Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...ами они или их
подручные подкладывались к такому и с участием расспрашивали, а он не ведая,
что краткосрочник не должен на пересылке ничего о себе открывать,
рассказывал простодушно, что зовут его, допустим, Василий Парфёныч Еврашкин,
года он с 1913-го, жил в Семидубье и родился там. А срок — один год, по
109-й, халатность. Потом этот Еврашкин спал, а может и не спал, но такой в
камере стоял гул, а у кормушки отпахнувшейся такая теснота, что нельзя было
пробиться к ней и услышать, как за нею в коридоре быстро бормочут список
фамилий на этап. Какие-то фамилии перекрикивали потом от дверей в камеру, но
Еврашкина не выкрикнули, потому что едва эту фамилию назвали в коридоре,
урка угодливо (они умеют, когда надо) сунул туда свою ряжку и быстро тихо
ответил "Василий Парфёныч, 1913-го года, село Семидубье, 109-я, один год" --
и побежал за вещами. Подлинный Еврашкин зевнул, лег на нары и терпеливо ждал
вызова на завтра, и через неделю, и через месяц, а потом осмелился
беспокоить корпусного: почему ж его не берут на этап? (А какого-то Звягу
каждый день по всем камерам выкликают.) И когда еще через месяц или полгода
удосужатся всех прочесать перекличкой по ДЕЛАМ, то останется одно дело
Звяги, рецедивиста, двойное убийство и грабеж магазина, 10 лет, — и один
робкий арестантик, который выдаёт себя за Еврашки фотокарточке ничего не
разберешь, а есть он Звяга и запрятать его надо в штрафной Ивдельлаг — а
иначе надо признаваться, что пересылка ошиблась. (А того Еврашкина, которого
послали на этап, сейчас и не узнаешь — куда, списков не осталось. Да он с
годичным сроком попал на сельхозкомандировку, расконвоирован, имел зачёты
три дня за один или сбежал — и уже давно дома, или верней сидит в тюрьме по
новому сроку.) — Попадались чудаки и такие, которые свои малые сроки
ПРОДАВАЛИ за один-два килограмма сала. Рассчитывали, что потом всё равно
разберутся и личность их удостоверят. Отчасти и верно. *(12)
В годы, когда арестантские [дела] не имели конечных назначений, пересылки
превратились в невольничьи рынки. Желанные гости на пересылках стали
[покупатели], слово это всё чаще слышалось в коридорах и камерах безо всякой
усмешки. Как везде в промышленности неусидно стало ждать, что пришлют по
разверстке из центра, а надобно засылать своих толкачей и дёргателей, так и
в ГУЛаге: туземцы на островах вымирали; хоть и не стоили ни рубля, а в счёт
шли, и надо было самим озаботиться их привозить, чтобы не падал план.
Покупатели должны были быть люди сметчивые, глазастые, хорошо смотреть, что
берут, и не давать насовать им в числе голов — доходяг и инвалидов. Это
были худые покупатели, кто этап отбирал себе по папкам, а купцы
добросовестные требовали прогонять перед ними [товар] живьём и гольём. Так и
говорилось без улыбки — [товар]. "Ну, какой товар привезли?" — спросил
покупатель на бутырском вокзале, увидев и рассматривая по статьям
семнадцатилетнюю Иру Калину.
Человеческая природа если и меняется, то не на много быстрей, чем
геологический облик Земли. И то чувство любопытства, смакования и
примеривания, которое ощущали двадцать пять веков назад работорговцы на
рынке рабынь, конечно владело и гулаговскими чиновниками в Усманской тюрьме
в 1947-м году, когда они, десятка два мужчин в форме МВД, уселись за
несколько столов, покрытых простынями (это для важности, иначе всё-таки
неудобно), а заключённые женщины все раздевались в соседнем боксе и
обнаженными и босыми должны были проходить перед ними, поворачиваться,
останавливаться, отвечать на вопросы. "Руки опусти!" — указывали тем, кто
принимал защитные положения античных статуй (офицеры ведь серьёзно выбирали
наложниц для себя и своего окружения.)
