лестнице нежными поцелуями, но уже через минуту возбуждались оба и теряли
головы, и садились, а затем и ложились на ступеньки лестницы в подъезде, и он
опять оголял мою грудь и набрасывался на нее с новой силой и темпераментом.
Вставшим под брюками членом он вжимал меня в ступеньки лестницы с такой силой,
что у меня потом всю ночь болела спина, он елозил по мне, покрывал поцелуями
грудь, шею, плечи и снова грудь, и я опять истекала влагой так, что трусы
становились мокрыми, а он кончал, наконец, в свои трусы и брюки, и только после
этого мы расставались.
Я уходила домой на полусогнутых от усталости ногах, с мокрыми трусами и спиной,
исполосованной ступеньками лестницы.
На следующий вечер все начиналось сначала, и через неделю я уже готова была
отдаться ему где угодно - на мосту, на лестничной площадке, лишь бы освободиться
от накопившейся за все это время истомы.
Помню, днем я ходила как полувареная рыба, как сомнамбула, и только к вечеру
как-то отряхивалась, принимала душ и шла к нему на свиданье, и мы оба с трудом
дожидались темноты, чтобы начать целоваться и тискать друг друга на мосту.
И вдруг - какая удача! - бабушка на весь день уехала за город за грибами!
Через час после ее отъезда мой возлюбленный уже был у меня, и мы, даже не выпив
чаю, упали целоваться на диван. Я знала, что сейчас произойдет, наконец-то все
то, что и должно произойти, я уже даже перезрела для этого и потому разрешила
ему все и ждала, что он сейчас снимет с меня не только платье, но и трусики.
И он тоже понимал это, и решительно и властно снял с меня платье и лифчик, но до
трусиков дело еще не дошло - он бросился целовать мою грудь.
Стояло утро, комната была залита солнцем, и он первый раз целовал меня при
свете. Мы лежали на диване, тиская друг друга, он распалялся все больше и
больше, он уже сбросил с себя брюки, и теперь мы голые, в одних трусиках,
вжимались друг в друга, и эти прикосновения голого тела распалили его еще
больше, и я уже сама двумя указательными пальцами потянула с него трусы, и он
тут же понял меня и резко сбросил сначала мои трусы, а потом свои и уперся мне в
живот своим возбужденным членом, рыча от игры, целуя и обсасывая мою грудь.
Наступал главный, ответственный момент, я уже раздвинула ноги, и он лежал между
ними, но все не мог оторваться от моей груди, кусая то левую, то правую, и
вдруг, когда он подобрался как-то дугой и его член коснулся моих уже влажных от
истомы губ влагалища - вдруг пронзительная боль дернула меня и будто выключила
на миг сознание. Но боль не внизу живота, не от потери девственности.
Боль в груди.
Я схватилась рукой за левую грудь - кровь хлестала из нее, и откушенный сосок
висел на кожице. В припадке страсти он откусил мне сосок левой груди.
Мы оба вскочили в растерянности, не зная что делать.
- Йод! - закричал он. - Давай йодом намажем!.
- Дурак, это же больно, - плакала я, держа рукой оторванный сосок и прижимая его
к груди. Кровь заливала мне руку. - Одень мне халат!
Он набросил на меня халат, и я побежала к соседке, она работала медсестрой в
больнице. Но тети Клавы не было дома, там была только ее дочь, 17-летняя Сонька,
вялая, рыхлая и рыжая девчонка с веснушками на лице.
- Соня! - закричала я ей. - А где твоя мать?
- На работе, а что?
Я распахнула халат и увидела ужас у Сони на лице.
- У тебя сосок оторвался, - сказала она.
- "Оторвался!" Идиотка! Его откусили!
- Кто?
- Ну кто, кто! Володя! Что делать? Лучше скажи что делать?
- Володя? - изумилась Соня, она знала моего ухажера, и видела меня с ним. - А
как он туда попал?
- Куда попал? - переспросила я.
- Ну вот сюда, - она показала на мою грудь.
- Как он туда попал?!
Эта идиотка в свои семнадцать лет еще, наверно, не целовалась ни разу!
- Что делать? Что делать? Соня! У меня кровь течет.
- Нужно в больницу. Побежали.
- А что я там скажу? Не могу же я сказать, что Вовка мне грудь откусил!
- Скажем, что моя собака тебе откусила! - сообразила Соня.
И мы побежали в соседнюю больницу.
