Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...ем расстрел.
И всех расстреливают. И вот как остается в живых Константин Иванович
Страхович, крупный русский гидродинамик: какое-то еще высшее начальство в
госбезопасности недовольно, что список мал и расстреливается мало. И
Страховича намечают как подходящий центр для вскрытия новой организации. Его
вызывает капитан Альтшуллер: "Вы что ж? нарочно поскорее все признали и
решили уйти на тот свет, чтобы скрыть подпольное правительство? Кем вы там
были?" Так, продолжая сидеть в камере смертников Страхович попадает на новый
следственный круг! Он предлагает считать его минпросом (хочется кончить все
поскорей!), но Альтшуллеру этого мало. Следствие идет, группу Игнатовского
тем временем расстреливают. На одном из допросов Страховича охватывает гнев:
он не то, что хочет жить, но он устал умирать и, главное, до противности
подкатила ему ложь. И он на перекрестном допросе при каком-то большом чине
стучит по столу: "Это [вас] всех расстреляют! Я не буду больше лгать! Я все
показания вообще беру обратно!" И вспышка эта помогает! — его не только
перестают следовать, но надолго забывают в камере смертников.
Вероятно среди всеобщей покорности вспышка отчаяния всегда помогает.
И вот столько расстреляно — сперва тысячи, потом сотни тысяч. Мы делим,
множим, вздыхаем, проклинаем. И всё-таки — это цифры. Они поражают ум,
потом забываются. А если б когда-нибудь родственники расстрелянных сдали бы
в одно издательство фотографии своих казненных, и был бы издан альбом этих
фотографий, несколько томов альбома, — то перелистыванием их и последним
взглядом в померкшие глаза мы бы много почерпнули для своей оставшейся
жизни. Такое чтение, почти без букв, легло бы нам на сердце вечным наслоем.
В одном моем знакомом доме, где бывшие зэки, есть такой обряд: 5 марта, в
день смерти Главного Убийцы, выставляются на столах фотографии расстрелянных
и умерших в лагере — десятков несколько, кого собрали. И весь день в
квартире торжественность — полуцерковная, полумузейная. Траурная музыка.
Приходят друзья, смотрят на фотографии, молчат, слушают, тихо
переговариваются; уходят, не попрощавшись.
Вот так бы везде... Хоть какой-нибудь рубчик на сердце мы бы вынесли из
этих смертей.
Чтоб — НЕ НАПРАСНО всё же!..
У меня тоже вот есть несколько случайных. Посмотрите хоть на них.
Покровский Виктор Петрович — расстрелян в Москве в 1918.
Штробиндер Александр, студент — расстрелян в Петрограде в 1918.
Аничков Василий Иванович — расстрелян на Лубянке в 1927.
Свечин Александр Андреевич, профессор генштаба — расстрелян в 1935.
Реформатский Михаил Александрович, агроном, расстрелян в 1938 г. в Орле.
Аничкова Елизавета Евгеньевна, расстреляна в лагере на Енисее в 1942.
Как [это всё] происходит? Как люди [ждут]? Что они чувствуют? О чём
думают? К каким приходят решениям? И как их [берут]? И что они ощущают в
последние минуты? И как именно... это... их... это?..
Естественна больная жажда людей проникнуть за завесу (хоть никого из НАС
это, конечно, никогда не постигнет). Естественно и то, что пережившие
рассказывают не о самом последнем — ведь их помиловали.
[Дальше] знают палачи. Но палачи не будут говорить. (Тот крестовский
знаменитый [дядя Лёша], который крутил руки назад, надевал наручники, а если
уводимый вскрикивал в ночном коридоре "прощайте, братцы!", то и комом рот
затыкал, — зачем он будет вам рассказывать? Он и сейчас, наверно, ходит по
Ленинграду, хорошо одет. Если вы его встретите в пивной на островах или на
футболе — спросите!)
