Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...ться между собой ("тебя не гребут — не подмахивай")?
Но ощущение почему-то такое, что потупились иные подсудимые, и действительно
разнялось у кого-то сердце: ну, как они могли так низко пасть? Ведь это
сочувствие прокурора в светлом зале — оно очень пробирает узника,
привезенного из темной камеры.
И еще такую, такую логическую тропочку находит Крыленко (очень она
пригодится Вышинскому против Каменева и Бухарина): входя с буржуазией в
союзы, вы принимали от неё денежную помощь. Сперва вы брали [[на дело]],
только [[на дело]], ни в коем случае не для партийных целей — [а где грань?
Кто это разделит]? Ведь [[дело]] — тоже партийная цель? Итак, вы
докатились: вас, партию социалистов-революционеров, содержит буржуазия?! Да
где же ваша революционная гордость?
Набралась обвинений мера полная и с присыпочкой — и уж мог бы Трибунал
уходить на совещание, отклепывать каждому заслуженную казнь, — да вот ведь
неурядица:
— всё, в чём здесь обвинена партия эсеров, — относится к 1919 году;
— с тех пор, 27 февраля 1919 г., исключительно для эсеров была издана
амнистия, прощающая им всю прошлую борбу против большевиков, если только они
не будут впредь;
— И ОНИ С ТЕХ ПОР НЕ БОРОЛИСЬ!
— и на дворе 1922 год!
И как же выйти из положения?
Думано было об этом. Когда социалистический Интернационал просил
советское правительство остановиться, не судить своих социалистических
собратьев, — думано.
Действительно, в начале 1919 г., в виду угрозы Колчака и Деникина, эсеры
сняли задачу восстания и с тех пор не ведут вооруженной борьбы против
большевиков. (И даже самарские эсеры [открыли] коммунистическим братьям
кусок колчаковского фронта, из-за чего и амнистия-то пошла.) И даже тут на
процессе, подсудимый Гендельман, член ЦК, сказал: "Дайте нам возможность
пользоваться всей гаммой так называемых гражданских свобод — и мы не будем
нарушать законов". (Дайте им, да еще "всей гаммой"! Вот краснобаи!..)
Мало того, что они не ведут борьбы — они признали власть Советов! (то
есть, отреклись от своего бывшего Временного, да и от Учредительного тоже).
И только просят произвести [перевыборы] этих советов со свободной агитацией
партий.
Слышите? слышите? Вот оно! Вот оно где прорвалось враждебное буржуазное
звериное рыло! Да нешто можно? Да ведь [серьезный момент]! Да ведь [окружены
врагами]! (И через двадцать, и через пятьдесят, и через сто лет так будет.)
А вам — свободную агитацию партий, сукины дети?!
Люди политически трезвые, говорит Крыленко, могли в ответ только
рассмеяться только плечами пожать. Справедливо было решено: "немедленно
всеми мерами государственной репрессии пресечь этим группам возможность
агитировать против власти". *(21) А именно: в ответ на отказ эсеров от
вооруженной борьбы и на мирные их предложения — ВЕСЬ ЦК ЭСЕРОВ (кого
ухватили) ПОСАДИЛИ В ТЮРЬМУ!
Вот это по-нашему!
Но держа их (не три ли уже года?) в тюрьме, — надо было судить, что ли.
А в чём обвинять? "Этот период не является в такой мере обследованным
судебным следствием" — сетует наш прокурор.
Впрочем, одно-то обвинение было верное: в том же феврале 19 г. эсеры
вынесли резолюцию (но не проводили в жизнь, — однако по новому уголовному
кодексу это всё равно): тайно агитировать в Красной армии, чтобы
красноармейцы [отказывались участвовать в карательных экспедициях] против
крестьян.
Это было низкое коварное предательство революции! — отговаривать от
карательных экспедиций.
Еще можно было обвинить их во всём том, что говорила, писала и делала
(больше говорила и писала) так называемая "Заграничная делегация ЦК" эсеров
— те главные эсеры, которые унесли ноги в Европу.
Но этого всего было маловато. И вот что было удумано: "многие из сидящих
здесь подсудимых не подлежали бы обвинению в данном процессе, если бы не
обвинения их в организации [террористических актов]!.." Когда, мол,
издавалась амнистия 1919 года, "никому из деятелей советской юстиции не
приходило в голову", что эсеры организовали еще и террор против деятелей
советского государства! (Ну, кому, в самом деле, в голову могло прийти,
чтоб: эсеры — и вдруг террор? Да приди в голову — пришлось бы заодно и
амнистировать! Или не принимать дыры в колчаковском фронте. Это просто
счастье, что тогда — в голову не приходило. Лишь когда понадобилось --
тогда пришло.) А теперь [[это]] обвинение [не] амнистировано (ведь
амнистирована только [борьба]) — и вот Крыленко предъявляет его!
