Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...дь кем-нибудь напишется, а нам и мериться
нечего вместить её в наше исследование.
Однако, без малого обзора не обойтись. Какие-то обугленные развалины мы
всё ж обязаны расщупать и в том утреннем розовом нежном тумане.
В те динамичные годы не ржавели в ножнах сабли войны, но и не пристывали
к кобурам револьверы кары. Это позже придумали прятать расстрелы в ночах, в
подвалах и стрелять в затылок. А в 1918-м известный рязанский чекист
Стельмах расстреливал днем, во дворе, и так, что ожидающие смертники могли
наблюдать из тюремных окон.
Был официальный термин тогда: [внесудебная расправа]. Не потому, что не
было еще судов, а потому, что была ЧК. *(1) Потому что так эффективнее. Суды
были и судили, и казнили, но надо помнить, что параллельно им и независимо
от них шла сама собой внесудебная расправа. Как представить размеры её? М.
Лацис в своем популярном обзоре деятельности ЧК *(2) даёт нам только за
полтора года (1918-й и половина 1919-го) и только по двадцати губерниям
центральной России ("цифры, представленные здесь [далеко не полны]", *(3)
отчасти может быть и по скромности): растрелянных ЧК (т. е. бессудно, помимо
судов) — 8389 человек *(4) (восемь тысяч триста восемьдесят девять),
раскрыто контрреволюционных организаций — 412 (фантастическая цифра, зная
неспособность нашу к организации во всю нашу историю, да еще общую
разрозненность и упадок духа тех лет), всего арестовано — 87 тысяч. *(5) (А
эта цифра отдаёт преуменьшением.)
С чем можно было бы сопоставить для оценки? В 1907 г. группа левых
деятелей издала сборник статей "Против смертной казни", *(6) где приводится
*(7) поименный перечень всех приговоренных к казни с 1826 г. по 1906 г.
Составители оговариваются, что он еще незаконченный, что этот список тоже
неполон (однако, не ущербнее же данных Лациса, составленных в гражданскую
войну). Он насчитывает 1397 имен, отсюда должны быть исключены 233 чел.,
которым приговор был заменен и 270 чел. не разысканных (в основном --
польских повстанцев, бежавших на Запад). Остается 894 чел. Эта цифра за 80
лет не выдерживает сравнения с лацисовой за полтора года да еще не по всем
губерниям. — Правда, составители сборника тут же приводят и другую
предположительную статистику, по которой приговорено к смерти (может быть и
не казнено) за один лишь 1906 год — 1310 ч., а всего с 1826 г. — 3419 чел.
Это — как раз разгар пресловутой столыпинской реакции, и о нём есть еще
цифра *(8): 950 казней за 6 месяцев. (Они существовали столыпинские
военно-полевые суды.) Жутко звучит, но для укрепившихся наших нервов не
вытягивает и она: нашу-то цифирку на полгода пересчитав, всё равно получим
ВТРОЕ ГУЩЕ — да это еще по 20 губерниям, да это еще [[без судов, без
трибуналов]].
Суды же действовали само собой еще с ноября 1917 г. При всём недосуге
издали для них в 1919 г. "Руководящие начала уголовного права РСФСР" (мы их
не читали, достать не могли, а знаем, что было там "лишение свободы на
неопределенный срок", то есть — до особого распоряжения).
Суды были трех родов: народные, окружные и ревтрибуналы.
Нарсуды занимались бытовыми и уголовными делами. Расстрела они давать не
могли. До июля 1918 г. еще тянулось в юстиции левоэсеровское наследство:
нарсуды, смешно сказать, не могли давать более [двух] лет. Лишь особым
вмешательством правительства отдельные недопустимо-мягкие приговоры
поднимались до [двадцати] лет. *(9) С июля 1918 г. отпустили нарсудам право
на [пять] лет. Когда же утихли все военные грозы, в 1922 г. нарсуды получили
право присуждать к [десяти] годам и потеряли право присуждать [меньше], чем
к шести месяцам.
Окружные суды и ревтрибуналы постоянно имели право расстрела, но на
короткое время лишались его: окружные в 1920-м, трибуналы — в 1921-м. Тут
много мелких зубчиков, проследить которые сумеет только подробный историк
тех лет.
