Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
... жестокое эгоистическое
предательство! Но — сталинское. Измена — не обязательно проданность за
деньги. Невежество и небрежность в подготовке войны, растерянность и
трусость при её начале, бессмысленные жертвы армиями и корпусами, чтобы
только выручить свой маршальский мундир — да какая есть горше измена для
верховного главнокомандующего?
В отличие от Самсонова, Власов не кончил с собой. После гибели армии он
еще скитался по лесам и болотам и сдался в плен 6 июля в районе Сиверской.
Он перевезен был в германскую ставку под Летцен (Восточная Пруссия), где
было собрано несколько пленных генералов и бригадный комиссар Г. Н. Жиленков
(в прошлом успешный партработник, секретарь одного из московских райкомов
партии). Они уже заявили о своем несогласии с политикой сталинского
правительства. Но не хватало настоящей фигуры. Ею стал Власов.
9. Никакой РОА действительно и не было почти до самого конца войны. И
название это и нарукавный герб были сочинены немцем русского происхождения
капитаном Штрик-Штрикфельдом в Остпропагандабтайлюнг. (Незначительный по
должности, он имел, однако, влияние и старался убедить гитлеровские верхи в
необходимости германо-русского союза, а русских привлечь к сотрудничеству с
Германией. Обоесторонне тщетная затея! Обе стороны лишь искали как друг
друга использовать и обмануть. Но у немцев были для того позиции на горе',
власть, у власовских офицеров — фантазии на дне ущелья.) Армии такой не
было, но противосоветские формирования из недавних советских граждан стали
составляться с первых же месяцев войны. Первыми поддержали немцев литовцы
(круто ж насолили мы им за год!); затем из украинцев была создана
добровольческая дивизия SS-Галиция; затем — отряды из эстонцев; осенью 1941
г. появились охранные роты в Белоруссии; а в Крыму — татарский батльон. (И
все это мы посеяли сами! Например, в Крыму — нашим тупым двухдесятилетним
гонением на мечети, закрытием и разрушением их, тогда как дальновидная
завоевательница Екатерина отпускала государственные средства на постройку и
расширение крымских мечетей. И гитлеровцы, придя, догадались тоже стать на
их защиту.) Позже появились на немецкой стороне кавказские отряды и казачьи
войска (свыше конного корпуса). Первой же военной зимой стали формировать из
русских добровольцев взводы и роты — но русским формированиям немецкое
командование сильно не доверяло, фельдфебелей и лейтенантов ставили немцев
(лишь унтерофицеры могли быть русские), немецкие же утверждались и команды
("achtung!", "hаlt"! и др.) Более значительными и уже сплошь русскими
формированиями были: бригада в Локте Брянской области — с ноября 1941 г.
(Местный преподаватель машиностроения К. П. Воскобойников возглавил
"национально-трудовую партию России", манифест к гражданам страны и флаг с
Георгием Победоносцем); формирование в поселке Осинторф под Оршей с начала
1942 г. под руководством русских эмигрантов (лиш я струйка русских
эмигрантов пришла к этому движению, и та не скрывала антинемецких
настроений, допустила многие перебеги на советскую сторону и даже переход
целого батальона, после чего эмигранты были немцами отозваны); да Гиля, под
Люблиным с лета 1942 г. (В. В. Гиль, член ВКП (б) и даже кажется еврей, не
только уцелел в плену, но, при поддержке других пленных, стал старостою
лагеря под Сувалками и предложил немцам создать "боевой союз русских
националистов"). Однако не было еще во всем том никакой РОА и никакого
Власова. Роты под немецким командованием были для опыта выдвинуты на русский
фронт, а русские соединения выставлены против брянских, оршанских и польских
партизан.
10. Буквами всё более известными, хотя никакой армии по-прежнему не было,
все части были разбросаны, расподчинены, а власовские генералы играли в
преферанс в Далемдорфе под Берлином. Бригада Воскобойникова, а после его
смерти Каминского, насчитывала к середине 1942 г. пять пехотных полков по
2,5 — 3 тысячи человек в каждом с приданнными артиллерийскими расчетами,
танковый батальон из двух дюжин советских танков и артдивизион с тремя
десятками орудий. (Командный состав был из военнопленных офицеров, а рядовой
— в значительной степени из местных брянских добровольцев.) А поручено было
этой бригаде — охранять район от партизан... Для той же цели летом 1942 г.
