Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...едь еще было понятие — беспорочная служба.
И вот теперь — о жене.
Это всё ему надо было вместить в какой-нибудь час.
1. Это к удовлетворению тех, кто удивляется и упрекает, [[почему не
боролись]]?
2. В Москве же, по законам страны чудес, Тимофеева-Рессовского вынесли на
руках [[офицеры]] и повезли в легковом автомобиле: он ехал двигать науку!
3. П. Ф. Якубович ("В мире отверженных", М., 1964, т. 1) пишет о 90-х
годах прошлого века, что в то страшное время в сибирских этапах давали
кормовых 10 копеек в сутки на человека при цене на ковригу пшеничного хлеба
— килограмма три? — пять копеек, на кринку молока — литра два? — три
копейки. "Арестанты благоденствуют", — пишет он. А вот в Иркутской губернии
цены выше, фунт мяса стоит 10 копеек и "арестанты просто бедствуют". Фунт
мяса в день на человека — это не полселедки?..
4. Это, кажется, названо "культ личности Сталина"?
5. За то всё, правда, шпанка (уголовная масса) называла профессиональных
революционеров "паршивыми дворянишками". (П. Ф. Якубович.)
6. Немногие случаи рассказывали мне, когда трое спаянных (молодых и
здоровых) человека устаивали против блатарей — но не общую спараведливость
защищая, не всех, грабимых рядом, а только себя, вооруженный нейтралитет.
7. В. И. Иванов (ныне из Ухты) девять раз получал 162-ю (воровство), пять
раз 82-ю (побег), всего 37 лет заключения — и "отбыл" их за пять-шесть лет.
8. [[Фраер]] — это [[не вор]], то есть не "Человек" (с большой буквы).
Ну, попросту: фраера — это остальное, не воровское человечество.
9. "Флаги на башнях".
10. [[Бобры]] — богатые зэки с [[барахлом и бацилами]], т. е. с жирами.
11. Так попадают плевелы в жатву славы. Но — плевелы ли? Ведь нет же
лагерей пушкинских, гоголевских, толстовских — а горьковские есть, да какое
гнездо! А еще отдельно каторжный прииск "имени Максима Горького" (40 км от
Эльгена)! Да, Алексей Максимыч,.. "вашим, товарищ, сердцем и именем..." Если
враг не сдается... Скажешь лихое словечко, глядь — а ты ведь уже не в
литературе...
12. Ему предстоит еще лагерная судимость, 25 лет, и из Озерлага он
освободится только в 1957 году.
13. Гауптвахты.
14. "История моего современника", М., 1955, т.VII, стр. 166
15. Грабить.
Глава 2. Порты Архипелага
Разверните на большом столе просторную карту нашей Родины. Поставьте
жирные черные точки на всех областных городах, на всех железнодорожных
пунктах, где кончаются рельсы и начинается река, или поворачивает река и
начинается пешая тропа. Что это? вся карта усижена заразными мухами? Вот это
и получилась у вас величественная карта портов Архипелага.
Это, правда, не те феерические порты, куда увлекал нас Александр Грин,
где пьют ром в тавернах и ухаживают за красотками. И еще не будет здесь --
теплого голубого моря (воды для купанья здесь — литр на человека, а чтоб
удобней мыться — четыре литра на четверых в один таз, и сразу мойтесь!) Но
всей прочей портовой романтики — грязи, насекомых, ругани, баламутья,
многоязычья и драк — тут с лихвой.
Редкий зэк не побывал на трех-пяти пересылках, многие припомнят с десяток
их, а [сыны] ГУЛага начтут без труда и полусотню. Только перепутываются они
в памяти всем своим схожим: неграмотным конвоем; непутёвым выкликанием по
[делам]; долгим ожиданием на припеке или под осеннею морозгою; еще дольшим
[шмоном] с раздеванием; нечистоплотной стрижкой; холодными скользкими
банями; зловонными уборными; затхлыми коридорами; всегда тесными, душными,
почти всегда темными и сырыми камерами; теплотой человеческого мяса с двух
сторон от тебя на полу или на нарах; почти жидким хлебом; баландой,
сваренной как бы из силоса.