Соня плела там про свою собаку, с которой я якобы игралась и которая якобы
цапнула меня за грудь. Хирург сделал мне укол местного наркоза и пришил сосок на
место, и потом мне перевязали всю грудь через левое плечо и шею, и мы пошли с
Соней домой, но и по дороге она все спрашивала, недоумевая:
- А как он туда попал? Что ему там было надо?
- Отстань, Сонька, - отмахивалась я. - Ты все равно не поймешь!
- Но что ему там было нужно?
- Отстань, у меня голова кружится...
Проблема стать женщиной осталась нерешенной.
Глава V. ПРЕКРАСНЫЙ ХОЛОСТЯК.
Игорь Петрович Полесов был моим первым мужчиной, а я - его последней женщиной.
Но, рассказывая об Игоре Петровиче, нужно начинать не с меня. Я была его
ошибкой, а вот до меня...
Игорь Петрович жил замечательно. Высокий, стройный, 47 лет, с короткими седыми
волосами и тонкими чертами лица, голубые глаза и серый, под седину костюм,
должность руководителя группы в архитектурно-конструкторском институте,
однокомнатная квартира и собственный автомобиль "Москвич", свободный доступ в
Дом архитектора, ЦДРН и ресторан Дома художников - все это делало Игоря
Петровича завидным московским женихом для 30-40-летних советских дам.
Но Игорь Петрович избегал супружества. То есть, он довольно легко и охотно шел
на первые фазы сближения, однако голодным в любви и похотливым светским дамам из
ЦДРИ и Дома архитектора предпочитал простых и упитанных парикмахерш, бухгалтерш
и одиноких домовитых медсестер.
Здесь - он хорошо знал и проверил это на опыте - его ждал хороший домашний уход,
чистая постель, молчаливое обожание, жаркая любовь по ночам и горячий завтрак в
постели рано утром. И при этом никаких обязательств и никакой подконтрольности.
Позавтракав и побрившись, Игорь Петрович заводил свой "Москвич" и уезжал на
работу, а по вечерам играл в покер и бридж с приятелями - такими же, как он,
полусветскими холостяками, наведывался в Дом архитектора побаловаться бильярдом
и вкусным ужином в ресторане, а оттуда, как бы в порядке снисхождения, заезжал
ночевать к своей очередной Маше, Наташе или Зине.
Жизнь была прекрасна и только порой омрачалась некоторыми осложнениями, когда
Маша (или Наташа) после двух-трех месяцев связи начинала интересоваться "А где
ты был вчера?", вздыхать по ночам, плакать, требуя утешения и каких-то
определенных обещаний на вопрос: "Сколько это будет так продолжаться, ты меня
мучаешь, я жду тебя каждый вечер?!" и т. д.
Тут Игорь Петрович понимал, что Маша уже строит далеко идущие планы, что нажим
теперь будет усиливаться с каждым днем, и лучше кончать с этим раньше, а то
дальше будет еще хуже. И потому без скандалов, без всякий объяснений Игорь
Петрович, вздохнув про себя, рано утром поднимался из Машиной постели, забирал в
ванной свою зубную щетку и безопасную бритву и неслышно исчезал с Машиного
горизонта.
"Москвич" увозил его к новым приключениям и привычной легкой жизни столичного
ловеласа, а робкие или настойчивые телефонные звонки этих Маш редко заставали
его дома - очередная Зоя или Маша уже готова была принять его в свою одинокую
женскую постель с горячим завтраком по утрам и жарким обожанием ночью. Зубная
щетка и бритва помещались у нового зеркала в очередной ванной комнате, как знак
постоянства.
При всей этой куролесной жизни была у Игоря Петровича одна привязанность - дочка
Аленка. Аленка училась в десятом классе французской школы, жила с матерью,
переводчицей из Совинторга, и по воскресеньям встречалась с отцом.
С ее матерью Игорь Петрович разошелся лет двенадцать назад и, хотя исправно
платил алименты, несколько лет вообще не видел дочери, но затем Аленка выросла в
высокую, красивую, стильную девчонку, и Игорю Петровичу стало приятно появляться
с ней в Доме архитектора и ЦДРИ.
Мало кто знал, что это его дочь, большинство мужиков завистливо считало, что это
- его новая юная любовница. Игорю Петровичу льстило, когда он ловил на себе и
Аленке восхищенные взгляды потасканных светских львов-архитекторов и художников.