Так в разных проявлениях тяжелая тень завтрашней лагерной битвы заслоняет
новичку-арестанту невинные духовные радости пересыльной тюрьмы.
На две ночи затолкнули к нам в пресненскую камеру [спецнарядника], и он
лёг рядом со мной. Он ехал по спец-наряду, то есть в Центральном Управлении
была выписана на него и следовала из лагеря в лагерь накладная, где
значилось, что он техник-строитель и лишь как такового его следует
использовать на новом месте. Спец-нарядник едет в общих столыпинских, сидит
в общих камерах пересылок, но душа его не трепещет: он защищен накладной,
его не погонят валить лес.
Жестокое и решительное выражение было главным в лице этого лагерника,
отсидевшего уже бо'льшую часть своего срока. (Я не знал еще, что такое же
точно выражение есть национальный признак островитян ГУЛага. Особи с мягким
уступчивым выражением быстро умирают на островах.) С усмешкой, как смотрят
на двухнедельных щенят, смотрел он на наше первое барахтанье. Что ждет нас в
лагере? Жалея нас, он поучал: — С первого шага в лагере каждый будет
стараться вас обмануть и обокрасть. Не верьте никому, кроме себя!
Оглядывайтесь: не подбирается ли кто укусить вас. Восемь лет назад вот таким
же наивным я приехал в Каргопольлаг. Нас выгрузили из эшелона, и конвой
приготовился вести нас: десять километров до лагеря, рыхлый глубокий снег.
Подъезжают трое саней. Какой-то здоровый дядя, которому конвой не
препятствует, объявляет: "Братцы, кладите вещи, подвезём!" Мы вспоминаем: в
литературе читали, что вещи арестантов возят на подводах. Думаем: совсем не
так бесчеловечно в лагере, заботятся. Сложили вещи. Сани уехали. Всё. Больше
мы их никогда не видели. Даже тары пустой.
— Но как это может быть? Что ж, там нет закона?
— Не задавайте дурацких вопросов. Закон есть. Закон — тайга. А [правды]
— никогда в ГУЛаге не было и не будет. Этот каргопольский случай — просто
символ ГУЛага. Потом еще привыкайте: в лагере никто ничего не делает даром,
никто ничего — от доброй души. За всё нужно платить. Если вам предлагают
что-нибудь бескорыстно — знайте, что это подвох, провокация. Самое же
главное: избегайте [общих] работ! Избегайте их с первого же дня! В первый
день попадёте на [общие] — и пропали, уже навсегда.
— [Общих] работ?..
— Общие работы — это главные основные работы, которые ведутся в данном
лагере. На них работает восемьдесят процентов заключённых. И все они
подыхают. Все. И привозят новых взамен — опять на общие. Там вы положите
последние силы. И всегда будете голодные. И всегда мокрые. И без ботинок. И
обвешены. И обмерены. И в самых плохих бараках. И лечить вас не будут. ЖИВУТ
же в лагере только те, кто НЕ на общих. Старайтесь любой ценой — не попасть
на общие! С первого дня.
Любой ценой!
Любой ценой?..
На Красной Пресне я усвоил и принял эти — совсем не преувеличенные --
советы жестокого спец-нарядника, упустив только спросить: а где же мера
цены? Где же край её?
1. УСВИТЛ — Управление Северо-Восточных (т.е. колымских)
ИсправТрудЛагерей.
2. Эй, "Трибунал Военных Преступлений" Бертрана Рассела! Что же вы, что ж
вы материальчик не берете?! Аль вам не подходит?
3. Эту пересылку со славным революционным именем знают москвичи мало,
экскурсий туда нет, да какие экскурсии, когда она РАБОТАЕТ. А близко бы
посмотреть, никуда не ездить! — от Новохорошевского шоссе по окружной
железке рукой подать.