А у кого память четкая и отливает воспоминания одно от другого особо, --
тому теперь и по стране ездить не надо, вся география хорошо у него
уложилась по пересылкам. Новосибирск? Знаю, был. Крепкие такие барки,
рубленые из толстых бревен. Иркутск? Это где окна несколько раз кирпичами
закладывали, видать какие при царе были, и каждую кладку отдельно, и какие
продушины остались. Вологда? Да, старинное здание с башнями. Уборные одна
над другой, а деревянные перекрытия гнилые, и с верхних так и течет на
нижних. Усмань? А как же. Вшивая вонючая тюряга, постройка старинная со
сводами. И ведь её набивают, что когда на этап начнут выводить — не
поверишь, где они тут все помещались, хвост на полгорода.
Такого знатока вы не обидьте, не скажите ему, что знаете, мол, город без
пересыльной тюрьмы. Он вам точно докажет, что городов таких нет, и будет
прав. Сальск? Так там в КПЗ пересыльных держат, вместе со следственными. И в
каждом райцентре — так, чем же не пересылка? В Соль-Илецке? Есть пересылка!
В Рыбинске? А тюрьма N 2, бывший монастырь? Ох, покойная, дворы мощеные
пустые, старые плиты во мху, в бане бадейки деревянные чистенькие. В Чите?
Тюрьма N 1. В Наушках? Там не тюрьма, но лагерь пересыльный, всё равно. В
Торжке? А на горе, в монастыре тоже.
Да пойми ты, милый человек, не может быть города без пересылки! Ведь суды
же работают везде! А в лагерь как их везти — по воздуху?
Конечно, пересылка пересылке не чета. Но какая лучше, какая хуже --
доспориться невозможно. Соберутся три-четыре зэка, и каждый [хвалит]
обязательно "свою".
— Да хоть Ивановская не уж такая знатная пересылка, а расспроси, кто там
сидел зимой с 37-го на 38-й. Тюрьму НЕ ТОПИЛИ — и не только не мерзли, но
на верхних нарах лежали раздетые. Выдавливали все стёкла в окнах, чтоб не
задохнуться. В 21-й камере вместо положенных двадцати человек сидело ТРИСТА
ДВАДЦАТЬ ТРИ! Под нарами стояла вода, и настелены были доски по воде, на
этих досках и лежали. А из выбитых окон туда-то как раз морозом и тянуло.
Вообще там, под нарами, была полярная ночь: еще ж света никакого, всякий
свет загородили кто на нарах лежал и кто между нар стоял. По проходу к
параше пройти было нельзя, лазали по краям нар. Питание не людям давали, а
на десятку. Если кто из десятки умрет — его сунут под нары и держат там, аж
пока смердит. И на него получают норму. И это бы всё еще терпеть можно, но
вертухов как скипидаром подмазали — и из камеры в камеру так и гоняли, так
и гоняли. Только умостишься — "Пад-ъём! Переходи в другую камеру!" И опять
место хватай. А почему там вышла такая перегрузка — три месяца в баню не
водили, развели вшей, от вшей — язвы на ногах и тиф. А из-за тифа наложили
карантин, и этапов четыре месяца не отправляли.
— Так это, ребята, не в Ивановской дело, а дело в году'. В 37-м — 38-м,
конечно, не то, что зэки, но — камни пересыльные стонали. Иркутская тоже --
никакая не особенная пересылка, а в 38-м врачи не осмеливались и в камеру
заглянуть, только по коридору идут, а вертухай кричит в дверь: "Которы [без
сознания — выходи!]"
— В 37-м, ребята, всё это тянулось через Сибирь на Колыму и упиралось в
Охотское море да во Владивосток. На Колыму пароходы справлялись только
тридцать тысяч в месяц отвозить — а из Москвы гнали и гнали, не считаясь.