А сколько, наверно, раскрылось! Сколько раскрылось!
Да прежде всего: что [[сказали]] вожди эсеров *(22) еще в первые дни
после Октябрьского переворота? Чернов (на 4 съезде с-р): что партия все свои
силы "противопоставит всякому покушению на права народа, как она это делала"
при царизме. (А все помнят, как она делала.) Гоц: "Если Смольные самодержцы
посягнут и на "Учр. Собр."... партия с-р вспомнит о своей старой испытанной
тактике".
Может быть и вспомнила, да не решилась. А судить уже как будто и можно.
"В этой области исследования", — жалуется Крыленко, — из-за конспирации
"свидетельских показаний... будет мало". "Этим до чрезвычайности затруднена
моя задача... В этой области "т. е. террора" приходится в некоторых моментах
бродить в потемках". *(23)
Задача Крыленки тем затруднена, что террор против Советской власти
[обсуждался] на ЦК с-р в 1918 г. и [был отвергнут]. И теперь, спустя годы,
надо доказать, что эсеры сами себя обманывали.
Эсеры тогда говорили: не раньше, чем большевики перейдут к казням
социалистов. Или в 1920-м: если большевики посягнут на жизнь
заложников-эсеров, то партия возьмется за оружие. *(24)
Так вот: почему с оговорками? Почему не абсолютно отказались? Да как
смели [думать] взяться за оружие! "Почему не было высказываний [абсолютно
отрицательного] характера?" (Товарищ Крыленко, а может террор — их "вторая
натура"?)
Никакого террора партия не проводила, это ясно даже из обвинительной речи
Крыленки. Но натягиваются такие факты: в голове одного подсудимого был
проект взорвать паровоз совнаркомовского поезда при переезде в Москву --
значит, ЦК виноват в терроре. А исполнительница Иванова с ОДНОЙ
пироксилиноваой шашкой дежурила одну ночь близ станции — значит, покушение
на поезд Троцкого и значит, ЦК виноват в терроре. Или: член ЦК Донской
предупредил Ф. Каплан, что она будет исключена из партии, если выстрелит в
Ленина. Так мало! Почему не — категорически запретили? (Или может быть:
почему не донесли на неё в ЧК?)
Только то и нащипал Крыленко с мертвого петуха, что эсеры не приняли мер
по прекращению индивидуальных террористических актов своих безработных
томящихся боевиков. Вот и весь их террор. (Да и те боевики не сделали
ничего. Двое из них, Коноплёва и Семёнов с подозрительной готовностью
обогатили в 1922 г. своими добровольными показаниями ГПУ и теперь Трибунал,
но не лепятся их показания к эсеровскому ЦК — и вдруг также необъяснимо
этих заядлых террористов полностью освобождают.)
Все показания таковы, что их надо подкреплять подпорками. Об одном
свидетеле Крыленко разъясняет так: "если бы человек хотел бы вообще
выдумывать, то вряд ли этот человек выдумал бы так, чтобы случайно попасть
как раз в точку". *(25) (Очень сильно! Это можно сказать обо всяком
подделанном показании.) Или (о Донском): неужели "заподозрить в нём сугубую
проницательность — показать то, что нужно обвинению?" О Коноплевой
наоборот: достоверность её показания именно в том, что она не всё показывает
то, что необходимо обвинению. (Но достаточно для расстрела подсудимых).
"Если мы поставим вопрос, что Коноплёва выдумывает всё это... то ясно:
выдумывать так выдумывать (он знает! — А. С.), уличать так уличать" *(26)
— а она вишь не до конца. А есть и так: "Подводить Коноплёву ни с того ни с
сего под расстрел — едва ли Ефимову было нужно". *(27) Опять правильно,
опять сильно. Или еще сильней: "Могла ли произойти эта встреча? Такая
возможность не исключена". [Не исключена]? — значит, [была]! Катай-валяй!
Потом — "подрывная группа". Долго о ней толкуют, вдруг: "распущена за
бездеятельностью". Так что' ж уши забиваете? Было несколько денежных
экспроприаций из советских учреждений (оборачиваться-то не на что эсерам,
квартиры снимать, из города в город ездить). Но раньше это были изящные
благородные [эксы], как выражались все революционеры. А теперь перед
советским судом? — "грабеж и укрывательство краденого".