4. Карабас изо всех пересылок достойнее других был стать музеем, но, увы,
уже не существует: на его месте — завод железо-бетонных изделий.
5. Галина Серебрякова! Борис Дьяков! Алдан-Семёнов! Вы не хлебали из
банного таза вдесятером? Разумеется, и в ту минуту вы бы не спустились до
"животных потребностей" Ивана Денисовича? И в толкучке над банным тазом вы
бы думали только о родной партии?
6. "С понтом" — с очень важным (но ложным) видом.
7. КВЧ — Культурно-Воспитательная Часть, отдел лагерной администрации.
8. Ведь когда-нибудь же и в памятниках отобразится такая потайная, такая
почти уже затерянная история нашего Архипелага! Мне, например, всегда
рисуется еще один: где-то на Колыме, на высоте — огромнейший Сталин, такого
размера, каким он сам бы мечтал себя видеть — с многометровыми усами, с
оскалом лагерного [[коменданта]], одной рукой натягивает возжи, другою
размахнулся кнутом стегать по упряжке — упряжке из сотен людей, запряженных
попятеро и тянущих лямки. На краю Чукотки около Берингова пролива это тоже
бы очень выглядело. (Уже это было написано, когда я прочел "Барельеф на
скале". Значит, что-то в этой идейке есть!.. Рассказывают, что на
жигулевской горе Могутова, над Волгой, в километре от лагеря, тоже был
масляными красками на скале нарисован для пароходов огромный Сталин.)
9. С тех пор спрашивал я случайно-знакомых шведов или едущих в Швецию:
как найти такую семью? слышали ли о таком пропавшем человеке? В ответ мне
только улыбались: Андерсен в Швеции — всё равно, что Иванов в России, а
миллиардера такого нет. И только сейчас, через 22 года, перечитывая эту
книгу в последний раз, я вдруг просветился: да ведь настоящие имя-фамилию
ему конечно ЗАПРЕТИЛИ называть! его конечно же предупредил Абакумов, что в
этом случае УНИЧТОЖИТ его! И пошел он по пересылкам как шведский Иванов. И
только незапрещенными побочными деталями своей биографии оставлял в памяти
случайных встречных след о своей погубленной жизни. Вернее, спасти её он еще
надеялся — по-человечески, как миллионы кроликов этой книги: пока
пересидит, а там возмущенный Запад освободит его. Он не понимал крепости
Востока. И не понимал, что ТАКОГО свидетеля, проявившего ТАКУЮ твердость, не
виданную для рыхлого Запада — не освободят никогда.
А ведь жив, может быть, еще и сегодня. (Примечание 1972 г.)
10. Пайка, гарантируемая ГУЛагом при отсутствии работы.
11. Полуцветной — примыкающий к воровскому миру по духу, старающийся
перенимать, но еще не вошедший в воровской [[закон]].
12. Впрочем, как пишет П. Якубович о "сухарниках", продажа сроков бывала
и в прошлом веке, это — старый тюремный трюк.
Глава 3. Караваны невольников
Маетно ехать в столыпине, непереносимо в воронке, замучивает скоро и
пересылка, — да уж лучше бы обминуть их все, да сразу в лагерь красными
вагонами.
Интересы государства и интересы личности, как всегда, совпадают и тут.
Государству тоже выгодно отправлять осужденных в лагерь, прямым маршрутом,
не загружая городских магистралей, автотранспорта и персонала пересылок. Это
давно понято в ГУЛаге и отлично освоено: караваны [краснух] (красных
телячьих вагонов), караваны барж, а уж где ни рельс, ни воды — там пешие
караваны (эксплуатировать лошадей и верблюдов заключённым не дают.)