Ну, собралось сто тысяч, понял?
— А кто считал?
— Кому надо, те считали.
— Если владивостокская Транзитка, то в феврале 37-го там было не больше
сорока тысяч.
— Да по несколько месяцев там вязли. Клопы по нарам шли — как саранча!
Воды — полкружки в день: нету её, возить некому! Целая зона была корейцев
— все от дизентерии вымерли, все! Из нашей зоны каждое утро по сто человек
выносили. Строили морг — так запрягались зэки в телеги и так камень везли.
Сегодня ты везешь, завтра тебя туда же. А осенью навалился сыпнячок тоже.
Это и у нас так: мертвых не отдаем, пока не завоняет — пайку на него
получаем. Лекарств — никаких. На зону лезем — дай лекарства! — а с вышек
пальба. Потом собрали тифозных в отдельный барак. Не всех туда носить
успевали, но и оттуда мало кто выходил. Нары там — двухэтажные, так со
вторых нар он же в температуре не может на оправку слезть — на-а нижних
льет! Тысячи полторы там лежало. А санитарами — блатари, у мертвых зубы
золотые рвали. Да они и у живых не стеснялись...
— Да что всё ваш тридцать седьмой да тридцать седьмой? А Сорок Девятого
в бухте Ванино, в 5-й зоне, — не хотели? Тридцать пять тысяч! И --
несколько месяцев! — опять же на Колыму не справлялись. Да каждой ночью из
барака в барак, из зоны в зону зачем-то перегоняли. Как у фашистов: свистки!
крики! — "выходи [без последнего]!" И все бегом! Только бегом! За хлебом
сотню гонят — бегом! за баландой — бегом! Посуды не было никакой! Баланду
во что хочешь бери — в полу, в ладони! Воду цистернами привозили, а
разливать не во что, так струей поливают, кто рот подставит — твоя. Стали
драться у цистерны — с вышки огонь! Ну, точно, как у фашистов. Приехал
генерал-майор Деревянко, начальник УСВИТЛа, *(1) вышел к нему перед толпой
военный летчик, разорвал на себе гимнастерку: "У меня семь боевых орденов!
Кто дал право стрелять по зоне?" Деревянко говорит: "Стреляли и [будем
стрелять], пока вы себя вести не научитесь". *(2)
— Нет, ребята, это всё — не пересылки. Пересылка — Кировская! Возьмем
не такой особенный год, возьмем 47-й, — а на Кировской впихивали людей в
камеру два вертуха' сапогами, и только так могли дверь закрыть. На
трехэтажных нарах в сентябре (а Вятка — не Черное море), все сидели голые
от жары — потому [сидели], что лежать места не было: один ряд сидел в
головах, один в ногах. И в проходе на полу — в два ряда сидели, а между
ними стояли, потом менялись. Котомки держали в руках или на коленях,
положить некуда. Только блатные на своих [законных] местах, вторые нары у
окна, лежали привольно. Клопов было столько, что кусали днем, пикировали
прямо с потолка. И вот так по неделе терпели и по месяцу.
Хочется и мне вмешаться, рассказать о Красной Пресне в августе 45-го,
*(3) в лето Победы, да стесняюсь: у нас всё же на ночь ноги как-то
вытягивали, и клопы были умеренные, а всю ночь при ярких лампах нас, от жары
голых и потных, мухи кусали — да ведь это не в счет, и хвастаться стыдно.
Обливались мы по'том от каждого движения, после еды просто лило. В камере,
немного больше средней жилой комнаты, помещалось сто человек, сжаты были,
ступить на пол ногой тоже нельзя. А два маленьких окошка были загорожены
намордниками из железных листов, это на южную сторону, они не только не
давали движения воздуху, но от солнца накалялись и в камеру пышели жаром.