В обвинительных материалах процесса освещается мутным желтым немигающим
фонарем закона вся неуверенная, заколебленная, запетлившаяся история этой
пафосно-говорливой, а по сути растерявшейся беспомощной и даже бездеятельной
партии, никогда не возглавленной достойно. И каждое её решение или
нерешение, и каждое её метание, порыв или отступление — теперь обращаются и
вменяются ей только в вину, в вину, в вину.
И если в сентябре 1921 г., за 10 месяцев до процесса, уже сидя в
Бутырках, арестованный ЦК писал новоизбранному ЦК, что [не на всякое]
свержение большевистской диктатуры он согласен, а только — через сплочение
трудящихся масс и агитационную работу (то есть, и сидя в тюрьме, не согласен
он освободиться ни террором, ни заговором!) так и это выворачивается им в
первейшую вину: ага, значит, на свержение согласны!
Ну, а если всё-таки в свержении не виноваты, в терроре не виновны,
экспроприаций почти нет, за всё остальное давно прощены? Наш любимый
прокурор вытягивает заветный запасец: "В крайнем случае недонесение есть
состав преступления, который по отношению ко всем без исключения подсудимым
имеет место и должен считаться установленным". *(28)
Партия эсеров уже в том виновна, что НЕ ДОНЕСЛА НА СЕБЯ! Вот это без
промаха! Это — открытие юридической мысли в новом кодексе, это — мощеная
дорога, по которой покатят и покатят в Сибирь благородных потомков.
Да и просто, в сердцах выпаливает Крыленко, — "ожесточенные вечные
противники" — вот кто такие подсудимые! А тогда и без процесса ясно, что с
ними надо делать.
Кодекс так еще нов, что даже главные контрреволюционные статьи Крыленко
не успел запомнить по номерам — но как он сечет этими номерами! как
глубокомысленно приводит и истолковывает их! — будто десятилетиями только
на тех статьях и качается нож гильотины. И вот что особенно ново и важно:
различения [методов] и [средств], которые проводил старый царский кодекс, [у
нас нет]! Ни на квалификацию обвинения, ни на карательную санкцию они не
влияют! Для нас намерение или действие — [всё равно]! Вот была вынесена
резолюция — за неё и судим. А там "проводилась она или не проводилась --
это никакого существенного значения не имеет". *(29) Жене ли в постели
шептал, что хорошо бы свергнуть советскую власть, или агитировал на выборах,
или бомбы бросал — всё едино! [Наказание — одинаково]!!!
Как у провидчивого художника из нескольких резких угольных черт вдруг
восстаёт желанный портрет — так и нам все больше выступает в набросках 1922
года — вся панорама 37-го, 45-го, 49-го.
Но — нет, еще не то — ПОВЕДЕНИЕ ПОДСУДИМЫХ. Они еще — не подученные
бараны, они еще — люди! Мало, очень мало сказано нам, а понять можно.
Иногда Крыленко по оплошности приводит их слова, произнесенные уже здесь, на
суде. Вот подсудимый Берг "обвинял большевиков в жертвах 5 января" (расстрел
демонстрантов в защиту Учредительного Собрания). А вот и прямехонько,
Либеров: "я признаю себя виновным в том, что в 1918 г. я недостаточно
работал для свержения власти большевиков". *(30) И Евгения Ратнер о том же,
и опять Берг: "считаю себя виновным перед рабочей Россией в том, что не смог
со всей силой бороться с так называемой рабоче-крестьянской властью, но я
надеюсь, что мое время еще не ушло". (Ушло, голубчик, ушло.)
Есть тут и старая страсть к звучанию фразы — но есть же и твердость!
Аргументирует прокурор: обвиняемые опасны Советской России, ибо [считают
благом всё, что делали]. "Быть может некоторые из подсудимых находят свое
утешение в том, что когда-нибудь летописец будет о них или об [их поведении
на суде] отзываться с похвалой".
И постановление ВЦИК уже после суда: они "на самом процессе оставили за
собой право продолжать" прежнюю деятельность.
А подсудимый Гендельман — Грабовский (сам юрист) выделился на суде
спорами с Крыленко о подтасовке свидетельских показаний, об "особых методах
обращения со свидетелями до процесса" — читай: о явности обработки их в
ГПУ. (Это уже всё есть! всё есть! — немного осталось дожать до идеала.)