Они с Аленкой посмеивались над этим, обедая в ресторане ВТО или ЦДРИ. Аленка
доверительно рассказывала отцу всякие школьные истории, и они вместе строили
планы на следующее воскресенье - поездку в Архангельское на машине, лыжную
прогулку в парке или путешествие по Москве-реке в Ярославль на речном пароходе.
Аленка была с ним наивна, доверчива, но он видел, что ей тоже нравится проводить
время со стройным, светским, красивым отцом, ездить в машине, обедать в ЦДРИ и
путешествовать.
Однажды, во время разрыва с очередной Машей-парикмахершей, Игорь Петрович на
несколько дней (а точнее - ночей) оказался совершенно свободен, и в один из
таких вечеров его приятель-график повез его играть в покер в компанию своих
друзей.
При этом он рассказал о совершенно замечательном изобретении этих ребят - они
играли в покер одетые только до пояса, а в это время сидящие под столом возле
каждого стула бабы минетили, и называлась эта игра - покер с минетом. Девочки
стоили 25 рублей на всю ночь, по заказу могли показать и лесбийскую любовь, и
вообще, говорил приятель, у них там весело.
Приехали.
Покеристы оказались молодыми тридцатилетними художниками, никаких баб в их
мастерской не было, и в покер сели играть просто под коньяк с лимончиком. Но
через пару часов разговор сам собой перешел на женщин. Один из покеристов лениво
спросил у Игоря Петровича, как он насчет минета, не возражает ли.
Игорь Петрович не возражал, наоборот - приветствовал.
Девочек вызвали по телефону - один из хозяев мастерской позвонил какой-то Свете
и сказал, чтоб она собрала "всю дежурную команду, как обычно", и были тут к
"двадцати трем нуль-нуль".
После этого сели играть дальше, как ни в чем не бывало, а через полчаса прибыла
"дежурная команда" молоденьких минетчиц.
В их числе была дочка Игоря Петровича.
Еще когда из прихожей донесся до Игоря Петровича ее знакомый веселый голос, у
него защемило сердце, а когда он увидел ее в дверях, он встал и пошел к ней,
белый, как полотно. Он уже занес руку, чтобы дать ей по морде, но в этот момент
резкая боль в сердце оглушила сознание, и он упал на руки беспутной дочери.
Вызвали "скорую помощь" и Игоря Петровича отвезли в больницу.
Кардиограмма показала - микроинфаркт.
С тех пор Игорь Петрович не виделся с дочкой и знать о ней не хотел.
Врачи запретили пить, курить и - как минимум месяц - заниматься сексом.
Игорь Петрович, как все холостяки, старательно следил за своим здоровьем и
потому неукоснительно выполнял предписание.
Но жизнь его от этого стала скучной, и вообще он как-то поник, ссутулился и даже
боялся ездить на своей машине, предпочитая метро.
А время шло, наступила весна, а потом и лето.
Игорь Петрович понемногу оправился и даже рискнул заглянуть к одной из своих
парикмахерш. И тут он обнаружил две странные вещи - во-первых, сердце во время
полового акта работало прекрасно, а во-вторых, сам этот акт с тридцатилетней
пылкой парикмахершей был ему совершенно неинтересен.
Игоря Петровича потянуло на молоденьких девочек.
Какое- то мстительное чувство к дочери вдруг обратило его внимание на совсем
юных девочек, таких наивных с виду и таких распутных на самом деле. Какую бы
девчонку он ни закадрил в метро, пригласил в Дом архитектора на просмотр
иностранного фильма, в ресторан или просто покататься на машине, они легко
соглашались потом заехать к нему домой на "чашку чая" и -оказывались не
девочками.
Собственно, именно так он налетел и на меня.
С зажившей грудью и почти утихнувшей ненавистью ко всем мужчинам, я как-то утром
вышла из дома и увидела, как из соседнего подъезда вышел стройный мужчина с
короткой седой стрижкой, сел в свой "Москвич" и завел машину. Я встречала его и
раньше и видела его то в соседней прачечной, то в очереди за яблоками в овощном
киоске на углу. Но раньше, когда я еще не интересовалась мужчинами, я и на него
не обращала внимания - мало ли кто живет со мной по соседству!
А теперь мой глаз сразу все увидел - и стройного мужчину в модном, явно
импортном костюме, и его чистенькую сияющую машину.
Но я, конечно, тут же отвела глаза и независимой походкой двинулась к станции
метро. В тот же момент рядом со мной остановился его голубой "Москвич".