Тот историк может быть разыщет документы, развернет нам свиток
трибунальских приговоров, выложит и статистику. (Хотя вряд ли. Чего не
уничтожило время и события, то уничтожили заинтересованные.) А мы только
знаем, что ревтрибуналы не дремали, судили кипуче. Что каждое взятие города
в ходе гражданской войны отмечалось не только ружейными дымками во дворе ЧК,
но и бессонными заседаниями трибунала. И для того, чтоб эту пулю получить,
не надо было непременно быть белым офицером, сенатором, помещиком, монахом,
кадетом, эсером или анархистом. Лишь белых мягких немозолистых рук в те годы
было совершенно довольно для расстрельного приговора. Но можно догадаться,
что в Ижевске или Воткинске, Ярославле или Муроме, Козлове или Тамбове
мятежи недешево обошлись и корявым рукам. В тех свитках — [внесудебном] и
трибунальском — если они когда-нибудь перед нами опадут, удивительнее всего
будет число простых крестьян. Потому что нет числа крестьянским волнениям и
восстаниям с 18-го по 21-й год, хотя не украсили они цветных листов "Истории
гражданской войны", никто не фотографировал и для кино не снимал
возбужденных толп с кольями, вилами и топорами, идущих на пулеметы, а потом
со связанными руками — [десять за одного!] — в шеренги построенных для
расстрела. Сапожковское восстание так и помнят в одном Сапожке, пителинское
— в одном Пителине. Из того же обзора Лациса за те же полтора года по 20
губерниям узнаем и число подавленных восстаний — 344. *(10) (Крестьянские
восстания еще с 1918 года обозначали словом "кулацкие", ибо не могли же
[крестьяне] восставать против рабоче-крестьянской власти! Но как объяснить,
что всякий раз восставало не три избы в деревне, а вся деревня целиком?
Почему масса бедняков своими такими же вилами и топорами не убивала
восставших "кулаков", а вместе с ними шла на пулеметы? Лацис: "прочих
крестьян "кулак" обещаниями, клеветой и угрозами заставлял принимать участие
в этих восстаниях". *(11) Но уж куда обещательней, чем лозунги комбеда! куда
угрозней, чем пулеметы ЧОНа!) *(12)
А сколько еще затягивало в те жернова совсем случайных, ну совсем
случайных людей, уничтожение которых составляет неизбежную половину сути
всякой стреляющей революции?
Вот рассказанное очевидцем заседание рязанского ревтрибунала в 1919 г. по
делу толстовца И. Е-ва.
При обявлении всеобщей обязательной мобилизации в Красную армию (через
год после: "Долой войну! Штык в землю! По домам!") в одной только Рязанской
губернии до сентября 1919 г. было "выловлено и отправлено на фронт 54697
дезертиров" *(13) (а сколько-то еще на месте пристреляно для примера.) Е-в
же не дезертировал вовсе, а открыто отказывался от военной службы по
религиозным соображениям. Он мобилизован насильно, но в казармах не берёт
оружия, не ходит на занятия. Возмущенный комиссар части передаёт его в ЧК с
запискою: "не признаёт советской власти". Допрос. За столом трое, перед
каждым по нагану. "Видели мы таких героев, сейчас на колени упадешь!
Немедленно соглашайся воевать, иначе тут и застрелим!" Но Е-в тверд: он не
может воевать, он — приверженец свободного христианства. Передаётся его
дело в ревтрибунал.
Открытое заседание, в зале — человек сто. Любезный старенький адвокат.
Ученый обвинитель (слово "прокурор" запрещено до 1922 г.) Никольский, тоже
старый юрист. Один из заседателей пытается выяснить у подсудимого его
воззрения ("как же вы, представитель трудящегося народа, можете разделять
взгляды аристократа графа Толстого?"), председатель трибунала обрывает и не
даёт выяснить. Ссора.
Заседатель: — Вот вы не хотите убивать людей и отговариваете других. Но
белые начали войну, а вы нам мешаете защищаться. Вот мы отправим вас к
Колчаку, проповедуйте там свое непротивление!
Е-в: — Куда отправите, туда и поеду.
Обвинитель: — Трибунал должен заниматься не всяким уголовным деянием, а
только контрреволюционным. По составу преступления требую передать это дело
в народный суд.
Председатель: — Ха! Деяние! Ишь, ты, какой законник! Мы руководствуемся
не законами, а нашей революционной совестью!
Обвинитель: — Я настаиваю, чтобы вы внесли мое требование в протокол.
Защитник: — Я присоединяюсь к обвинителю. Дело должно слушаться в
обычном суде.
Председатель: — Вот старый дурак! Где его выискали?
Защитник: — Сорок лет работаю адвокатом, а такое оскорбление слышу
первый раз. Занесите в протокол.
