Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
... и птицы соловецкие еще не вымерли, не
перестреляны, не изгнаны, даже не напуганы — еще и в 28-м году зайцы
доверчивым выводком выходят к самой обочине дороги и с любопытством следят,
как ведут арестантов на Анзер.
Как же случилось, что зайцев не перестреляли? Объясняют новичку: зверюшки
и птицы потому не боятся здесь, что есть приказ ГПУ: "[патроны беречь!] Ни
одного выстрела [иначе, как по заключённому!]"
Итак, все страхи были шуткой! Но — "Разойдись! Разойдись!" — кричат
среди бела дня на кремлёвском дворе, густом как Невский, — трое молодых
людей, хлыщеватых, с лицами наркоманов (передний не дрыном, но стеком
разгоняет толпу заключённых) быстро под руки волокут опавшего, с обмякшими
ногами и руками человека в одном белье — страшно увидеть его [стекающее]
как жидкость лицо! — волокут [под колокольню]. (Вон туда под арку, в ту
низенькую дверь, она — в основании колокольни.) В эту маленькую дверь его
втискивают и в затылок стреляют — там дальше крутые ступеньки вниз, он
свалится, и даже можно 7-8 человек набить, а потом присылают вытянуть трупы
и наряжают женщин (матери и жены ушедших в Константинополь; верующие, не
уступившие веры и не давшие оторвать от неё детей) — помыть ступени. *(15)
Что ж, нельзя было ночью, тихо? А зачем же тихо? — тогда и пуля
пропадает зря. В дневной густоте пуля имеет воспитательное значение. Она
сражает как бы десяток за раз.
Расстреливали и иначе — прямо на Онуфриевском кладбище, за женбараком
(бывшим странноприимным домом для богомолок) — и та дорога мимо женбарака
так и называлась [расстрельной]. Можно было видеть, как зимою по снегу там
ведут человека босиком в одном белье (это не для пытки! это чтоб не пропала
обувь и обмундирование!) с руками, связанными проволокою за спиной *(16) --
а осужденный гордо, прямо держится и одними губами, без помощи рук, курит
последнюю в жизни папиросу. (По этой манере узнают офицера. Тут ведь люди,
прошедшие семь лет фронтов. Тут мальчишка 18-летний, сын историка В. А.
Потто, на вопрос нарядчика о профессии пожимает плечами: "Пулемётчик". По
юности лет и в жаре гражданской войны он не успел приобрести другой.)
Фантастический мир! Это сходится так иногда. Многое в истории
повторяется, но бывают совсем неповторимые сочетания, короткие по времени, и
по месту. Таков наш НЭП. Таковы и ранние Соловки.
Очень малое число чекистов (да и то, может быть, полуштрафных), всего
20-40 человек приехали сюда, чтобы держать в повиновении тысячи, многие
тысячи. (Сперва ждали меньше, но Москва слала, слала, слала. За первые
полгода, к декабрю 1923 г., уже собралось больше 2000 заключённых. А в 1928
г. в одной только 13-й роте (роте общих работ) крайний в строю при расчёте
отвечал: "376-й! Строй по десяти!" — значит, 3760 человек, и такая ж
крупная была 12-я рота, а еще больше "17-я рота" — общие кладбищенские ямы.
А кроме Кремля были уже командировки — Савватиево, Филимоново, Муксалма,
Троицкая, "Зайчики" (Заяцкие острова). К 1928 г. было тысяч около
шестидесяти). И сколько среди них "пулемётчиков", многолетних природных
вояк? А с 1926-го уже валили и матёрые уголовники всех сортов. И как же
удержать их, чтоб они не восстали?
Только [[ужасом]]! Только Секиркой! жердочками! комарами! проволо'чкой по
пням! дневными расстрелами! Москва гонит этапы, не считаясь с местными
силами, — но Москва ж и не ограничивает своих чекистов никакими фальшивыми
правилами: всё, что сделано для порядка — то сделано, и ни один прокурор
действительно никогда не ступит на соловецкую землю.