Красные эшелоны всегда выгодны, когда где-то быстро работают суды или
где-то пересылка переполнена — и вот можно отправить сразу вместе большую
массу арестантов. Так отправляли миллионы крестьян в 1929-31 годах. Так
высылали Ленинград из Ленинграда. В тридцатых годах так заселялась Колыма:
каждый день изрыгала такой эшелон до Совгавани, до порта Ванино столица
нашей Родины Москва. И каждый областной город тоже слал красные эшелоны,
только не ежедневно. В 1941-м так выселяли Республику Немцев Поволжья в
Казахстан, и с тех пор все остальные нации — так же. В 1945-м такими
эшелонами везли русских блудных сынов и дочерей — из Германии, из
Чехословакии, из Австрии и просто с западных границ, кто сам подъезжал туда.
В 1949-м так собирали Пятьдесят Восьмую в Особые лагеря.
Столыпины ходят по пошлому железнодорожному расписанию, красные эшелоны
— по важному наряду, подписанному важным генералом ГУЛага. Столыпин не
может идти в пустое место, в конце его назначения всегда есть вокзал, и хоть
плохенький городишка, и КПЗ под крышей. Но красный эшелон может идти и в
пустоту: куда придет он, там рядом с ним тотчас подымается из моря, степного
или таежного, новый остров Архипелага.
Не всякий красный вагон и не сразу может везти заключённых — сперва он
должен быть подготовлен. Но не в том смысле подготовлен, как может быть
подумал читатель: что его надо подмести и очистить от угля или извести,
которые перевозились там перед людьми, — это делается не всегда. И не в том
смысле подготовлен, что если зима, то надо его проконопатить и поставить
печку. (Когда построен был участок железной дороги от Княж-Погоста до Ропчи,
еще не включенный в общую железнодорожную сеть, по нему тотчас же начали
возить заключённых — в вагонах, в которых не было ни печек, ни нар. Зэки
лежали зимой на промерзлом снежном полу и еще не получали при этом горячего
питания, потому что поезд успевал пройти участок всегда меньше, чем за
сутки. Кто может в мыслях перележать там, пережить эти 18-20 часов — да
переживет!) А подготовка вот какая: должны быть проверены на целость и
крепость полы, стены и потолки вагонов; должны быть надежно обрешечены их
маленькие оконца; должна быть прорезана в полу дыра для слива, и это место
особо укреплено вокруг жестяной обивкой с частыми гвоздями; должны быть
распределены по эшелону равномерно и с нужною частотой вагонные площадки (на
них стоят посты конвоя с пулеметами), а если площадок мало, они должны быть
достроены; должны быть оборудованы всходы на крыши; должны быть продуманы
места расположения прожекторов и обеспечено безотказное электропитание;
должны быть изготовлены длинноручные деревянные молотки; должен быть
подцеплен штабной классный вагон, а если нет его — хорошо оборудованы и
утеплены теплушки для начальника караула, для оперуполномоченного и для
конвоя; должны быть устроены кухни — для конвоя и для заключённых. Лишь
после этого можно идти вдоль вагонов и мелом косо надписывать:
"спецоборудование" или там "скоропортящийся". (В "Седьмом вагоне" Е.
Гинзбург этап красными вагонами описала очень ярко и во многом освобождает
нас сейчас от подробностей.)
Подготовка эшелона закончена — теперь предстоит сложная боевая операция
[посадки] арестантов в вагоны. Тут две важных обязательных [цели]:
— скрыть посадку от народа и
— терроризировать заключённых.