Председатель (хохочет): — Занесем! Занесем!
Смех в зале. Суд удаляется на совещание. Из совещательной комнаты слышны
крики раздора. Вышли с приговором: [[расстрелять]]!
В зале шум возмущения.
Обвинитель: — Я протестую против приговора и буду жаловаться в
комиссариат юстиции!
Защитник: — Я присоединяюсь к обвинителю!
Председатель: — Очистить зал!!!
Повели конвоиры Е-ва в тюрьму и говорят: "Если бы, браток, все такие
были, как ты — добро! Никакой бы войны не было, ни белых, ни красных!"
Пришли к себе в казарму, собрали красноармейское собрание. Оно осудило
приговор. Написали протест в Москву.
Ожидая каждый день смерти и воочию наблюдая расстрелы из окна, Е-в
просидел 37 дней. Пришла замена: 15 лет [строгой изоляции].
Поучительный пример. Хотя революционная законность отчасти и победила, но
сколько усилий это потребовало от председателя трибунала! Сколько еще
расстроенности, недисциплинированности, несознательности! Обвинение --
заодно с защитой, конвоиры лезут не в свое дело слать резолюцию. Ох, не
легко становиться диктатуре пролетариата и новому суду! Разумеется, не все
заседания такие разболтанные, но и такое же не одно! Сколько еще уйдет лет,
пока выявится, направится и утвердится нужная линия, пока защита станет
заодно с прокурором и судом, и с ними же заодно подсудимый, и с ними же
заодно все резолюции масс!
Проследить этот многолетний путь — благодарная задача историка. А нам --
как двигаться в том розовом тумане? Кого опрашивать? Расстрелянные не
расскажут, рассеянные не расскажут. Ни подсудимых, ни адвокатов, ни
конвоира, ни зрителей, хоть бы они и сохранились, нам искать не дадут.
И, очевидно, помочь нам может только [обвинение].
Вот попал к нам от доброхотов неуничтоженный экземпляр книги
обвинительных речей неистового революционера, первого рабоче-крестьянского
наркомвоена, Главковерха, потом — зачинателя Отдела Исключительных Судов
Наркомюста (готовился ему персональный пост Трибуна, но Ленин этот термин
отменил), *(14) славного обвинителя величайших процессов, а потом
разоблаченного лютого врага народа Н. В. Крыленко. *(15) И если всё-таки
хотим мы провести наш краткий обзор гласных процессов, если затягивает нас
искус глотнуть судебного воздуха первых послереволюционных лет — нам надо
суметь прочесть эту книгу. Другого не дано. А недостающее всё, а
провинциальное всё надо восполнить мысленно.
Разумеется предпочли бы мы увидеть стенограммы тех процессов, услышать
загробно драматические голоса тех первых подсудимых и тех первых адвокатов,
когда еще никто не мог предвидеть, в каком неумолимом череду будет всё это
проглатываться — и с этими ревтрибунальцами вместе.
Однако, объясняет Крыленко, издать стенограммы "было неудобно по ряду
технических соображений", *(16) удобно же только его обвинительные речи да
приговоры трибуналов, уже тогда вполне совпадавшие с требованиями
обвинителя.
Мол, архивы московского и верховного ревтрибуналов оказались (к 1923
году) "далеко не в таком порядке... По ряду дел стенограмма... оказалась
настолько невразумительно записанной, что приходилось либо вымарывать целые
страницы, либо восстанавливать текст по памяти" (!) А "ряд крупнейших
процессов" (в том числе — по мятежу левых эсеров, по делу адмирала
Щастного) "прошел вовсе без стенограммы". *(17)
Странно. Осуждение левых эсеров была не мелочь — после Февраля и Октября
это был третий исходный узел нашей истории, переход к однопартийной системе
в государстве. И расстреляли немало. А стенограмма не велась.
А "военный заговор" 1919 года "ликвидирован ВЧК в порядке внесудебной
расправы", *(18) так тем более "доказано его наличие". *(19) (Там всего
арестовано было больше 1000 человек *(20) — так неужто на всех суды
заводить?)
Вот и рассказывай ладком да порядком о судебных процессах тех лет...
Но важные принципы мы всё-таки узнаём. Например, сообщает нам верховный
обвинитель, что ВЦИК имеет право вмешиваться в любое судебное дело. "ВЦИК
милует и [казнит] по своему усмотрению [неограниченно]" *(21) (курсив наш.