А второе — накидка газовая со стеклярусом: эра равенства — и Новые
Соловки! Самоохрана заключённых! Самонаблюдение! Самоконтроль! Ротные,
взводные, отделённые — все из своей среды. И самодеятельность, и
саморазвлечение!
А под ужасом и под стеклярусом — какие люди? кто? Исконные аристократы.
Кадровые военные. Философы. Учёные. Художники. Артисты. Лицеисты. *(17) По
воспитанию, по традициям — слишком горды, чтобы показать подавленность или
страх, чтобы выть, чтобы жаловаться на судьбу даже друзьям. Признак хорошего
тона — всё с улыбкой, даже идя на расстрел. Будто вся эта полярная ревущая
морем тюрьма — небольшое недоразумение на пикнике. Шутить. Высмеивать
тюремщиков.
Вот и Слон на деньгах и на клумбе. Вот и козёл вместо коня. И если уж 7-я
рота артистическая, то ротный у неё — Кунст. Если Берри-Ягода — то
начальник ягодосушилки. Вот и шутки над простофилями, цензорами журнала. Вот
и песенки. Ходит и посмеивается Георгий Михайлович Осоргин: "Comment vous
portez-vous *(18) на этом острову'?" — "А` lager comme a' lager". -(Вот эти
шуточки, эта подчёркнутая независимость аристократического духа — они-то
больше всего и раздражают полузверячих соловецких тюремщиков. И однажды
Осоргин назначен к расстрелу. И в этот самый день сошла на соловецкую
пристань его молодая (он и сам моложе сорока) жена! И Осоргин просит
тюремщиков: не омрачать жене свидания. Он обещает, что не даст ей
задержаться долее трёх дней, и как только она уедет — пусть его
расстреляют. И вот что' значит это самообладание, которое за анафемой
аристократии забыли мы, скулящие от каждой мелкой беды и каждой мелкой боли:
три дня непрерывно с женой — и не дать ей догадаться! Ни в одной фразе не
намекнуть! не дать тону упасть! не дать омрачиться глазам! Лишь один раз
(жена жива и вспоминает теперь), когда гуляли вдоль Святого озера, она
обернулась и увидела, как муж взялся за голову с мукой. — "Что с тобой?" --
"Ничего", — прояснился он тут же. Она могла еще остаться — он упросил её
уехать. Когда пароход отходил от пристани — он уже раздевался к расстрелу.)
Но ведь кто-то же и подарил им эти три дня. Эти три осоргинских дня, как
и другие случаи, показывают, насколько соловецкий режим еще не стянулся
панцырем системы. Такое впечатление, что [воздух] Соловков странно смешивал
в себе уже крайнюю жестокость с почти еще добродушным непониманием: к чему
это всё идёт? какие соловецкие черты становятся зародышами великого
Архипелага, а каким суждено на первом взросте и засохнуть? Всё-таки не было
еще у соловчан общего твёрдого такого убеждения, что вот зажжены печи
полярного Освенцима и топки его открыты для всех, привезённых однажды сюда.
(А ведь было-то так!..) Тут сбивало еще, что сроки у всех были больно
коротки: редко десять лет, и пять не так часто, а то всё три да три. Еще не
понималась эта кошачья игра закона: придавить и выпустить, придавить и
выпустить. И это патриархальное непонимание — к чему всё идёт? — не могло
остаться совсем без влияния и на охранников из заключённых, и может быть
слегка и на тюремщиков.
Как ни чётки были строки всюду выставленного, объявленного, не
скрываемого классового учения о том, что только уничтожение есть заслуженный
удел врага, — но этого уничтожения каждого конкретного двуногого человека,
имеющего волосы, глаза, рот, шею, плечи — всё-таки нельзя было себе
представить. Можно было поверить, что уничтожаются [классы], но [люди] из
этих классов вроде должны были бы остаться?.. Перед глазами русских людей,
выросших в других, великодушных и расплывчатых понятиях, как перед плохо
подобранными очками, строки жестокого учения никак не прочитывались в
точности. Недавно, кажется прошли месяцы и годы открыто объявленного
террора, — а всё-таки нельзя было поверить!