Как пересылки все бестолковые, так и разговор о пересылках бестолковый,
так и эта глава, наверно, получится: не знаешь, за что скорей хвататься, о
какой рассказывать, о чём наперед. И чем больше сбивается людей на
пересылке, тем еще бестолковее. Невыносимо человеку, невыгодно и ГУЛагу, --
а вот оседают люди по месяцам. И становится пересылка истой фабрикой:
хлебные пайки несут навалом в строительных носилках, в каких кирпичи носят.
И баланду парующую несут в шестиведерных деревянных бочках, прохватив
проушины ломом.
Напряженней и откровенней многих была Котласская пересылка. Напряженнее
потому, что она открывала пути на весь европейский русский северо-восток,
откровеннее потому, что это было уже глубоко в Архипелаге, и не перед кем
хорониться. Это просто был участок земли, разделенный заборами на клетки, и
клетки все заперты. Хотя здесь уже густо селили мужиков, когда ссылали их в
30-м (надо думать, что крыши над ними не бывало, только теперь некому
рассказать), однако и в 38-м далеко не все помещались в хлипких одноэтажных
бараках из горбылька, крытых... брезентом. Под осенним мокрым снегом и в
заморозки люди жили здесь просто против неба на земле. Правда, им не давали
коченеть неподвижно, их всё время считали, бодрили проверками (бывало там 20
тысяч человек единовременно) или внезапными ночными обысками. — Позже в
этих клетках разбивали палатки, в иных возводили срубы — высотой в два
этажа, но чтоб разумно удешевить строительство — междуэтажного перекрытия
не клали, а сразу громоздили шестиэтажные нары с вертикальными стремянками
по бортам, которыми доходяги и должны были карабкаться как матросы
(устройство, более приличествующее кораблю, чем порту). — В зиму 1944-45
года, когда все были под крышей, помещалось только семь с половиной тысяч,
из них умирало в день — пятьдесят человек, и носилки, носящие в морг, не
отдыхали никогда. (Возразят, что это сносно вполне, смертность меньше
процента в день, и при таком обороте человек может протянуть до пяти
месяцев. Да, но ведь и главная-то косиловка — лагерная работа, тоже ведь
еще не начиналась. Эта убыль в две трети процента в день составляет чистую
усушку, и не на всяком складе овощей её допустят).
Чем глубже туда, в Архипелаг, тем разительнее сменяются бетонные порты на
свайные пристани.
[Карабас], лагерная пересылка под Карагандою, имя которой стало
нарицательным, за несколько лет прошло полмиллиона человек (Юрий Карбе был
там в 1942 году зарегистрирован уже в 433-й тысяче). Пересылка состояла из
глинобитных низких бараков с земляным полом. Каждодневное развлечение было в
том, что всех выгоняли с вещами наружу, и художники белили пол и даже
рисовали на нём коврики, а вечером зэки ложились и боками своими стирали и
побелку и коврики. *(4)
Княж-Погостский пересыльный пункт (63 градус северной широты) составлялся
из шалашей, утверждённых на болоте! Каркас из жердей охватывался рваной
брезентовой палаткой, не доходящей до земли. Внутри шалаша были двойные нары
из жердей же (худо очищенных от сучьев), в проходе — жердевой настил. Через
настил днем хлюпала жидкая грязь, ночью она замерзала. В разных местах зоны
переходы тоже шли по хлипким качким жердочкам, и люди, неуклюжие от
слабости, там и сям сваливались в воду и мокредь. В 38-м году в Княж-Погосте
кормили всегда одним и тем же: затирухой из крупяной сечки и рыбных костей.
Это было удобно, потому что мисок, кружек и ложек не было у пересыльного
пункта, а у самих арестантов тем более. Их подгоняли десятками к котлу и
клали затируху черпаками в фуражки, в шапки, в полу одежды.