Утаить посадку от жителей надо потому, что в эшелон сажается сразу около
тысячи человек (по крайней мере двадцать пять вагонов), это не маленькая
группка из столыпина, которую можно провести и при людях. Все, конечно,
знают, что аресты идут каждый день и каждый час, но никто не должен
ужаснуться от их вида ВМЕСТЕ. В Орле в 38-м году не скроешь, что в городе
нет дома, из которого не было бы арестованных, да и крестьянские подводы с
плачущими бабами запружают площадь перед орловской тюрьмой как на стрелецкой
казни у Сурикова. (Ах, кто б это нам еще нарисовал когда-нибудь! И не
надейся: не модно, не модно...) Но не надо показывать нашим советским людям,
что набирается в сутки эшелон (в Орле в тот год набирался). И молодежь не
должна этого видеть — молодежь наше будущее. И поэтому только ночью --
еженощно, каждой ночью, и так несколько месяцев — из тюрьмы на вокзал гонят
пешую черную колонну этапа (воронки заняты на новых арестах). Правда,
женщины опоминаются, женщины как-то узнают — и вот они со всего города
ночами крадутся на вокзал и подстерегают там состав на запасных путях, они
бегут вдоль вагонов, спотыкаясь о шпалы и рельсы, и у каждого вагона кричат:
такого-то здесь нет?.. такого-то и такого-то нет?.. И бегут к следующему, а
к этому подбегают новые: такого-то нет? И вдруг отклик из запечатанного
вагона: "я! я здесь!" Или: "ищите! он в другом вагоне!" Или: "женщины!
слушайте! моя жена тут рядом, около вокзала, сбегайте скажите ей!"
Это недостойные нашей современности сцены свидетельствуют только о
неумелой организации посадки в эшелон. Ошибки учитываются, и с какой-то ночи
эшелон широко охватывается кордоном рычащих и лающих овчарок.
И в Москве, со старой ли Сретенской пересылки (теперь уж её и арестанты
не помнят), с Красной ли Пресни, посадка в красные эшелоны — только ночью,
это закон.
Однако, не нуждаясь в излишнем блеске дневного светила, конвой использует
ночные солнца — прожекторы. Они удобны тем, что их можно собрать на нужное
место — туда, где арестанты испуганной кучкой сидят на земле в ожидании
команды: "Следующая пятерка — встать! К вагону — бегом!" (Только — бегом!
Чтоб он не осматривался, не обдумывался, чтоб он бежал как настигаемый
собаками, и только боялся бы упасть.); и на эту неровную дорожку, где они
бегут; и на трап, где они карабкаются. Враждебные призрачные снопы
прожекторов не только освещают: они — важная театральная часть
арестантского перепуга, вместе с резкими угрозами, ударами прикладов по
отстающим; вместе с командой "садись на землю!" (а иногда, как и в том же
Орле на привокзальной площади: "Стать на колени!" — и как новые богомольцы,
тысяча валится на колени); вместе с этой совсем ненужной, но для перепуга
очень важной перебежкой к вагону; вместе с яростным лаем собак; вместе с
наставленными стволами (винтовок или автоматов, смотря по десятилетию).
Главное: должна быть смята, сокрушена воля арестанта, чтоб у них и мысли не
завязалось о побеге, чтоб они еще долго не сообразили своего нового
преимущества: из каменной тюрьмы они перешли в тонкодощатый вагон.
Но чтобы так четко посадить ночью тысячу человек в вагоны, надо тюрьме
начать выдергивать их из камер и обрабатывать к этапу с утра накануне, а
конвою весь день долго и строго принимать их в тюрьме и принятых держать
часами долгими уже не в камерах, а на дворе, на земле, чтобы не смешались с
тюремными. Так ночная посадка для арестантов есть только облегчительное
окончание целого дня измора.
Кроме обычных перекличек, проверок, стрижки, прожарки и бани, основная
часть подготовки к этапу это — генеральный [шмон] (обыск). Обыск
производится не тюрьмой, а принимающим конвоем. Конвою предстоит в согласии
с инструкцией о красных этапах и собственными оперативно-боевыми
соображениями провести этот обыск так, чтобы не оставить заключённым ничего
способствующего побегу: отобрать всё колющее-режущее; отобрать всевозможные
порошки (зубной, сахарный, соль, табак, чай), чтобы не был ими ослеплен
конвой; отобрать всякие веревки, шпагат, ремни поясные и другие, потому что
все они могут быть использованы при побеге (а значит — и ремешки! и вот
отрезают ремешки, которыми пристёгнут протез одноногого — и калека берет
свою ногу через плечо и скачет, поддерживаемый соседями.) Остальные же вещи
— ценные, а также чемоданы, должны по инструкции быть взяты в особый
вагон-камеру хранения, а в конце этапа возвращены владельцу.