Сюда, на первые острова Архипелага, передалась и неустойчивость тех
пёстрых лет, середины 20-х годов, когда и по всей стране еще плохо
понималось: всё ли уже запрещено? или напротив, только теперь-то и начнёт
разрешаться? Еще так верила Русь в восторженные фразы! — и только немногие
сумрачные головы уже разочли и знали, когда и как это будет всё перешиблено.
Повреждены пожаром купола — а кладка вечная... Земля, возделанная на
краю света — и вот разоряемая. Изменчивый цвет беспокойного моря. Тихие
озёра. Доверчивые животные. Беспощадные люди. И к Бискайскому заливу улетают
на зиму альбатросы со всеми тайнами первого острова Архипелага. Но не
расскажут на беспечных пляжах, но никому в Европе не расскажут.
Фантастический мир... И одна из главных недолговечных фантазий: управляют
лагерной жизнью — белогвардейцы! Так что Курилко был — неслучаен.
Это вот как. Во всём Кремле — единственный вольный чекист: дежурный по
лагерю. Караулы у ворот (вышек нет), наблюдательные засады по островам и
поимка беглецов — у охраны. В охрану кроме вольных набираются бытовые
убийцы, фальшивомонетчики, другие уголовники (но не воры). Но кому
заниматься всей внутренней организацией, кому вести Адмчасть, кто будут
ротные и отделенные? Не священники же, не сектанты, не нэпманы, не учёные да
и не студенты (студентов не так мало здесь, а студенческая фуражка на голове
соловчанина — это вызов, дерзость, заметка и заявка на расстрел). Это лучше
всего смогли бы бывшие военные. А какие ж тут военные, если не белые
офицеры?
Так — без сговора и вряд ли по стройному замыслу — складывается
соловецкое сотрудничество чекистов и белогвардейцев!
Где же принципиальность тех и других? Удивительно? Поразительно? --
только тому удивительно, кто привык к анализу классово-социальному и не
умеет иначе. Но тому аналисту всё на свете удивительно, ибо никогда не
вливаются мир и человек в его заранее подставленные желобочки.
А соловецкие тюремщики и чёрта возьмут на службу, раз не дают им красных
штатов. Положено: заключённым самоконтролироваться (самоугнетаться). И кому
ж тут лучше поручить?
А вечным офицерам, "военным косточкам" — ну как не взять организацию
хоть и лагерной жизни (лагерного угнетения) в свои руки? Ну как подчиниться
и смотреть, что кто-то возьмётся неумеючи и шалопутно? Что погоны делают с
человеческим сердцем — мы уже в этой книге толковали. (Вот погодите, придёт
время и красных командиров сажать — и как повалят в самоохрану, как за этой
вертухайской винтовкой потянутся, лишь бы доверили!.. Я писал уже: а кликни
Малюта Скуратов нас?..). Ну, и такое должно было быть у белогвардейцев: а-а,
всё равно пропали, и [всё пропало], так и море по колено! И еще такое: "чем
хуже, тем лучше", поможем вам обуютить такие зверские Соловки, каких в
[нашей] России сроду не бывало — пусть о вас слава дурная идёт. И такое:
наши все согласились, а я что — поп, чтобы на склад бухгалтером?
И всё же главная соловецкая фантазия еще не в том была, а: заняв Адмчасть
Соловков, белогвардейцы стали [бороться] с чекистами! Ваш, де лагерь --
снаружи, а наш — внутри. И кому где работать, и кого куда отправить — это
Адмчасти дело. Мы наружу не лезем, а вы не лезьте к нам.