— А. С.) Например, приговор к 6 месяцам заменял на 10 лет (и, как понимает
читатель, для этого весь ВЦИК не собирался на пленум, а поправлял приговор,
скажем, Свердлов в кабинете). Всё это, объясняет Крыленко, "выгодно отличает
нашу систему от фальшивой теории разделения властей", *(22) теории о
независимости судебной власти. (Верно, говорил и Свердлов: "Это хорошо, что
у нас законодательная и исполнительная власть не разделены, как на Западе,
глухой стеной. Все проблемы [можно быстро решать]. "Особенно по телефону.)
Еще откровеннее и точнее в своих речах, прозвеневших на тех трибуналах,
Крыленко формулирует [общие задачи советского суда], когда суд был
"одновеременно и [[творцом права]] (разрядка Крыленко) и [[орудием
политики]]" *(23) (разрядка моя. — А.С.)
Творцом права — потому что 4 года не было никаких кодексов: царские
отбросили, своих не составили. "И пусть мне не говорят, что наш уголовный
суд должен действовать, опираясь исключительно на существующие писанные
нормы. Мы живем в процессе Революции..." *(24) "Трибунал — это не тот суд,
в котором должны возродиться юридические тонкости и хитросплетение... Мы
творим новое право и [новые этические нормы]" *(25) — Сколько бы здесь ни
говорили о вековечном законе права, справедливости [и так далее] — мы
знаем... как дорого они нам обошлись". *(26)
(Да если [[ВАШИ]] сроки сравнивать с [[НАШИМИ]], так может не так и
дорого? Может с вековечной справедливостью — поуютнее?..)
Потому не нужны юридические тонкости, что не приходится выяснять --
виновен подсудимый или невиновен: понятие [виновности], это старое
буржуазное понятие, вытравлено теперь. *(27)
Итак, мы услышали от т. Крыленки, что трибунал — это [не тот суд]! В
другой раз мы услышим от него, что трибунал — это [вообще не суд]:
"Трибунал есть орган классовой борьбы рабочих, направленный против их
врагов" и должен действовать "с точки зрения интересов революции.., имея в
виду [наиболее желательные] для рабочих и крестьянских масс [результаты]"
*(28) (курсив всюду мой. — А. С.)
Люди не есть люди, а "определенные носители определенных идей" *(29)
Каковы бы ни были индивидуальные качества "подсудимого", к нему может быть
применим только один метод оценки: это — оценка с точки зрения [классовой
целесообразности]." *(30)
То есть, ты можешь существовать только если это целесообразно для
рабочего класса. А "если эта целесообразность потребует, чтобы карающий меч
обрушился на головы подсудимых, то никакие... убеждения словом не помогут"
*(31) (ну, там доводы адвокатов и т. д.) "В нашем революционном суде мы
руководствуемся не статьями и не степенью смягчающих обстоятельств; в
Трибунале мы должны исходить из соображений целесообразности." *(32)
В те годы многие вот так: жили-жили, вдруг узнали, что существование их
НЕЦЕЛЕСООБРАЗНО.
Следует понимать: не то ложится тяжестью на подсудимого, что он уже
сделал, а то, что он СМОЖЕТ сделать, если его теперь же не расстреляют. "Мы
охраняем себя не только от прошлого, но и от будущего". *(33)
Ясны и всеобщи декларации товарища Крыленко. Уже во всём рельефе они
надвигают на нас весь тот судебный период. Через весенние испарения вдруг
прорезается осенняя прозрачность. И может быть — не надо дальше? не надо
перелистывать процесс за процессом? Вот эти декларации и будут непреклонно
применены.
Только, зажмурившись, представить судебный залик, еще не украшенный
золотом. Истолюбивых трибунальцев в простеньких френчах, худощавых, с еще не
разъеденными ряжками. А на [обвинительной власти] (так любит называть себя
Крыленко) пиджачок гражданский распахнут и в воротном вырезе виден уголок
тельняшки.
По-русски верховный обвинитель изъясняется так: "мне интересен вопрос
факта!"; "конкретизуйте момент тенденции!"; " мы оперируем в плоскости
анализа объективной истины". Иногда, глядишь, блеснет и латинской пословицей
(правда, из процесса в процесс одна и та же пословица, через несколько лет
появляется другая). Ну да ведь и то сказать — за всей революционной
беготней два факультета кончил. Что к нему располагает — выражается о
подсудимых от души: "профессиональные мерзавцы!" И нисколько не лицемерит.