Однако, и палач не знает всего до конца. Под какой-нибудь
сопроводительный машинный грохот неслышно освобождая пули из пистолета в
затылки, он обречен тупо не понимать совершаемого. [До конца-то] и он не
знает! До конца знают только убитые — и, значит, никто.
Еще, правда, художник — неявно и неясно, но кое-что знает вплоть до
самой пули, до самой веревки.
Вот от помилованных и от художников мы и составили себе приблизительную
картину смертной камеры. Знаем, например, что ночью не спят, а [ждут]. Что
успокаиваются только утром.
Нароков (Марченко) в романе "Мнимые величины", *(8) сильно испорченном
предварительным заданием — всё написать как у Достоевского, и еще даже
более разодрать и умилить, чем Достоевский, смертную камеру, однако, и саму
сцену расстрела написал, по-моему, очень хорошо. Нельзя проверить, но как-то
верится.
Догадки более ранних художников, например, Леонида Андреева, сейчас уже
поневоле отдают крыловскими временами. Да и какой фантаст мог вообразить,
например, смертные камеры 37-го года? Он плел бы обязательно свой
психологический шнурочек: как ждут? как прислушиваются?.. Кто ж бы мог
предвидеть и описать нам такие неожиданные ощущения смертников:
1) Смертники страдают от [холода]. Спать приходиться на цементном полу,
под окном это минус три градуса (Страхович). Пока расстрел, тут замерзнешь.
2) Смертники страдают от [тесноты и духоты]. В одиночную камеру втиснуто
семь (меньше и НЕ БЫВАЕТ), десять, пятнадцать или ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ смертников
(Страхович, Ленинград, 1942). И так сдавлены они недели и МЕСЯЦЫ! Так что'
там кошмар твоих семи повешенных! Уже не о казни думают люди, не расстрела
боятся, а — как вот сейчас ноги вытянуть? как повернуться? как воздуха
глотнуть?
В 1937 году, когда в ивановских тюрьмах — Внутренней, N 1, N 2 и КПЗ,
сидело одновременно до 40 000 человек, хотя рассчитаны они были вряд ли на
3-4 тысячи, — в тюрьме N 2 смешали: следственных, осуждённых к лагерю,
смертников, помилованных смертников и еще воров — и все они НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ
в большой камере СТОЯЛИ ВПЛОТНУЮ в такой тесноте, что невозможно было
поднять или опустить руку, а притиснутому к нарам могли сломать колено. Это
было зимой, и чтобы не задохнуться — заключённые выдавили стёкла в окнах.
(В этой камере ожидал своей смерти уже приговоренный к ней седой как лунь
член РСДРП с 1898 года Алалыкин, покинувший партию большевиков в 1917-м
после апрельских тезисов.)
3. Смертники страдают от [голода]. Они ждут после смертного приговора так
долго, что главным их ощущением становится не страх расстрела, а муки
голода: где бы поесть? Александр Бабич в 1941 году в Красноярской тюрьме
пробыл в смертной камере 75 суток! Он уже вполне покорился и ждал расстрела
как единиственно-возможного конца своей нескладной жизни. Но он [опух с
голода] — и тут ему заменили расстрел десятью годами, и с этого он начал
свои лагеря. — А какой вообще рекорд пребывания в смертной камере? Кто
знает рекорд?.. Всеволод Петрович Голицын, [староста] (!) смертной камеры,
просидел в ней 140 суток (1938 г.) — но рекорд ли это? Слава нашей науки,
академик Н. И. Вавилов прождал расстрела несколько месяцев, да КАК БЫ И НЕ
ГОД; в состоянии смертника был эвакуирован в Саратовскую тюрьму, там сидел в
подвальной камере без окна, и когда летом 1942 года, помилованный, был
переведён в общую камеру, то ходить не мог, его на прогулку выносили на
руках.