- Привет, соседка, - сказал мне в окошко машины Игорь Петрович. - Садись,
подвезу...
И правой рукой уже открыл дверцу машины. С секунду я глядела в его глаза, но в
них не было ничего, кроме честного желания услужить соседке. Как известно, самые
честные глаза - у жуликов и соблазнителей, но тогда я еще не знала об этом.
Я, почти не колеблясь, села на переднее сиденье.
- Далеко? - спросил он, трогая машину.
Я пожала плечами - мне было все равно.
- Я еду в бассейн, поплавать. Хочешь?
- Спасибо, нет. Я выйду возле метро.
- Как хочешь, - сказал он, и я пожалела, что отказалась, и спросила:
- А где вы плаваете?
- Да тут минутах в десяти езды - возле циркового училища есть закрытый бассейн,
по абонементам. Ты плавать умеешь?
Я усмехнулась - еще бы! И мне действительно до смерти захотелось поплавать: жара
стояла ужасная - конец августа.
- Умею. Но я без купальника, - сказала я.
- Ну, это мы купим, подумаешь! Я вчера премию получил. Ну, как? - он
притормаживал возле метро.
Мне, конечно, ужасно не хотелось выходить из машины и до смерти хотелось
поплавать.
- Не знаю... - сказала я нерешительно.
- Поехали! - сказал он и дал газ.
И весь этот день я провела с ним - сначала в бассейне, потом в ресторане ВДНХ,
потом в мастерской какого-то его приятеля-скульптора, который тут же предложил
мне позировать ему, потом - Дом архитектора, где я была впервые в жизни. Мы
посмотрели там какой-то польский фильм. Я видела, что Игорь Петрович охмуряет
меня, но мне это было приятно, к тому же он за весь день ни разу даже не
прикоснулся ко мне рукой, а вечером высадил меня в двух кварталах от нашего дома
и сказал:
- Лучше выйди здесь. А то соседи скажут, что я детей соблазняю. Позвони мне в
следующую субботу - может, за город съездим, на Клязьму, у моего приятеля катер
на Клязьме...
- Не знаю, - сказала я. - На той неделе в школе занятия начинаются...
Но еще до 1 сентября, то есть до начала занятий в школе, я была уже в его
квартире.
Конечно, мы пришли к нему не вместе, а, чтобы не видели нас соседи, я поднялась
к нему одна и вошла в уже приоткрытую дверь.
В квартире было чисто и красиво. Целая стена книг и чертежная доска у окна, а на
столе - ужин на двоих, грузинское вино и цветы.
Мы пили вино и болтали о пустяках, а потом он включил музыку и пригласил меня
танцевать. И только теперь он, наконец, обнял меня и поцеловал.
Прав Андрей, когда говорит, что в сексе нет возраста, - мне было приятно
целоваться с ним, хотя он был на тридцать с чем-то лет старше меня.
Мы танцевали губы в губы. В комнате был полумрак, только торшер горел в углу. Я
почувствовала, как Игорь Петрович осторожно взял двумя руками подол моего платья
и потянул его вверх - медленно-медленно, ожидая, наверно, что я буду
сопротивляться.
Но я не сопротивлялась. Я знала, что отдамся ему в этот вечер или в следующий. Я
уже привыкла к этой мысли, когда ждала очередного с ним свиданья, и
единственное, что я решила твердо за это время, - не делать ему минет, не терять
над собой контроль.
И вот он медленно, как бы вопросительно тянет подол моего платья вверх, а я
молчу, не сопротивляюсь, и он поднимает его все выше - до живота, до груди, и
наконец, мне приходится поднять руки, чтобы он снял с меня платье. И теперь я
танцую с ним в лифчике и трусиках, с закрытыми глазами.
Мы снова целуемся, волна желания прижимает мое тело к нему, я чувствую за его
брюками вставший член и слышу, как Игорь Петрович расстегивает пуговички моего
лифчика, а затем так же осторожно, двумя пальцами снимает с меня трусики.
И все это время мы не говорим ни слова, мы продолжаем танцевать, целуясь - он в
своем сером костюме, весь одет, а я - абсолютно голая, и мне - зябко, я
прижимаюсь к нему все больше, а он поднимает меня на руки и несет в постель, а
потом - выключает торшер.
Спустя минуту он голый лежит возле меня, обнимает, целует в губы, но не спешит,
и не кусается, как Володя, а нежно целует, мягко, и где-то в моих коленях - его
теплый напряженный член.
Я жду.