бригада Гиля-Блажевича была переброшена из Польши (где отмечены её
жестокости над поляками и евреями) под Могилёв. В начале 1943 г. её
командование отказалось подчиниться Власову, упрекая, почему в его
объявленной программе нет "борьбы с мировым еврейством и жидовствующими
комиссарами"; и они же, именно эта бригада ("родионовцы", Гиль
переименовался в Родионова), сменили свой черный флаг с серебряным черепом
на красный и объявила обширный Партизанский Край и советскую власть в
северо-восточном углу Белоруссии. (О партизанском этом крае без объяснения,
откуда он взялся, у нас тогда начали писать в газетах. Позже всех уцелевших
родионовцев пересажали). И кого же тотчас бросили немцы против
"родионовцев"? Да бригаду Каминского! (В мае 1944 г. — еще и 13 своих
дивизий, чтоб ликвидировать "Партизанский край"). Так понимали немцы все эти
трехцветные кокарды, Георгия Победоносца и андреевское поле. Русский и
немецкий языки были взаимно непереводимы, невыразимы, несоответсвенны. Хуже
того: в октябре 1944 г. немцы бросили бригаду Каминского (вместе с
мусульманскими частями) на подавление восставшей Варшавы.
Пока одни русские предательски дремали за Вислой, поглядывая на гибель
Варшавы в бинокли, другие русские душили восстание. Мало досталось русского
зла полякам за XIX век — еще и кривые ножи XX вонзились туда же (да все ли
уже? да последние ли?) — Более прямым было как будто существование
осинторфского батальона, переброшенного под Псков. Там состояло около 600
солдат и 200 офицеров, командование, — эмигрантское (И. К. Сахаров,
Ламсдорф), русская форма, бело-сине-красный флаг. Батальон, дополнив до
полка, готовили для парашютной выброски на линию Вологда-Архангельск с
расчетом на гнездо лагерей в тех местах. Весь 1943 г. Игорю Сахарову удалось
удержать свою часть от посылки против партизан. Тогда его сместили, а
батальон разоружили, сажали в лагерь, потом послали на Западный фронт.
Утеряв, забыв, не нуждаясь помнить первоначальный замысел, немцы осенью 43
г. приняли решение посылать русское пушечное мясо... на Атлантический вал,
против французского и итальянского Сопротивления. Те из власовцев, кто
держали в уме какой-то политический смысл или надежду — потеряли их.
11. 1-я (на базе "бригады Каминского" — С. К. Буняченко, 2-я — Зверева
(бывшего военного коменданта Харькова), половина 3-й, начатки 4-й и
авиаотряд Мальцева. Больше четырех дивизий не было разрешено.
12. Сама эта передача носила коварный характер в духе традиционной
английской дипломатии. Дело в том, что казаки были настроены биться на
смерть или уезжать за океан, хоть в Парагвай, хоть в Индо-Китай, только не
сдаваться живыми. Поэтому англичане сперва предложили казакам сдать оружие
под предлогом его унификации. Потом офицеров отдельно от солдат вызвали
якобы на совещание о судьбах армии в г. Юденбург английской зоны оккупации
— но за ночь перед тем англичане тайно уступили этот город советским
войскам. Сорок автобусов с офицерами от командиров рот до генерала Краснова,
переехав высокий виадук, спустились прямо в полуокружение [[воронков]],
около которых уже стоял конвой со списками. А путь назад заперли советские
танки. И даже нечем было застрелиться, заколоться — всё оружие отобрано.
Бросались с виадука на камни мостовой. — Потом так же обманно англичане
передавали и рядовых — поездами (будто бы — к своим командирам, получать
оружие).