4. Смертники страдают без медицинской помощи. Охрименко за долгое сидение
в смертной камере (1938) сильно заболел. Его не только не взяли в больницу,
но и врач долго не шла. Когда же пришла, то не вошла в камеру, а через
решетчатую дверь, не осматривая и ни о чём не спрашивая протянула порошки. А
у Страховича началась водянка ног, он объяснил это надзирателю — и
прислали... зубного врача.
Когда же врач и вмешивается, то должен ли он лечить смертника, то есть
продлить ему ожидание смерти? Или гуманность врача в том, чтобы настоять на
скорейшем расстреле? Вот опять сценка от Страховича: входит врач и,
разговаривая с дежурным, тычет пальцем в смертника: "покойник!.. покойник!..
покойник!.. ". (Это он выделяет для дежурного дистрофиков, настаивая, что
нельзя же так изводить людей, что пора же расстреливать!)
А отчего, в самом деле, так долго их держали? Не хватало палачей? Надо
сопоставить с тем, что очень многим смертникам предлагали и даже [просили]
их подписать просьбу о помиловании, а когда они очень уж упирались, не
хотели больше сделок, то [подписывали от их имени]. Ну, а ход бумажек по
изворотам машины и не мог быть быстрей, чем в месяцы.
Тут, наверно, вот что: стык двух разных ведомств. Ведомство
следственно-судебное (как мы слышали от членов Военной Коллегии, это было --
едино) гналось за раскрытием достойной кары — расстрелов. Но как только
расстрелы были произнесены, записаны в актив следствия и суда — сами эти
чучела, называемые осуждёнными, их уже не интересовали: на самом-то деле
никакой крамолы не было, и ничто в государственной жизни не могло измениться
от того, останутся ли приговоренные в живых или умрут. И так они доставались
полностью на усмотрение тюремного ведомства. Тюремное же ведомство,
примыкавшее к ГУЛагу, уже смотрело на заключённых с хозяйственной точки
зрения, их [цифры] были — не побольше расстрелять, а побольше рабочей силы
послать на Архипелаг.
Так посмотрел начальник внутрянки Большого Дома Соколов и на Старховича,
который в конце концов [соскучился] в камере смертников и стал просить
бумагу и карандаш для научных занятий. Сперва он писал тетрадку "О
взаимодействии жидкости с твердым телом, движущимся в ней", "Расчет баллист,
рессор и амортизаторов", потом "Основы теории устойчивости", его уже
отделили в отдельную "научную" камеру, кормили получше, тут стали поступать
заказы с Ленинградского фронта, он разрабатывал им "объемную стрельбу по
самолетам" — и кончилось тем, что Жданов заменил ему смертную казнь 15-ю
годами (но просто медленно шла почта с Большой Земли: вскоре пришла обычная
[помило'вка] из Москвы и она была пощедрее ждановской: всего только
[десятка]). *(9)
А Н. П., доцента-математика, в смертной камере решил эксплуатнуть для
своих личных целей следователь Кружков (да-да, тот самый, ворюга): дело в
том, что он был — студент-заочник! И вот он ВЫЗВАЛ П. ИЗ СМЕРТНОЙ КАМЕРЫ --
и давал решать задачи по теории функций комплексного переменного в своих (а
скорей всего даже и не своих!) контрольных работах.
Так что' понимала мировая литература в предсмертных страданиях?..
Наконец, (рассказ Ч-ва) смертная камера может быть использована как
[элемент следствия], как прием воздействия. Двух несознающихся (Красноярск)
внезапно вызвали на "суд", "приговорили" к смертной казни и перевели в
камеру смертников. (Ч-в обмолвился: "над ними была инсценировка суда". Но в
положении, когда всякий суд — инценировка, каким словом назвать еще этот
лже-суд? Сцена на сцене, спектакль, вставленный в спектакль.) Тут им дали
глотнуть этого смертного быта сполна. Потом подсадили наседок, якобы тоже
"смертников". И те вдруг стали раскаиваться, что были так упрямы на
следствии и просили надзирателя предать следователю, что готовы всё
подписать. Им дали подписать заявления, а потом увели из камеры [днем],
значит — не на расстрел.