А в пересыльном пункте Вогво'здино (в нескольких километрах от
Усть-Выми), где сидело одновременно 5 тысяч человек (кто знал Вогвоздино до
этой строчки? сколько таких безызвестных пересылок? умножьте-ка их на пять
тысяч!) — в Вогвоздино варили жидко, но мисок тоже не было, однако
извернулись (чего не осилит наша смекалка!) — баланду выдавали в БАННЫХ
ТАЗАХ на десять человек сразу, предоставляя им хлебать вперегонки. *(5)
Правда, в Вогвоздино дольше года никто не сидел. (По году — бывало, если
доходяга, и все лагеря от него отказываются.)
Фантазия литераторов убога перед туземной бытностью Архипелага. Когда
желают написать о тюрьме самое укоризненное, самое очернительское — то
упрекают всегда [парашей]. Параша! — это стало в литературе символом
тюрьмы, символом унижения, зловония. О, легкомыслы! Да разве параша — зло
для арестанта? Это милосердечнейшая затея тюремщиков. Весь-то ужас
начинается с того мига, когда параши в камере НЕТ.
В 37-м году в некоторых сибирских тюрьмах НЕ БЫЛО ПАРАШ, их не хватало!
Их не было подготовлено заранее столько, сибирская промышленность не поспела
за широтой тюремного захвата. Для новосозданных камер не оказалось парашных
бачков на складах. В камерах же старых параши были, но — древние,
маленькие, и теперь пришлось их благоразумно вынести, потому что для нового
пополнения они стали ничто. Так, если Минусинская тюрьма была издавна
выстроена на 500 человек (Владимир Ильич не побывал в ней, он ехал вольно),
а теперь в неё поместили 10 тысяч, — то значит, и каждая параша должна была
увеличиться в 20 раз! Но она не увеличилась...
Наши русские перья пишут вкрупне, у нас пережито уймища, а не описано и
не названо почти ничего, но для западных авторов с их рассматриванием в лупу
клеточки бытия, со взбалтыванием аптечного пузырька в снопе проектора --
ведь это эпопея, это еще десять томов "Поисков утраченного времени":
рассказать о смятении человеческого духа, когда в камере двадцатикратное
переполнение, а параши нет, а на оправку водят в сутки раз! Конечно, тут
много фактуры, им неизвестной: они не найдут выхода мочиться в брезентовый
капюшон и совсем уж не поймут совета соседа мочиться в сапог! — а между тем
это — совет многоопытной мудрости, и никак не означает порчи сапога, и не
низводит сапог до ведра. Это значит: сапог надо снять, опрокинуть, теперь
завернуть голенище наружу — и вот образуется кругожелобчатая, такая
желанная емкость! Но зато сколькими психологическими извивами западные
авторы обогатили бы свою литературу (без всякого риска банально повторить
прославленных мастеров), если бы только знали распорядок той же минусинской
тюрьмы: для получения пищи выдана одна миска на четверых, а питьевой воды
наливают кружку на человека в день (кру'жки есть). И вот один из четверых
управился использовать общую миску для облегчения внутреннего давления, но
перед обедом отказывается отдать свой запас воды на мытье этой миски. Что за
конфликт! Какое столкновение четырех характеров! какие нюансы! (И я не шучу.
Вот так-то и обнажается дно человека. Только русскому перу недосуг это
описывать, и русскому глазу читать это некогда. Я не шучу, потому что только
врачи скажут, как месяцы в такой камере на всю жизнь губят здоровье
человека, хотя б его даже не расстреляли при Ежове и реабилитировали при
Хрущеве.)
Ну вот, а мы-то мечтали отдохнуть и размяться в порту! Несколько суток
зажатые и скрюченные в купе столыпина — как мы мечтали о пересылке! Что
здесь мы потянемся, распрямимся. Что здесь мы вволю попьём и водицы и
кипяточку. Что здесь не заставят нас выкупать у конвоя свою же пайку своими
вещами. Что здесь нас накормят горячим приварком. И, наконец, что в баньку
сведут, мы окатимся горяченьким, перестанем чесаться. И в воронке нам бока
околачивало, швыряло от борта к борту, и кричали на нас "Взяц-ца под руки!",
"Взяц-ца за пятки!", а мы подбодрялись: ничего-ничего, скоро на пересылку!