Как бы не так! — именно внутри-то и должен быть лагерь весь прослоён
стукачами Информационно-Следственной Части! Это была первая и грозная сила в
лагере — ИСЧ. (И оперуполномоченные тоже были — из заключённых, вот венец
[самонаблюдения!]) И с ней-то взялась бороться белогвардейская АЧ! Все
другие [[части]] — Культурно-Воспитательная, Санитарная, которые столько
будут значить в дальнейших лагерях, тут были хилы и жалки. Прозябала и
ЭкономЧасть во главе с Н. Френкелем — заведывала "торговлей" с внешним
миром и несуществующей "промышленностью"; еще не прометились пути её
восхода. Две силы боролись — ИСЧ и АЧ. Это с Кемперпункта начиналось: к
отделённому подошел новоприбывший поэт Ал. Ярославский и зашептал ему на
ухо. Отделённый, отчеканивая слова по-военному, рявкнул: "Был [тайным] --
станешь [явным!]"
У Информационно-Следственной Части — Секирка, карцеры, доносы, личные
дела заключённых, от них зависели и досрочные освобождения и расстрелы, у
них — цензура писем и посылок. У Адмчасти — назначения на работу,
перемещения по острову и этапы.
Адмчасть выявляла стукачей для отправки их на этап. Стукачей ловили, они
убегали, прятались в помещении ИСЧ, их настигали и там, взламывали комнаты
ИСЧ, выволакивали и тащили на этап. *(19)
(Их отправляли на Кондостров, на лесозаготовки. Фантастичность
продолжалась и там: разоблаченные и потерянные выпускали на Кондострове
стенгазету "Стукач" и с печальным юмором "разоблачали" друг друга дальше --
уже в "задроченности" и др.)
Тогда ИСЧ заводила [дела] на старателей Адмчасти, увеличивала им срок,
отправляла на Секирку. Но осложнялась её деятельность тем, что обнаруженный
сексот по истолкованию тех лет (ст. 121 УК: "разглашение... должностным
лицом сведений, не подлежащих оглашению" — и независимо от того, по его ли
намерению это разглашение произошло, и насколько он [должностное]) считался
преступником — и не могла уже ИСЧ защищать и выручать провалившихся
стукачей. Попался — сам и виноват. Кондостров был почти узаконен.
Вершиной "военных действий" между ИСЧ и АЧ был случай в 1927 г., когда
белогвардейцы ворвались в ИСЧ, взломали несгораемый шкаф, оттуда изъяли и
огласили полные списки стукачей — отныне потерянных преступников! Затем с
каждым годом Адмчасть слабела: бывших офицеров становилось всё меньше, а всё
больше уголовников ставилось туда (например "чубаровцы" — по нашумевшему
ленинградскому процессу насильников). И постепенно была одолена.
Да с 30-х годов начиналась и новая лагерная эра, когда и Соловки уже
стали не Соловки, а рядовой "исправительно-трудовой лагерь". Всходила чёрная
звезда идеолога этой эры Нафталия Френкеля, и стала высшим законом
Архипелага его формула:
"От заключённого нам надо взять всё в первые три месяца — а потом он нам
не нужен!"
Да где ж те Савватий с Германом и Зосимой? Да кто ж это придумал — жить
под Полярным Кругом, где скот не водится, рыба не ловится, хлеб и овощи не
растут?
О, мастера по разорению цветущей земли! Чтобы так быстро — за год, за
два — привести образцовое монастырское хозяйство в полный и необратимый
упадок! Как же это удалось? Грабили и вывозили? Или доконали всё на месте? И
тысячи имея незанятых рук — ничего не уметь добыть из земли!
Только вольным — молоко, сметана, да свежее мясо, да отменная капуста
отца Мефодия. А заключённым — гнилая треска, солёная или сушеная; худая
баланда с перловой или пшенной крупой без картошки, никогда ни щей, ни
борщей. И вот — цынга, и даже "канцелярские роты" в нарывах, а уж
[общие]... С дальних командировок возвращаются "этапы на карачках" (так и
ползут от пристани на четырёх ногах).