Оказывается: предварительное следствие велось под наблюдением прокурора
(Крыленки же) и при этом сознательно сглаживались отдельные
несогласованности в показаниях. Есть показания, [впервые] заявленные только
перед Трибуналом.
Ну что ж, ну есть шероховатости. Ну, недоработки есть. Но в конце концов
"нам надлежит с совершенной ясностью и хладнокровностью сказать... занимает
нас не вопрос о том, [как суд истории будет оценивать творимое нами дело]".
*(31)
А шероховатости — учтем, исправим.
А пока, выворачиваясь, Крыленко — должно быть, первый и последний раз в
советской юриспруденции — вспоминает о [дознании]! о первичном дознании,
еще до следствия! И вот как это у него ловко выкладывается: то, что было без
наблюдения прокурора и вы считали следствием — то было [дознание]. А то,
что вы считаете переследствием под оком прокурора, когда увязываются концы и
заворачиваются болты — так это и есть [следствие]! Хаотические "материалы
органов дознания, не [проверенные] следствием, имеют [гораздо меньшую]
судебную [доказательную ценность], чем материалы следствия", *(32) когда
направляют его умело.
Ловок, в ступе не утолчёшь.
По-деловому говоря, обидно Крыленке полгода к этому процессу готовиться,
да два месяца на нём гавкаться, да часиков пятнадцать вытягивать свою
обвинительную речь, тогда как все эти подсудимые "не раз и не два были в
руках чрезвычайных органов в такие моменты, когда эти органы имели
чрезвычайные полномочия: но благодаря тем или иным обстоятельствам им
удалось уцелеть" *(33) — и вот теперь на Крыленке работа — тянуть их на
законный расстрел.
Конечно, "приговор должен быть один — расстрел всех до одного!" *(34)
Но, великодушно оговаривается Крыленко, поскольку дело всё-таки у мира на
виду, сказанное прокурором "не является указанием для суда", которое бы тот
был "обязан непосредственно принять к сведению или исполнению". *(35)
И хорош же тот суд, которому это надо объяснять!..
И Трибунал в своем приговоре проявляет дерзость: он изрекает расстрел
действительно не "всем до одного", а только четырнадцати человекам.
Остальным — тюрьмы, лагеря, да еще на дополнительную сотню человек
"выделяется дело производством".
И — помните, помните, читатель: На Верховный Трубунал "смотрят все
остальные суды Республики, "он" даёт им руководящие указания" *(36),
приговор Верхтриба используется "в качестве указующей директивы". *(37)
Скольких еще по провинции закатают — это уж вы смекайте сами.
А пожалуй всего этого процесса стоит кассация Президиума ВЦИК: утвердить
расстрельный приговор, но исполнением приостановить. И дальнейшая судьба
осуждённых будет зависеть от поведения эсеров, оставшихся на свободе
(очевидно — и заграничных). Если будут [против] нас — хлопнем этих.
На полях России уже жали второй мирный урожай. Нигде, кроме дворов ЧК,
уже' не стреляли (в Ярославле — Перухова, в Петрограде — митрополита
Вениамина. И присно, и присно, и присно). Под лазурным небом, синими водами
плыли за границу наши первые дипломаты и журналисты. Центральный
Исполнительный Комитет Рабочих и Крестьянских депутатов оставлял за пазухой
вечных [[заложников]].
Члены правящей партии прочли шестьдесят номеров "Правды" о процессе (они
все читали газеты) — и все говорили ДА, ДА, ДА. Никто не вымолвил НЕТ.
И чему они потом удивлялись в 37-м? На что жаловались?.. Разве не были
заложены все основы бессудия — сперва внесудебной расправой ЧК, потом вот
этими ранними процессами и этим юным Кодексом? Разве 1937-й не был тоже
ЦЕЛЕСООБРАЗЕН (сообразен целям Сталина, а может быть и Истории)?
Пророчески же сорвалось у Крыленки, что не прошлое они судят, а будущее.
Лихо косою только первый взмах сделать.
Около 20 августа 1924 г. перешел советскую границу Борис Викторович
Савинков. Он тут же был арестован и отвезен на Лубянку. *(38)
Следствие состояло из одного допроса — только добровольные показания и
оценка деятельности. 23 августа уже было вручено обвинительное заключение.
(Скорость невероятная, но это произвело эффект. Кто-то верно рассчитал:
вымучивать из Савинкова жалкие ложные показания — только бы разрушило
картину достоверности).