А те [истинные] смертники в этой камере, которые послужили материалом для
следовательской игры — они тоже что-нибудь чувствовали, когда вот люди
"раскаивались" и их миловали. Ну да это режиссерские издержки.
Говорят, Константина Рокоссовского, будущего маршала, в 1939 году дважды
вывозили в лес на мнимый ночной расстрел, наводили на него стволы, потом
опускали и везли в тюрьму. Это тоже — высшая мера, примененная как
следовательский прием. И ничего же, обошлось, жив-здоров, и не обижается.
А убить себя человек даёт почти всегда покорно. Отчего так гипнотизирует
смертный приговор? Чаще всего помилованные не вспоминают, чтоб в их смертной
камере кто-нибудь сопротивлялся. Но бывают и такие случаи. В ленинградских
Крестах в 1932 году смертники отняли у надзирателей револьверы и стреляли.
После этого была принята техника: разглядевши в глазок, кого им надобно
брать, вваливались в камеру сразу пятеро невооруженных надзирателей и
кидались хватать одного. Смертников в камере было восемь-десять, но ведь
каждый из них послал апелляцию Калинину, каждый ждал себе прощения, и
поэтому: "умри ты сегодня, а я завтра". Они расступались и безучастно
смотрели, как обреченного крутили, как он кричал о помощи, а ему забивали в
рот детский мячик. (Смотря на детский мячик — ну догадаешься разве обо всех
его возможных применениях?.. Какой хороший пример для лектора по
диалектическому методу!)
Надежда! Что' больше ты — крепишь или расслабляешь? Если бы в каждой
камере смертники дружно душили приходящих палачей — не верней ли
прекратились бы казни, чем по апелляциям во ВЦИК? Уж на ребре могилы --
почему бы не сопротивляться?
Но разве и при аресте не так же было всё обречено? Однако, все
арестованные, на коленях, как на отрезанных ногах, ползли поприщем надежды.
Василий Григорьевич Власов помнит, что в ночь после приговора, когда его
вели по темному Кадыю и четырьмя пистолетами трясли с четырех сторон, мысль
его была: как бы не застрелили сейчас, провокаторски, якобы при попытке к
бегству. Значит, он еще не поверил в свой приговор! Еще надеялся жить...
Теперь его содержали в комнате милиции. Уложили на канцелярском столе, а
два-три милиционера при керосиновой лампе непрерывно дежурили тут же. Они
говорили между собой: "Четыре дня я слушал-слушал, так и не понял: за что их
осудили?" — "А, не нашего ума дело!"
В этой комнате Власов прожил пять суток: ждали утверждения приговора,
чтобы расстрелять в Кадые же: очень трудно было конвоировать смертников
дальше. Кто-то подал от него телеграмму о помиловании: "Виновным себя не
признаю, прошу сохранить жизнь." Ответа не было. Все эти дни у Власова так
тряслись руки, что он не мог нести ложки, а пил ртом из тарелки. Навещал
поиздеваться Клюгин. (Вскоре после Кадыйского дела ему предстоял перевод из
Иванова в Москву. В тот год у этих багровых звезд гулаговского неба были
крутые восходы и заходы. Нависла пора отрясать и их в ту же яму, да они
этого не ведали.)
Ни утверждения, ни помилования не приходило, и пришлось-таки четырех
приговоренных везти в Кинешму. Повезли их в четырех полуторках, в каждой
один приговоренный с семью милиционерами.
В Кинешме — подземелье монастыря (монастыря архитектура, освобожденная
от монашеской идеологии сгожалась нам очень!) Там подбавили еще других
смертников, повезли арестанским вагоном в Иваново.