Вот не нравится ему улыбка подсудимой, он ей и выляпывает грозно, еще до
всякого приговора: "А вам, гражданка Иванова, с вашей усмешкой, мы найдем
цену и найдем возможность сделать так, чтобы вы не смеялись [больше
никогда]!" *(34)
Так что пустимся?..
а) [Дело "Русских Ведомостей".] Этот суд, из самых первых и ранних, --
суд над [[словом]]. 24 марта 1918 года эта известная "профессорская" газета
напечатала статью Савинкова "С дороги". Охотнее схватили бы самого
Савинкова, но [дорога] проклятая, где его искать? Так закрыли газету и
приволокли на скамью подсудимых престарелого редактора П. В. Егорова,
предложили ему объяснить: как посмел? ведь 4 месяца уже Новой Эры, пора
привыкнуть!
Егоров наивно оправдывается, что статья — "видного политического
деятеля, мнения которого имеют общий интерес, независимо от того,
разделяются ли редакцией". Далее: он не увидел клеветы в утверждении
Савинкова "не забудем что Ленин, Натансон и Ко приехали в Россию через
Берлин, т.е. что немецкие власти оказали им содействие при возвращении на
родину" — потому что на самом деле так и было, воюющая кайзеровская
Германия помогла т. Ленину вернуться.
Восклицает Крыленко, что он и не будет вести обвинения по клевете (почему
же?..), газету судят [за попытку воздействия на умы]! (А разве смеет газета
иметь такую цель?!)
Не ставится в обвинение газете и фраза Савинкова: "надо быть
безумцем-преступником, чтобы серьезно утверждать, что международный
пролетариат нас поддержит" — потому что он ведь нас еще [поддержит]...
За попытку же воздействия на умы приговор: газету, издаваемую с 1864 г.,
перенесшую все немыслимые реакции — Лорис-Меликова, Победоносцева,
Столыпина, Кассо и кого там еще, — ныне [закрыть навсегда]! А редактору
Егорову... стыдно сказать, как в какой-то Греции... три месяца одиночки. (Не
так стыдно, если подумать: ведь это только 18-й год! ведь если выживет
старик — опять же посадят, и сколько раз еще посадят!)
Как ни странно, но в те громовые годы так же ласково давались и брались
взятки, как отвеку на Руси, как довеку в Союзе. И даже и особенно неслись
даяния в судебные органы. И, робеем добавить, — в ЧК. Красно переплетенные
с золотым тиснением тома истории молчат, но старые люди, очевидцы
вспоминают, что, в отличие от сталинского времени, судьба арестованных
политических в первые годы революции сильно зависела от взяток: их
нестеснительно брали и по ним честно выпускали. И вот Крыленко, отобрав лишь
дюжину [дел] за пятилетие, сообщает нам о двух таких процессах. Увы, и
московский и Верховный трибуналы продирались к совершенству непрямым путем,
грязли в неприличии.
б) [Дело трех следователей московского ревтрибунала.] (апрель 1918 г.)
В марте 18 г. был арестован Беридзе, спекулянт золотыми слитками. Жена
его, как это было принято, стала искать путей выкупить мужа. Ей удалось
найти цепочку знакомства к одному из следователей, тот привлек еще двоих, на
тайной встрече они потребовали с неё 250 тысяч, после торговли скинули до 60
тысяч, из них половину вперед, а действовать через адвоката Грина. Всё
обошлось бы безвестно, как проходили гладко сотни сделок, и не попало бы
дело в крыленковскую летопись, и в нашу (и на заседание Совнаркома даже!),
если бы жена не стала жаться с деньгами, не привезла бы Грину только 15
тысяч аванса вместо тридцати, а главное по женской суетливости не перерешила
бы за ночь, что адвокат не солиден, и утром не бросилась бы к новому --
присяжному поверенному Якулову. Не сказано, кто именно, но видимо Якулов и
решил защемить следователей.
В этом процессе интересно, что все свидетели, начиная со злополучной
жены, стараются давать показания в пользу подсудимых и смазывать обвинение
(что невозможно на процессе политическом!). Крыленко объясняет так: это из
обывательских соображений, они чувствуют себя чужими нашему Революционному
Трибуналу. (Мы же осмелимся обывательски предположить: а не научились ли
свидетели [боятся] за полгода диктатуры пролетариата? Ведь большая дерзость
нужна — топить следователей ревтрибунала. А — что' потом с тобой?..)