Но слаба, не натяжна власть московской инструкции над вологодским или
куйбышевским конвоем, но телесна власть конвоя над арестантами. И тем
решается третья цель посадочной операции:
— по справедливости отобрать хорошие вещи у врагов народа в пользу его
сынов.
"Сесть на землю!", "стать на колени!", "раздеться догола!" — в этих
уставных конвойных командах заключена коренная власть, с которой не
поспоришь. Ведь голый человек теряет уверенность, он не может гордо
выпрямиться и разговаривать с одетыми как с равными. Начинается обыск
(Куйбышев, лето 1949 года). Голые подходят, неся в руках вещи и снятую
одежду, а вокруг — множество настороженных вооруженных солдат. Обстановка
такая, будто ведут не на этап, а будут сейчас расстреливать или сжигать в
газовых камерах — настроение, когда человек перестает уже заботиться о
своих вещах. Конвой всё делает нарочито-резко, грубо, ни слова простым
человеческим голосом, ведь задача — напугать и подавить. Чемоданы
вытряхиваются (вещи на землю) и сваливаются в отдельную гору. Портсигары,
бумажники и другие жалкие арестантские "ценности" все отбираются и,
безымянные, бросаются в тут же стоящую [бочку]. (И именно то, что это — не
сейф, не сундук, не ящик, а бочка — почему-то особенно угнетает голых, и
кажется бесполезным протестовать.) Голому впору только поспевать собирать с
земли свои обысканные тряпки и совать их в узелок или связывать в одеяло.
Валенки? Можешь сдать, кидай вот сюда, распишись в ведомости! (не тебе дают
расписку, а ты расписываешься, что бросил в кучу!) И когда уходит с
тюремного двора последний грузовик с арестантами уже в сумерках, арестанты
видят, как конвоиры бросились расхватывать лучшие кожаные чемоданы из груды
и выбирать лучшие портсигары из бочки. А потом полезли за добычей
надзиратели, а за ними и пересылочная [придурня'].
Вот чего вам стоило за сутки добраться до телячьего вагона! Ну, теперь-то
влезли с облегчением, ткнулись на занозистые доски нар. Но какое тут
облегчение, какая теплушка?! Снова зажат арестант в клещах между холодом и
голодом, между жаждой и страхом, между блатарями и конвоем.
Если в вагоне есть блатные (а их не отделяют, конечно, и в красных
эшелонах), они занимают свои традиционные лучшие места на верхних нарах у
окна. Это летом. А ну, догадаемся — где ж их места зимой? Да вокруг печурки
же конечно, тесным кольцом вокруг печурки. Как вспоминает бывший вор Минаев,
*(1) в лютый мороз на их "теплушку" на всю дорогу от Воронежа до Котласа
(это несколько суток) в 1949 году выдали [три ведра] угля! Тут уж блатные не
только заняли места вокруг печки, не только отняли у [фраеров] все теплые
вещи, надев их на себя, не побрезговали и [портянки] вытрясти из их ботинок
и намотали на свои воровские ноги. Подохни ты сегодня, а я завтра! Чуть хуже
с едой — весь паёк вагона принимают извне блатные и берут себе лучшее или
по потребности. Лощилин вспоминает трехсуточный этап Москва-Переборы в
1937-м году. Из-за каких-нибудь трех суток не варили горячего в составе,
давали сухим пайком. Воры брали себе всю карамель, а хлеб и селедку
разрешали делить; значит были не голодны. Когда паёк горячий, а воры [на
подсосе], они же делят и баланду (трехнедельный этап Кишенев-Печора, 1945
год). При всем том не брезгуют блатные в дороге и простой грабиловкой:
увидели у эстонца зубы золотые — положили его и выбили зубы кочергой.