Я лежу с закрытыми глазами и жду, чувствуя, как от его поцелуев напрягаются
соски на груди, истома вытягивает ноги и влага подступает изнутри к моим срамным
губам.
Я жду и наконец - наконец! - он ложится на меня всем телом, его ноги раздвигают
мои ноги и его член тычется мне в лобок и ищет входа.
- Помоги мне, - говорит он негромко, но я лежу, не шевелясь, сжав мускулы
влагалища, потому что знаю, что сейчас будет очень больно - сколько я слышала об
этом и читала!
Наконец, его член упирается в губы моего влагалища как раз напротив входа, я
чувствую, как он жмет и как мускулы моего влагалища противятся этому вторжению.
- Ты что? Девочка? - говорит он удивленно.
Но я молчу.
- Вот так фокус! - говорит он удивленно и встает с постели и приносит нам два
бокала вина. - Слушай, давай выпьем! - говорит он. - Это надо отметить. Ты
знаешь, у меня есть дочь твоих лет, тоже в десятом классе. Но она уже не
девочка... я тебе как-нибудь потом расскажу. У меня из-за нее был инфаркт. Ну
ладно, наплевать, давай выпьем. Ты мне нравишься, знаешь...
Я боялась, что сейчас он попросит меня сделать ему минет или вообще отправит
домой, но он выпил со мной, поцеловал меня в губы и ушел в ванную, а спустя
минуту вернулся с кремом "Нивея" в руках и сказал:
- Хорошо. Раз ты этого хочешь, мы сейчас все сделаем по науке. Ну-ка, возьми
крем и смажь мне вот здесь, головку. Смелей, так тебе не будет больно, вот
увидишь.
Я удивилась, но послушалась.
Смазала кремом головку его члена, а он, как доктор, который заговаривает
пациенту зубы во время операции, говорил с легкой улыбкой в голосе:
- Понимаешь, ничего не получится, пока ты боишься. Но теперь тебе не будет
больно, поверь. Ну-ка ложись. Ложись, расслабься, раздвинь ножки. Вот так. И еще
расслабься, больше...
Я чувствовала, как головка его члена мягко вошла в меня, раздвинув мускулы, и
тут же больно нажала на что-то - так больно, что я застонала, уходя ягодицами
из-под его члена, да он и сам уже вытащил его, ко, налегая на меня всем телом,
говорил:
- Ничего, ничего. Больно только секунду, и все. Теперь уже не будет больно,
смотри. Вот смотри: я вот так осторожно вхожу, тебе приятно, правда? Вот видишь,
не больно, только ты чуть-чуть расслабься...
И вдруг острая резкая боль пронзила мне живот - это он с силой пробил во мне
что-то. Я дернулась, вскрикнула, слезы брызнули из глаз от боли, но он прижал
меня всем телом к постели, и я чувствовала, что в меня, глубоко-глубоко вошло
что-то чужое, толстое и разламывает мне ноги и внутренности.
- Все, - сказал он. - Вот и все. Ну, чуть-чуть было больно, зато теперь всю
жизнь будет приятно. Вот так, смотри... - и я почувствовала, как этот чужой
предмет шевелится во мне, медленно движется из меня, а потом так же медленно
вдвигается обратно - теплый и живой.
И это действительно стало даже приятно - обнимать своей плотью другую плоть и
чувствовать в своем себе чужое тело. Но тут Игорь Петрович вдруг резко вытащил
свой член из меня и кончил мне на живот, скрипя зубами и дергаясь от конвульсий
эрекции.
А я не ощущала еще ничего, кроме тупой боли в глубине влагалища.
- Пойди в ванную, - сказал мне Игорь Петрович.
Я взглянула на себя - весь живот был в моей крови, смешанной с белой спермой
Игоря Петровича, и мокрая от крови простыня прилипала к моим ягодицам.
Я испуганно вскочила, метнулась в ванную и, обмыв себя под душем, стала
проверять пальцем, не идет ли оттуда кровь, но кровотечение уже остановилось
само собой, и только легкая саднящая боль еще сидела во мне и еще - ощущение
новизны в мускулах влагалища, как будто там что-то сдвинулось.
Набросив халат Игоря Петровича, я вернулась в комнату. Постель была уже
застелена свежей чистой простыней, рядом, на тумбочке, стояло два бокала вина, и
Игорь Петрович, уже одетый в брюки и рубашку, посмотрел на меня вопросительно и
с
...Закладка в соц.сетях