вот уж там-то...
А здесь если что по нашим грезам и сбудется, так всё равно чем-нибудь
обгажено.
Что ждет нас в бане? Этого никогда не узнаешь. Вдруг начинают стричь
наголо женщин (Красная Пресня, 1950 год, ноябрь). Или нас, череду голых
мужчин, пускают под стрижку одним парикмахершам. В вологодской парной
дородная тетя Мотя кричит: "Становись, мужики!" и всю шеренгу обдаёт из
трубы паром. А иркутская пересылка спорит: природе больше соответствует
чтобы вся обслуга в бане была мужская, и женщинам между ногами промазывал бы
санитарным квачом — мужик. Или на Новосибирской пересылке зимой в холодной
мыльной из кранов идет одна холодная вода; арестанты решаются требовать
начальство; приходит капитан, подставляет не брезгуя, руку под кран: "А я
говорю, что вода — горячая, понятно?" Уже надоело рассказывать, что бывают
бани и вовсе без воды; что в прожарке сгорают вещи; что после бани
заставляют бежать босиком и голому по снегу за вещами (контрразведка 2-го
Белорусского фронта в Бродницах, 1945 г.)
С первых же шагов по пересылке ты замечаешь, что тут тобой будут владеть
не надзиратели, не погоны и мундиры, которые всё-таки нет-нет, да держатся
же какого-то писаного закона. Тут владеют вами — [придурки] пересылки. Тот
хмурый банщик, который придет за вашим этапом: "Ну, пошли мыться, господа
фашисты!"; и тот нарядчик с фанерной дощечкой, который глазами по нашему
строю рыщет и подгоняет; и тот выбритый, но с чубиком [воспитатель], который
газеткой скрученной себя по ноге постукивает, а сам косится на ваши мешки; и
еще другие неизвестные вам пересылочные придурки, которые рентгеновскими
глазищами так и простигают ваши чемоданы, — до чего ж они друг на друга
похожи! и где вы уже всех их видели на вашем коротком этапном пути? — не
таких чистеньких, не таких приумытых, но таких же скотин мордатых с
безжалостным оскалом?
Ба-а-а! Да это же опять [блатные]! Это же опять воспетые утесовские УРКИ!
Это же опять Женька Жоголь, Серёга-Зверь и Димка-Кишкеня', только они уже не
за решеткой, умылись, оделись в доверенных лиц государства и С ПОНТОМ *(6)
наблюдают за дисциплиной — уже нашей. Если с воображением всматриваться в
эти морды, то можно даже представить, что они — русского нашего корня,
когда-то были деревенские ребята, и отцы их звались Климы, Прохоры, Гурии, и
у них даже устройство на нас похожее: две ноздри, два радужных ободочка в
глазах, розовый язык, чтобы заглатывать пищу и выговаривать некоторые
русские звуки, только складываемые в совсем новые слова.
Всякий начальник пересылки догадывается до этого: за все штатные работы
зарплату можно платить родственникам, сидящим дома, или делить между
тюремным начальством. А из [социально-близких] — только свистни, сколько
угодно охотников исполнять эту работу за то одно, что они на пересылке
[зачалятся], не поедут в шахты, в рудники, в тайгу. Все эти нарядчики,
писари, бухгалтеры, воспитатели, банщики, парикмахеры, кладовщики, повара,
посудомои, прачки, портные по починке белья — это вечно-пересыльные, они
получают тюремный паек и числятся в камерах, остальной приварок и прижарок
они и без начальства выловят из общего котла или из [сидоров] пересылаемых
зэков. Все эти пересылочные придурки основательно считают, что ни в каком
лагере им не будет лучше. Мы приходим к ним еще не дощупанными, и они дурят
нас всласть. Они нас здесь и обыскивают вместо надзирателей, а перед обыском
предлагают сдавать деньги на хранение, и серьезно пишут какой-то список — и
только мы и видели этот список вместе с денежками! "Мы деньги сдавали!"