В обвинительном заключении, уже отработанною выворотной терминологией, в
чём только Савинков не обвинялся: "и последовательный враг беднейшего
крестьянства"; и "помогал российской буржуазии осуществлять
империалистические стремления" (то есть был за продолжение войны с
Германией); и "сносился с представителями союзного командования" (это когда
был управляющим военного министерства!); и "провокационно входил в
солдатские комитеты" (то есть, избирался солдатскими депутатами); и уж вовсе
курам насмех — имел "монархические симпатии".
Но это всё — старое. А были и новые — дежурные обвинения всех будущих
процессов: деньги от империалистов; шпионаж для Польши (Японию
пропустили!..) и — цианистым калием хотел перетравить Красную армию (но ни
одного красноармейца не отравил).
26 августа начался процесс. Председателем был Ульрих (впервые его
встречаем), а обвинителя не было вовсе, как и защиты.
Савинков мало и лениво защищался, почти не спорил об уликах. Он --
лирически этот процесс понимал: это была его последняя встреча с Россией и
последняя возможность объясниться вслух. Покаяться. (Не в этих вмененных
грехах — но в других.)
(И очень сюда пришлась, смущала подсудимого эта мелодия: [ведь мы же с
вами — русские]!.. вы и мы — это [[мы]]! Вы любите Россию, несомненно, мы
уважаем вашу любовь, — а разве не любим мы? Да разве мы сейчас и не есть
крепость и слава России? А вы хотели против нас бороться? Покайтесь!..)
Но чуднее всего был приговор: "применение высшей меры наказания не
вызывается интересами охранения революционного правопорядка и, полагая, что
мотивы мести не могут руководить правосознанием пролетарских масс" --
заменить расстрел десятью годами лишения свободы.
Это — сенсационно было, это много тогда смутило умов: помягчение?
перерождение? Ульрих в "Правде" даже объяснялся и извинялся, почему
Савинкова помиловали. Ну, да ведь за 7 лет какая ж и крепкая стала Советская
власть! — неужели она боится какого-то Савинкова! (Вот на 20-м году
послабеет, уж там не взыщите, будем сотнями тысяч стрелять.)
Так после первой загадки возвращения был бы второю загадкою несмертный
этот приговор, если бы в мае 1925 года не покрыт был третьею загадкой:
Савинков в мрачном настроении выбросился из неогражденного окна во
внутренний двор Лубянки, и гепеушники, ангелы-хранители, просто не
управились подхватить и спасти его крупное тяжелое тело. Однако
оправдательный документ на всякий случай (чтобы не было неприятностей по
службе) Савинков им оставил, разумно и связно объяснил, зачем покончил с
собой — и так верно, и так в духе и слоге Савинкова письмо было составлено,
что даже сын умершего Лев Борисович вполне верил и всем подтверждал в
Париже, что никто не мог написать этого письма, кроме отца, что кончил с
собою отец в сознании политического банкротства. *(39)
А все главные и знаменитые процессы — всё равно впереди...
1. Крыленко, стр. 381
2. Стр. 382-383
3. Крыленко, стр. 439, курсив мой.
4. Крыленко, стр. 433
5. Стр. 434
6. Крыленко, стр. 435
7. Крыленко, стр. 438
8. Стр. 458
9. Провинциальные процессы эсеров, вроде Сартовского 1919 г., были и
раньше.
10. Париж, 1922 и Самиздат, 1967г.
11. Статьи "Церковь и голод", "Как будут изъяты церковные ценности".
12. Материалы взяты мною из "Очерков по истории церковной смуты" Анатолия
Левитина. Ч. 1, Самиздат, 1962 и Записки допроса патриарха Тихона, том 5
Судебного дела.
13. Т. е. как Выборгское воззвание, за что царское правительство врезало
по три месяца тюрьмы.
14. Ленин, Собр. соч. 5 изд., т.45, стр. 189
15. Ленин, Собр. соч. 5 изд., т.39, стр. 404-405
16. Ленин, Собр. соч. 5 изд., т.45, стр. 190
17. Другое дело — очень вяло пытались, тут же и колебались, тут же и
отрекались. Но [[вина]] их от этого не меньше.
18. А крах-то конечно был, хотя выяснился не враз.
19. На тех же основаниях незаконны и все местные и окраинные
правительства — Архангельское, Самарское, Уфимское или Омское, Украинское,
Кубанское, Уральское или Закавказские, поскольку они объявили себя
правительствами уже [[после]] того, как объявил себя Совнарком.
20. Вернули ему эту кличку.