Интересна и аргументация обвинителя. Ведь месяц назад подсудимые были его
сподвижники, соратники, помощники, это были люди, безраздельно преданные
интересам Революции, а один из них, Лейст, был даже "суровым обвинителем,
способным метать громы и молнии на всякого, кто посягнет на основы", — и
что ж теперь о них говорить? откуда искать порочащее? (ибо взятка сама по
себе порочит недостаточно). А понятно, откуда: [прошлое]! анкета!
"Если присмотреться" к этому Лейсту, то "найдутся чрезвычайно любопытные
сведения". Мы заинтригованы: это давний авантюрист? Нет, но — сын
профессора Московского университета! А профессор-то не простой, а такой, что
за двадцать лет уцелел черезо все реакции из-за безразличия к политической
деятельности! (Да ведь несмотря на реакцию и у Крыленки тоже экстерном
принимали...) Удивляться ли, что сын его — двурушник?
А Подгайский — тот сын судейского чиновника, безусловно — черносотенца,
иначе как бы отец двадцать лет служил царю? А сынишка тоже готовился к
судебной деятельности. Но случилась революция — и шнырнул в ревтрибунал.
Еще вчера это рисовалось благородно, но теперь это отвратительно!
Гнуснее же их обоих, конечно, — Гугель. Он был издателем — и что же
предлагал рабочим и крестьянам в качестве умственной пищи? — он "питал
широкие массы недоброкачественной литературой", не Марксом, а книгами
буржуазных профессоров с мировыми именами (тех профессоров мы тоже вскоре
встретим на скамье подсудимых).
Гневается и диву даётся Крыленко — что' за людишки пролезли в трибунал?
(Недоумеваем и мы: из кого ж состоят рабоче-крестьянские трибуналы? почему
пролетариат поручил разить своих врагов именно такой публике?)
А уж адвокат Грин, "свой человек" в следственной комиссии, который кого
угодно может освободить — это "типичный представитель той разновидности
человеческой породы, которую Маркс назвал [пиявками] капиталистического
строя" и куда входят кроме всех адвокатов еще все жандармы, священники и...
нотариусы... *(35)
Кажется, не пожалел сил Крыленко, требуя беспощадного жестокого приговора
без внимания к "индивидуальным оттенкам вины", — но какая-то вязкость,
какое-то оцепенение охватило вечно-бодрый трибунал, и еле промямлил он:
следователям по шести месяцев тюрьмы, а с адвоката — денежный штраф. (Лишь
пользуясь правом ВЦИК "казнить неограниченно", Крыленко добился там, в
Метрополе, чтобы следователям врезали по 10 лет, а пьявке-адвокату — 5 с
полной конфискацией. Крыленко прогремел бдительностью и чуть-чуть не получил
своего [Трибуна].)
Мы сознаём, что как среди революционных масс тогда, так и среди наших
читателей сегодня этот несчастный процесс не мог не подорвать веры в
святость трибунала. И с тем большей робостью переходим к следующему
процессу, касательно к учреждению, еще более возвышенному.
в) [Дело Косырева.] (15 февраля 1919 г.) Ф. М. Косырев и дружки его
Либерт, Роттенберг и Соловьёв прежде служили в комиссии снабжения Восточного
фронта (еще против войск Учредительного Собрания, до Колчака). Установлено,
что там они находили способы получать зараз от 70 тысяч до 1 миллиона
рублей, разъезжали на рысаках, кутили с сёстрами милосердия. Их Комиссия
приобрела себе дом, автомобиль, их артельщик кутил в "Яре". (Мы не привыкли
представлять таким 1918 год, но так свидетельствует ревтрибунал.)
Впрочем, не в этом состоит [дело]: никого из них за Восточный фронт не
судили и даже всё простили. Но диво! — едва лишь была расформирована их
комиссия по снабжению, как все четверо с добавлением еще Назаренко, бывшего
сибирского бродяги, дружка Косырева по уголовной каторге, были приглашены
составить... Контрольно-Ревизионную Коллегию ВЧК!
Вот что это была за Коллегия: она [имела полномочия проверять
закономерность действий всех остальных органов ВЧК], кроме только Президиума
ВЧК!!! *(36) Немаловато! — вторая власть в ВЧК после Президиума! — в
следующем ряду за Дзержинским-Урицким-Петерсом-Лацисом-Менжинским-Ягодой!
Образ жизни сотоварищей при этом остался прежний, они нисколько не
возгордились, не занеслись: с каким-то Максимычем, Лёнькой, Рафаильским и
Мариупольским, "не имеющими никакого отношения к коммунистической
орган
...Закладка в соц.сетях