Из денежных (из дому) переводов можно использовать в месяц 9 рублей --
есть ларёк в Часовне Германа.
А посылка — в месяц одна, её вскрывает ИСЧ, и если не дашь им взятки,
объявят, что многое из присланного тебе [не положено], например крупа. В
Никольской церкви и в Успенском соборе растут нары — до четырёхэтажных. Не
просторней живёт 13-я рота у Преображенского собора в примыкающем корпусе.
Вот у этого входа представьте стиснутую толпу: три с половиной тысячи валят
к себе, возвращаясь с работы. В кубовую за кипятком — очереди по часу. По
субботам вечерние проверки затягиваются глубоко в ночь (как прежние
богослужения...)
За санитарией, конечно, очень следят: насильственно стригут волосы и
обривают бороды (так же и всем священникам сряду). Еще — обрезают полы у
длинной одежды (особенно у ряс), ибо в них-то главная зараза. (У чекистов --
шинели до земли). Правда, зимою никак не выбраться в баню с ротных нар тем
больным и старым, кто сидит в белье и в мешках, вши их одолевают. (Мёртвых
прячут под нары, чтобы получить на них лишнюю пайку — хотя это и невыгодно
живым: с холодеющего трупа вши переползают на теплых, оставшихся). В Кремле
есть плохая санчасть с плохой больницей, а в глуби Соловков — никакой
медицины.
(Исключение только — Голгофско-Распятский скит на Анзере, штрафная
командировка, где лечат... убийством. Там, в Голгофской церкви, лежат и
умирают от бескормицы, от жестокостей — и ослабевшие священники, и
сифилитики, и престарелые инвалиды и молодые урки. По просьбе умирающих и
чтоб облегчить свою задачу, тамошний голгофский врач даёт безнадежным
стрихнин, зимой бородатые трупы в одном белье подолгу задерживаются в
церкви. Потом их ставят в притворе, прислоня к стене — так они меньше
занимают места. А вынеся наружу — сталкивают вниз с Голгофской горы.) *(20)
Как-то вспыхнула в Кеми эпидемия тифа (год 1928-й), и 60% вымерло там, но
перекинулся тиф и на Большой Соловецкий остров, здесь в нетопленном
"театральном" зале валялись сотни тифозных одновременно. И сотни ушли на
кладбище. (Чтоб не спутать учёт, писали нарядчики фамилию каждому на руке --
и выздоравливающие менялись сроками с мертвецами — краткосрочниками,
переписывали на свою руку.) А в 1929-м, когда многими тысячами пригнали
"басмачей" — они привезли с собой такую эпидемию, что чёрные бляшки
образовывались на теле, и неизбежно человек умирал. То не могла быть чума
или оспа, как предполагали соловчане, потому что те две болезни уже
полностью были побеждены в Советской Республике, — а назвали болезнь
"азиатским тифом". Лечить её не умели, искореняли же так: если в камере один
заболевал, то всех запирали, не выпускали, и лишь пищу им туда подавали --
пока не вымирали все.
Какой бы научный интерес был нам установить, что Архипелаг еще не понял
себя в Соловках, что дитя еще не угадывало своего норова! И потом бы
проследить, как постепенно этот норов проявлялся. Увы, не так! Хотя не у
кого было учиться, хотя не с кого брать пример, и кажется наследственности
не было, — но Архипелаг быстро узнал и проявил свой будущий характер.
Так многое из будущего опыта уже было найдено на Соловках! Уже был термин
"вытащить с общих работ". Все спали на нарах, а кто-то уже и на топчанах;
целые роты в храме, а кто — по двадцать человек в комнате, а кто-то и по
четыре-по пять. Уже кто-то знал своё право: оглядеть новый женский этап и
выбрать себе женщину (на тысячи мужчин их было сотни полторы-две, потом
больше). Уже была и борьба за тёплые места ухватками подобострастия и
предательства. Уже снимали [контриков] с канцелярских должностей — и опять
возвращали, потому что уголовники только путали. Уже сгущался лагерный
воздух от постоянных зловещих слухов. Уже становилось высшим правилом
поведения: никому не доверяй! (Это вытесняло и вымораживало прекраснодушие
Серебряного Века.)