21. Крыленко, стр. 183
22. А чего эти говоруны не высказали за жизнь!..
23. Стр. 236 (а язычек-то!)
24. А других заложников пусть хоть и добивают...
25. Крыленко, стр. 251
26. Стр. 253
27. Стр. 258
28. Крыленко, стр. 305
29. Стр. 185
30. Крыленко, стр. 103
31. Стр. 325
32. Стр. 238
33. Крыленко, стр. 322
34. Стр. 326
35. Стр. 319
36. Стр. 407
37. Стр. 409
38. Об этом возвращении много плелось догадок. Но вот недавно некий
Ардаматский (явно связанный с архивами и лицами КГБ) напечатал с дутыми
побрякушками претенциозной литературы, повидимому историю, близкую к истине
(журнал "Нева", 1967, N 11). Склонив к предательству одних агентов Савинкова
и одурачив других, ГПУ через них закинуло верный крючок: здесь в России,
томится большая подпольная организация, но нет достойного руководителя! Не
придумать было крючка зацепистей! Да и не могла смятенная жизнь Савинкова
тихо окончиться в Ницце. Он не мог не попытать еще одной схватки, не
вернуться сам в Россию на гибель.
39. И мы-то, мы, дурачье, лубянские поздние арестанты, доверчиво
попугайничали, что железные сетки над лубянскими лестничными пролетами
натянуты с тех пор, как бросился тут Савинков. Так покоряемся красивой
легенде, что забываем; ведь опыт же тюремщиков международен! Ведь сетки
также в американских тюрьмах были уже в начале века — а как же советской
технике отставать?
В 1937 году, умирая в колымском лагере, бывший чекист Артур Прюбель
рассказал кому-то из окружающих, что он был в числе тех четырех, кто
[[выбросили]] Савинкова из окна пятого этажа в лубянский двор! (И это не
противоречит нынешнему повествованию Ардаматского: этот низкий подоконник,
почти как у двери балконной, а не окна, — выбрали комнату! Только у
Ардаматского ангелы зазевались, а по Прюбелю — кинулись дружно.)
Так вторая загадка — необычайно милостивого приговора, развязывается
грубой третьей.
Слух этот глух, но меня достиг, а я передал его в 1967 г. М. Н.
Якубовичу, и тот с сохранившейся еще молодой оживленностью, с
заблескивающими глазами воскликнул: "Верю! Сходится! А я-то Блюмкину не
верил, думал, что хвастает". Разъяснилось: в конце 20-х годов под глубоким
секретом рассказывал Якубовичу Блюмкин, что это [[он]] написал так
называемое предсмертное письмо Савинкова, по заданию ГПУ. Оказывается, когда
Савинков был в заключении, Блюмкин был постоянно допущенное к нему в камеру
лицо — он "развлекал" его вечерами. (Почуял ли Савинков, что это смерть к
нему зачастила — вкрадивая, дружественная смерть, от которой никак не
угадаешь формы гибели?) Это и помогло Блюмкину войти в манеру речи и мысли
Савинкова в круг его последних мыслей.
Спросят: а зачем из окна? А не проще ли было отравить? Наверно,
кому-нибудь останки показывали или предполагали показать.
Где, как не здесь, досказать и судьбу Блюмкина, в своем чекистском
всемогуществе когда-то бесстрашно осаженного Мандельштамом. Эренбург начал о
Блюмкине — и вдруг застыдился и покинул. А рассказать есть что. После
разгрома левых эсеров в 1918 г. убийца Мирбаха не только не был наказан, не
только не разделил участи всех левых эсеров, но был Дзержинским прибережен
(как хотел он и Косырева приберечь), внешне обращен в большевизм. Его
держали видимо для ответственных мокрых дел. Как-то, на рубеже 30-х годов,
он ездил в Париж тайно убить Баженова (сбежавшего сотрудника секретариата
Сталина) — и успешно сбросил того с поезда ночью. Однако, дух авантюризма
или восхищение Троцким завели Блюмкина на Принцевы острова: спросить у
законоучителя, не будет ли поручения в СССР? Троцкий дал пакет для Радека.
Блюмкин привез, передал, и вся его поездка к Троцкому осталась бы в тайне,
если бы сверкающий Радек уже тогда не был стукачом. Радек [[завалил]]
Блюмкина, и тот поглощен был пастью чудовища, которого сам выкармливал из
рук еще первым кровавым молочком.
Глава 10. Закон созрел
Но где же эти толпы, в безумии лезущие на на
...Закладка в соц.сетях