На товарном дворе в Иванове отделили троих: Сабурова, Власова и из чужой
группы, а остальных увели сразу — значит, на расстрел, чтоб не загружать
тюрьму. Так Власов и простился со Смирновым.
Трех оставшихся посадили в промозглой октябрьской сырости во дворе тюрьмы
N 1 и держали часа четыре, пока уводили, приводили и обыскивали другие
этапы. Еще, собственно, не было доказательств, что их сегодня же не
расстреляют. Эти четыре часа еще надо просидеть на земле и передумать! Был
момент, Сабуров понял так, что ведут на расстрел (а вели в камеру). Он не
закричал, но так вцепился в руку соседа, что закричал от боли тот. Охрана
потащила Сабурова волоком, подталкивая штыками.
В той тюрьме было четыре смертных камеры — в одном коридоре с детскими и
больничными! Смертные камеры были о двух дверях: обычная деревянная с
волчком и железная решетчатая, а каждая дверь о двух замках (ключи у
надзирателя и корпусного порознь, чтоб не могли отпереть друг без друга).
43-я камера была через стену от следовательского кабинета, и по ночам, когда
смертники ждут расстрела, еще крики истязуемых драли им уши.
Власов попал в 61-ю камеру. Это была одиночка: длиною метров пять, а
шириною чуть больше метра. Две железные кровати были намертво прикованы
толстым железом к полу, на каждой кровати валетом лежало по два смертника. И
еще четырнадцать лежало на цементном полу поперек.
На ожидании смерти каждому оставили меньше квадратного аршина! Хотя давно
известно, что даже мертвец имеет право на [три аршина] земле — и то еще
Чехову казалось мало...
Власов спросил, сразу ли расстреливают. "Вот мы давно сидим, и всё еще
живы..."
И началось ожидание — такое, как оно известно: всю ночь все не спят, в
полном упадке ждут вывода на смерть, слушают шорохи коридора (еще из-за
этого растянутого ожидания падает способность человека сопротивляться!..).
Особенно тревожны те ночи, когда днем кому-нибудь было помилование: с
воплями радости ушел он, а в камере сгустился страх — ведь вместе с
помилованием сегодня прикатились с высокой горы и кому-то отказы, и ночью за
кем-то придут...
Иногда ночью гремят замки, падают сердца — меня? не меня!! а вертухай
открыл деревянную дверь за какой-нибудь чушью: "Уберите вещи с подоконника!"
От этого отпирания может быть все четырнадцать стали на год ближе к своей
будущей смерти; может быть, полсотни раз так отпереть — и уже на надо
тратить пуль! — но как ему благодарны, что все обошлось: "Сейчас уберем,
гражданин начальник!"
С утреней оправки, освобожденные от страха, они засыпали. Потом
надзиратель вносил бачок с баландой и говорил: "доброе утро!" По уставу
полагалось, чтобы вторая, решетчатая, дверь открывалась только в присутствии
дежурного по тюрьме. Но, как известно, сами люди лучше и ленивее своих
установлений и инструкций, — и надзиратель входил в утреннюю камеру без
дежурного и совершенно по-человечески, нет, это дороже, чем просто
по-человечески! — обращался: "Доброе утро!"
К кому же еще на земле оно было добрее, чем к ним! Благодарные за теплоту
этого голоса и теплоту этой жижи, они теперь засыпали до полудня. (Только-то
утром они и ели! Уже проснувшись днем, многие есть не могли. Кто-то получал
передачи — родственники могли знать, а могли и не знать о смертном
приговоре, — передачи эти становились в камере общими, но лежали и гнили в
затхлой сырости.)
Днем еще было в камере легкое оживление. Приходил начальник корпуса --
или мрачный Тараканов или расположенный Макаров — предлагал бумаги на
заявления, спрашивал, не хотят ли, у кого есть деньги, выписать покурить из
ларька. Эти вопросы казались или слишком дикими или чрезвычайно человечными:
делался вид, что они никакие и не смертники?