Тоже и вольные стали входить в сладость лагерной обстановки, раскушивать
её. Вольные семьи получали право на даровых кухарок от лагеря, всегда могли
затребовать в дом дровокола, прачку, портниху, парикмахера. Эйхманс выстроил
себе приполярную виллу. Широко размахнулся и Потемкин — бывший драгунский
вахмистр, потом коммунист, чекист и вот начальник Кемперпункта. В Кеми он
открыл ресторан, оркестранты его были консерваторцы, официантки — в
шелковых платьях. Приезжие товарищи из ГУЛага, из карточной Москвы, могли
здесь роскошно пировать в начале 30-х годов, к столу подавала им княгиня
Шаховская, а счёт подавался условный, копеек на тридцать, остальное за счёт
лагеря.
Да соловецкий Кремль — это ж еще и не все Соловки, это еще самое
льготное место. Подлинные Соловки — даже не по скитам (где после увезённых
социалистов учредились рабочие командировки), а — на лесоразработках, на
дальних промыслах. Но именно о тех дальних глухих местах сейчас труднее
всего что-нибудь узнать, потому что именно ТЕ-то люди и не сохранились.
Известно, что уже тогда: осенью не давали просушиваться; зимой по глубоким
снегам не одевали, не обували; а долгота рабочего дня определялась [уроком]
— кончался день рабочий тогда, когда выполнен урок, а если не выполнен, то
и не было возврата под крышу. И тогда уже "открывали" новые командировки
тем, что по несколько сот человек посылали в никак не подготовленные
необитаемые места.
Но, кажется, первые годы Соловков и рабочий гон и заданье надрывных
[уроков] вспыхивали порывами, в переходящей злости, они еще не стали
стискивающей [системой], на них еще не оперлась экономика страны, не
утвердились пятилетки. Первые годы у СЛОНа, видимо, не было твёрдого
внешнего хозяйственного плана, да и не очень учитывалось, как много
человеко-дней уходит на работы по самому лагерю. Потому с такой лёгкостью
вдруг могли сменить осмысленные хозяйственные работы на наказания:
переливать воду из проруби в прорубь, перетаскивать брёвна с одного места на
другое и назад. В этом была жестокость, да, но и патриархальность. Когда же
рабочий гон становится продуманной [системой], тогда обливание водой на
морозе и выставление на пеньки под комаров оказывается уже избыточным,
лишней тратой палаческих сил.
Есть такая официальная цифра: до 1929 года по РСФСР было "охвачено"
трудом лишь от 34 до 41% всех заключённых *(21) (да иначе и не могло быть
при безработице в стране). Непонятно, входит ли сюда также и хозяйственный
труд по обслуживанию самого лагеря или это только "внешний" труд. Но для
оставшихся 60-65% заключённых не хватит и хозяйственного. Соотношение это не
могло не проявиться также и на Соловках. Определенно, что все 20-е годы там
было немало заключённых, не получивших никакой постоянной работы (отчасти
из-за раздетости) или занявших весьма условную должность.
Тот первый год той первой пятилетки, тряхнувший всю страну, тряхнул и
Соловки. Новый (к 1930 году) начальник УСЛОНа Ногтев (тот самый начальник
Савватиевского скита, который расстреливал социалистов) под "шепот удивления
в изумлённом зале" докладывал [вольняшкам] города Кеми такие цифры: "не
считая собственных лесоразработок УСЛОНа, растущих совершенно
исключительными темпами", УСЛОН только по "внешним" заказам ЖелЛеса и
КарелЛеса заготовлял: в 1926 г. — на 63 тыс. рублей, в 1929-м — на 2 млн
355 тыс (в 37 раз!), в 1930-м еще втрое. Дорожное строительство по
Карело-Мурманскому краю в 1926 г. выполнено на 105 тыс. руб., в 1930 г. --
на 6 млн. — в 57 раз больше! *(22)
Так оканчивались прежние глухие Соловки, где не знали, как извести
заключённых. [Труд-чародей] приходил на помощь!