Преимуществом красных эшелонов считают зэки горячее питание: на глухих
станциях (опять-такое не видит народ) эшелоны останавливают и разносят по
вагонам баланду и кашу. Но и горячее питание умеют так подать, чтобы боком
выперло. Или (как в том же кишеневском эшелоне) наливают баланду в те самые
ведра, которыми выдают и уголь. И помыть нечем! — потому что и вода
питьевая в эшелоне меряна, еще нехватней с ней, чем с баланадою, так и
хлебаешь баланду, заскребая крупинки угля. Или принеся баланду и кашу на
вагон, мисок дают с недостатком, не сорок, а двадцать пять, и тут же
командуют: "Быстрей, быстрей! Нам другие вагоны кормить, не ваш один!" Как
теперь есть? Как делить? Все разложить справедливо по мискам нельзя, значит
надо дать на глазок да поменьше, чтоб не передать. (Первые кричат: "Да ты
мешай, мешай!", последние молчат: пусть будет на дне погуще.) Первые едят,
последние ждут — скорей бы, и голодны, и баланда остывает в бачке, и
снаружи уже подгоняют: "ну, кончили? скоро?" Теперь наложить вторым — и не
больше, и не меньше, и не гуще, и не жиже, чем первым. Теперь правильно
угадать добавку и разлить её хоть на двоих в одну миску. Всё это время сорок
человек не столько едят, сколько смотрят на раздел и мучаются.
Не нагреют, от блатных не защитят, не напоют, не накормят — но и спать
же не дадут. Днем конвоиры хорошо видят весь поезд и минувший путь, что
никто не выбросился в бок и не лег на рельсы, ночью же их терзает
бдительность. Деревянными молотками с длинными ручками (общегулаговский
стандарт) они ночами на каждой остановке гулко простукивают каждую доску
вагона: не управились ли её уже выпилить? А на некотрых остановках
распахивается дверь вагона. Свет фонарей или даже луч прожектора:
"Проверка!" Это значит: вспрыгивай на ноги и будь готов, куда покажут — в
левую или в правую сторону всем перебегать. Вскочили внутрь конвоиры с
молотками (а другие с автоматами, ощерились полукругом извне) и показали:
налево! Значит, левые на местах, правые быстро перебегай туда же, как
блошки, друг через друга, куда попало. Кто не проворен, кто зазевался — тех
молотками по бокам, по спине — бодрости поддают! Вот конвойные сапоги уже
топчут ваше нищенское ложе, расшвыривают ваши [шмотки], светят и
простукивают молотками — нет ли где пропила. Нет. Тогда конвойные
становятся посредине и начинают со счетом пропускать вас слева направо:
"Первый!.. Второй!.. Третий!.." Довольно было бы просто считать, просто
взмахивать пальцем, но так бы страху не было, а наглядней, безошибочней,
бодрей и быстрей — отстукивать этот счет всё тем же молотком по вашим
бокам, плечам, головам, куда придется. Пересчитали, сорок. Теперь еще
расшвырять, осветить и простучать левую сторону. Всё, ушли, вагон заперт. До
следующей остановки можете спать. (Нельзя сказать, чтобы беспокойство конвоя
было совсем пустым — из красных вагонов бегут, умеючи. Вот простукивают
доску — а её уже перепиливать начали. Или вдруг утром при раздаче баланды
видят: среди небритых лиц несколько бритых. И с автоматами окружают вагон:
"Сдать ножи!" А это мелкое пижонство блатных и приблатненных: им "над
...Закладка в соц.сетях