Осужденные выламывали донья спичечных коробок, размечали их как домино и
играли. Власов разряжался тем, что рассказывал кому-нибудь о кооперации, а
это всегда приобретает у него комический оттенок. *(10) Яков Петрович
Колпаков, председатель судогдского райисполкома, большевик с весны 1917
года, с фронта, сидел десятки дней, не меняя позы, стиснув голову руками, а
локти в колени, и всегда смотрел в одну и ту же точку стены. (Веселой же и
легкой должна была ему вспоминаться весна 17-го года!..) Говорливость
Власова его раздражала: "Как ты можешь?" — "А ты к раю готовишься?" --
огрызался Власов, сохраняя и в быстрой речи круглое оканье. — Я только одно
себе положил — скажу палачу: ты — один! не судьи, не прокуроры — ты один
виноват в моей смерти, с этим теперь и живи! Если б не было вас,
палачей-добровольцев, не было б и смертных приговоров! И пусть убивает,
гад!"
Колпаков был расстрелян. Расстрелян был Константин Сергеевич Аркадьев,
бывший заведующий александровского (Владимерской области) райзо. Прощание с
ним почему-то прошло особенно тяжело. Среди ночи притопали за ним шесть
человек охраны, резко торопили, а он, мягкий, воспитанный, долго вертел и
мял шапку в руках, оттягивая момент ухода — ухода от последних земных
людей. И когда говорил последнее "прощайте", голоса почти совсем уже не
было. В первый миг, когда указывают жертву, остальным становится легче ("не
я!"), — но сейчас же после увода становится вряд ли легче, чем тому, кого
повели. На весь следующий день обречены оставшиеся молчать и не есть.
Впрочем, Гераська, громивший сельсовет, много ел и много спал,
по-крестьянски обжившись и здесь. Он как-будто поверить не мог, что его
расстреляют. (Его и не расстреляли: заменили [десяткой].)
Некоторые на глазах сокамерников за три-четыре дня становились седыми.
Когда так затяжно ждут смерти — отрастают волосы, и камеру ведут стричь,
ведут мыть. Тюремный быт прокачивает свое, не зная приговоров.
Кто-то терял связную речь и связное понимание — но всё равно они
оставались ждать своей участи здесь же. Тот, что сошел с ума в камере
смертников, сумасшедшим и расстреливается.
Помилований приходило немало. Как-раз в ту осень 1937-го года впервые
после революции ввели пятнадцати — и двадцатилетние сроки, и они оттянули
на себя много расстрелов. Заменяли и на десятку. Даже и на [пять] заменяли,
в стране чудес возможны и такие чудеса: вчера ночью был достоин казни,
сегодня утром — детский срок, легкий преступник, в лагере имеешь шанс быть
бесконвойным.
Сидел в их камере В. Н. Хоменко, шестидесятилетний кубанец, бывший есаул,
"душа камеры", если у смертной камеры может быть душа: шутковал, улыбался в
усы, не давал вида, что горько. — Еще после японской войны он стал негоден
к строю и усовершился по коневодству, служил в губернской земской управе, а
к тридцатым годам был при ивановском областном земельном управлении,
инспектором по фонду коня РККА", то-есть как бы наблюдающим, чтобы лучшие
кони доставались армии. Он посажен был и приговорен к расстрелу за то, что
вредительски рекомендовал кастрировать жеребят до трех лет, чем "подрывал
боеспособность Красной армии". — Хоменко подал кассационную жалобу. Через
55 дней вошел корпусной и указал ему, что на жалобе он написал не ту
инстанцию. Тут же на стенке, карандашом корпусного, Хоменко перечеркнул одно
учреждение, написал вместо него другое, как будто заявление было на пачку
папирос. С этой корявой поправкой жалоба ходила еще 60 дней, так что Хоменко
ждал смерти уже четыре месяца. (А пождать год-другой, — так и все же мы её
годами ждем, Косую! Разве весь мир наш — не камера смертников?..) И пришла
ему — [полная реабилитация]! (За это время Ворошилов так и распорядился:
кастрировать до трех лет). То — голову с плеч, то — пляши изба и печь!