Через Кемперпункт Соловки создались, через Кемперпункт же они, пройдя
созревание, стали с конца 20-х годов распространяться назад, на материк. И
самое тяжелое, что могло выпасть теперь заключённому, были эти материковые
командировки. Раньше Соловки имели на материке только Сороку да Сумский
посад — прибрежные монастырские владения. Теперь раздувшийся СЛОН забыл
монастырские границы.
От Кеми на запад по болотам заключённые стали прокладывать грунтовый
Кемь-Ухтинский тракт, "считавшийся когда-то почти неосуществимым". *(23)
Летом тонули, зимой коченели. Этого тракта соловчане боялись панически, и
долго рокотала над кремлевским двором угроза: "Что?? [На Ухту] захотел?"
Второй подобный тракт повели Парандовский (от Медвежегорска). На этой
прокладке чекист Гашидзе приказывал закладывать в скалу взрывчатку, на скалу
посылал [каэров] и в бинокль смотрел, как они взрываются.
Рассказывают, что в декабре 1928 на Красной Горке (Карелия) заключённых в
наказание (невыполнен урок) оставили ночевать в лесу — и 150 человек
замёрзло насмерть. Это — обычный соловецкий приём, тут не усумнишься.
Труднее поверить другому рассказу: что на Кемь-Ухтинском тракте близ
местечка Кут в феврале 1929 г. роту заключённых около ста человек ЗА
НЕВЫПОЛНЕНИЕ НОРМЫ ЗАГНАЛИ НА КОСТ-Р — И ОНИ СГОРЕЛИ!
Об этом мне рассказал всего один только человек, близко бывший: профессор
Д. П. Каллистов, старый соловчанин, умерший недавно. Да, пересекающихся
показаний я об этом не собрал (как, может, и никто уже не соберет — и о
многом не соберут, даже и по одному показанию). Но те, кто морозят людей и
взрывают людей — почему не могут их сжечь? Потому, что здесь труднее
техника?
Предпочитающие верить не людям живым, а типографским буквам, пусть
прочтут о прокладке дороги тем же УСЛОНом, такими же зэками в том же году,
только на Кольском полуострове:
"С большими трудностями провели грунтовую дорогу по долине р. Белой по
берегу озера Вудъярв до горы Кукисвумчорр (Аппатиты) на протяжении 27 км,
устилая болота... — чем, вы думаете, [устилая?] так и просится само на
язык, правда? но не на бумагу... — ...брёвнами и песчаными насыпями,
выравнивая капризные рельефы осыпающихся склонов каменистых гор." Затем
УСЛОН построил там и железную дорогу — "11 километров за один зимний
месяц... — (а почему за месяц? а почему до лета нельзя было отложить?) --
... Задание казалось невыполнимым. 300.000 кубов земляных работ — (за
Полярным Кругом! зимой! — то разве земля? то хуже всякого гранита!) --
должны были быть выполнены исключительно ручной силой — киркой, ломом и
лопатой. — (А рукавицы хоть были?..) — Многочисленные мосты задерживали
развитие работ. Круглые сутки в три смены, прорезая полярную ночь светом
керосиново-калильных фонарей, прорубая просеки в ельниках, выкорчёвывая пни,
в мятели, заносящие дорогу снегом выше человеческого роста..." *(24)
Перечитайте. Теперь зажмурьтесь. Теперь представьте: вы, беспомощный
горожанин, воздыхатель по Чехову — в этот ад ледяной
...Закладка в соц.сетях