"Кому"? — удивляется пришедший офицер. "Да вот тут был какой-то!" "Кому ж
именно?" Придурки не видели... "Зачем же вы ему сдавали?" "Мы думали..."
"Индюк думал! Меньше думать надо!" Всё. — Они предлагают нам оставить вещи
в предбаннике: "Да никто у вас не возьмет! кому они нужны!" Мы оставляем, да
ведь в баню же и не пронесешь. Вернулись: джемперов нет, рукавиц меховых
нет. "А какой джемпер был?" "Серенький..." "Ну, значит мыться пошел!" — Они
и [честно] берут у нас вещи: за то, чтоб чемодан взять в каптерку на
хранение; за то, чтоб нас тиснуть в камеру без блатных; за то, чтоб скорей
отправить на этап; за то, чтоб дольше не отправлять. Они только не грабят
нас прямо.
— "Так это же не блатные! — разъясняют нам знатоки среди нас. — Это --
[суки], которые служить пошли. Это враги [честных воров]. А честные воры --
те в камерах сидят". Но до нашего кроличьего понимания это как-то туго
доходит. Ухватки те же, татуировка та же. Может они и враги [тех], да ведь и
нам не друзья, вот что...
А тем временем посадили нас во дворе под самые окна камер. На окнах
намордники, не заглянешь, но отуда хрипло-доброжелательно нам советуют:
"Мужички! Тут порядок такой: отбирают на шмоне всё сыпучее — чай, табак. У
кого есть — пуляйте сюда, нам в окно, мы потом отдадим." Что мы знаем? Мы
же фрайера и кролики. Может, и правда отбирают чай и табак. Мы же читали в
великой литературе о всеобщей арестантской солидарности, узник не может
обманывать узника! Обращаются симпатично — "мужички". И мы [пуляем] им
кисеты с табаком. Чистопородные воры ловят — и хохочут над нами: "Эх,
фашисты-дурачки!"
Вот какими лозунгами, хотя и не висящими на стенах, встречает нас
пересылка: "Правды здесь не ищи!" "Всё, что имеешь — придется отдать!" Всё
придётся отдать! — это повторяют тебе и надзиратели, и конвоиры, и блатари.
Ты придавлен своим неподымаемым сроком, ты думаешь, как тебе отдышаться, а
все вокруг думают, как тебя ограбить. Всё складывается так, чтобы угнести
политического, и без того подавленного и покинутого. "Всё придется
отдать..." — безнадежно качает головой надзиратель на Горьковской
пересылке, и Анс Бернштейн с облегчением отдает ему комсоставскую шинель --
не просто так, а за две луковицы. Что же жаловаться на блатных, если всех
надзирателей на Красной Пресне ты видишь в хромовых сапогах, которых им
никто не выдавал? Это всё [куро'чили] в камерах блатные, а потом [толкали]
надзирателям. Что же жаловаться на блатных, если [воспитатель] КВЧ *(7) --
блатной и пишет характеристики на политических (КемПерПункт)? В Ростовской
ли пересылке искать управу на блатных, если это их извечный родной курень?
Говорят, в 1942 году на Горьковской пересылке арестанты-офицеры
(Гаврилов, воентехник Щебетин и др.) всё-таки поднялись, били воров и
заставили их присмиреть. Но это всегда воспринимается как легенда: в одной
ли камере присмиреть? надолго ли присмиреть? а куда ж смотрели голубые
фуражки, что [чуждые] бьют [близких]? Когда же рассказывают, что на
Котласской пересылке в 40-м году уголовники в очереди у ларька вырывали
деньги из рук политических, и те стали бить их так, что остановить не
удавалось, и тогда на защиту блатных вошла в зону охрана с пулеметами — в
этом уже не усомнишься, это — как отлитое!
Неразумные родные! — они мечутся там на воле, деньги занимают (потому
что таких денег дома не было), и шлют тебе какие-то вещи, шлют продукты --
послед
...Закладка в соц.сетях