Помилований приходило немало, многие всё больше надеялись. Но Власов,
сопоставляя с другими свое дело и, главное, поведение на суде, находил, что
у него наворочено тяжче. И кого-то же надо расстреливать? Уж половину-то
смертников — наверно надо? И верил он, что его расстреляют. Хотелось только
при этом головы не согнуть. Отчаянность, свойственная его характеру, у него
возвратно накоплялась, и он настроился дерзить до конца.
Подвернулся и случай. Обходя тюрьму, зачем-то (скорей всего — чтоб нервы
пощекотать) велел открыть двери их камеры и стал на пороге Чингули --
начальник следственного отдела ивановского ГБ. Он заговорил о чём-то,
спросил:
— А кто здесь по кадыйскому делу?
Он был в шелковой сорочке с короткими рукавами, которые только-только
появлялись тогда и еще казались женскими. И сам он или эта его сорочка были
овеяны сладящими духами, которые и потянуло в камеру.
Власов проворно вспрыгнул на кровать, крикнул пронзительно:
— Что это за колониальный офицер?! Пошел вон, убийца!! и сверху сильно,
густо плюнул Чингули в лицо.
И — попал!
И тот — обтерся и отступил. Потому что войти в эту камеру он имел право
только с шестью охранниками, да и то неизвестно — имел ли.
Благоразумный кролик не должен так поступать. А что если именно у этого
Чингули лежит сейчас твое дело и именно от него зависит виза на помилование?
И ведь недаром же спросил: "Кто здесь по кадыйскому делу?" Потому наверно и
пришел.
Но наступает предел, когда уже не хочется, когда уже противно быть
благоразумным кроликом. Когда кроличью голову освещает общее понимание, что
все кролики предназначены только на мясо и на шкурки, и поэтому выигрыш
возможен лишь в отсрочке, не в жизни. Когда хочется крикнуть: "Да будьте вы
прокляты, уж стреляйте поскорей!"
За сорок один день ожидания расстрела именно это чувство озлобления всё
больше охватывало Власова. В ивановской тюрьме дважды предлагали ему
написать заявление о помиловании — а он отказывался.
Но на 42-й день его вызвали в бокс и огласили, что Президиум Верховного
Совета заменяет ему высшую меру наказания — двадцатью годами заключения в
исправительно-трудовых лагерях с последующими пятью годами лишения прав.
Бледный Власов улыбнулся криво и даже тут нашелся сказать:
— Странно. Меня осудили за неверие в победу социализма в одной стране.
Но разве Калинин — верит, если думает, что еще и через двадцать лет
понадобятся в нашей стране лагеря?..
Тогда это недостижимо казалось — через двадцать.
Странно, они понадобились и через тридцать...
1. Н. С. Таганцев — Смертная казнь. — Спб, 1913.
2. В Шлиссельбурге с 1884 по 1906 г. казнено... 13 человек. Страшная
цифра... для Швейцарии.
3. Уже цитированный обзор "Два года борьбы..." 1920, стр. 75.
4. Уж пошло на сравнение, так еще одно: за 80 вершинных лет инквизиции
(1420-1498) во всей Испании было осуждено на сожжение 10 тыс. чел., т.е.
около 10 чел. в месяц.
5. Свидетельство Б., разносившего по камерам смертников пищу.
6. Только неизвестно в школах, что Салтычиха по приговору (классового)
суда отсидела за свои зверства 11 лет в подземной тюрьме Ивановского
монастыря в Москве. (Пругавин, "Монастырские тюрьмы" и
...Закладка в соц.сетях