В своих странах Рузвельт и Черчилль почитаются как эталоны
государственной мудрости. Нам же, в русских тюремных обсуждениях, выступала
разительно-очевидно их систематическая близорукость и даже глупость. Как
могли они, сползая от 41-го года к 45-му, не обеспечить никаких гарантий
независимости Восточной Европы? Как могли они за смехотворную игрушку
четырехзонного Берлина (свою же будущую ахиллесову пяту) отдать обширные
области Саксонии и Тюрингии? И какой военный и политический резон для них
имела сдача на смерть в руки Сталина несколько сот тысяч вооруженных
советских граждан, решительно не хотевших сдаваться? Говорят, что тем они
платили за непременное участие Сталина в японской войне. Уже имея в руках
атомную бомбу, платили Сталину за то, чтоб он не отказался оккупировать
Манчжурию, укрепить в Китае Мао-дзе-Дуна, а в половине Кореи — Ким-ир
Сена!.. Разве не убожество политического расчета? Когда потом вытесняли
Миколайчика, кончались Бенеш и Масарик, блокировался Берлин, пылал и глох
Будапешт, дымилась Корея, а консерваторы мазали пятки от Суэца — неужели и
тогда самые памятливые из них не припомнили ну хотя бы эпизода с казаками?
13. Именно столько насчитывалось советских граждан в Вермахте — в
до-власовских, и власовских формированиях, в казачьих, в мусульманских,
прибалтийских и украинских частях и отрядах.
14. Да этак ни один африканский президент не гарантирован, что через
десять лет мы не издадим закона, по которому будем судить его за
сегодняшнее. Да китайцы и издадут, дай им только дотянуться.
15. Арестантские мечты об Алтае — не продолжают ли старую крестьянскую
мечту о нём же? На Алтае были так называемые земли Кабинета его величества,
из-за этого он был долго закрытее для переселения, чем остальная Сибирь, --
но именно туда крестьяне более всего и стремились (и переселялись). Не
оттуда ли такая устойчивая легенда?
16. Сборник "От тюрем к воспитательным учреждениям" даёт (стр. 396) такую
цифру: в амнистию 1927-го года было амнистирована 7,3 процента заключённых.
Этому поверить можно. Жидковато для Десятилетия. Из политических освобождали
женщин с детьми да тех, кому несколько месяцев осталось. В Верхне-Уральском
изоляторе, например, из двухсот содержавшихся освободили дюжину. Но на ходу
раскаялись и в этой убогой амнистии и стали [[затирать]] её: кого задержали,
кому вместо "чистого" освобождения дали "минус".
17. Может быть только в 20 веке, если верить рассказам, застоявшаяся их
сытость привела к моральной изжоге.
18. И ведь ошиблись-то, сукины дети, всего на палочку! Подробней о
великой сталинской амнистии 7 июля 1945 года — см. Часть III, главу 6.
19. Еще один подобный садик, только поменьше, но зато интимнее, я много
лет спустя, уже экскурсантом, видел в Трубецком бастионе Петропавловки.
Экскурсанты охали от мрачности коридоров и камер, я же подумал, что имея
[[такой]] прогулочный садик, узники Трубецкого бастиона не были потерянными
людьми. [[Нас]] выводили гулять только в мертвые каменные мешки.
20. Особое Совещание при ГПУ-НКВД.
Глава 7. В машинном отделении
В соседнем боксе бутырского "вокзала" — известном [шмональном] боксе
(там обыскивались новопоступающие, и достаточный простор дозволял пяти-шести
надзирателям обрабатывать в один загон до двадцати зэков) теперь никого не
было, пустовали грубые шмональные столы, и лишь сбоку под лампочкой сидел за
маленьким случайным столиком опрятный черноволосый майор НКВД. Терпеливая
скука — вот было главное выражение его лица. Он зря терял время, пока зэков
приводили и отводили по одному. Собрать подписи можно было гораздо быстрей.
Он показал мне на табуретку против себя через стол, осведомился о
фамилии. Справа и слева от чернильницы перед ним лежали стопочки белых
одинаковых бумажонок в половину машинописного листа — того формата, каким в
домоуправлениях дают топливные справки, а в учреждениях — доверенности на
покупку канцпринадлежностей. Пролистнув правую стопку, майор нашел бумажку,
относящуюся ко мне. Он вытащил её, прочел равнодушной скороговоркой (я
понял, что мне — восемь лет) и тотчас на обороте стал писать авторучкой,
что текст объявлен мне сего числа.
Ни на полудара лишнего не стукнуло мое сердце — так это было обыденно.
Неужели это и был мой приговор — решающий перелом жизни? Я хотел бы
взволноваться, перечувствовать этот момент — и никак не мог. А майор уже
пододвинул мне листок оборотной стороной. И семикопеечная ученическая ручка
с плохим пером, с лохмотом, прихваченным из чернильницы лежала передо мной.
— Нет, я должен прочесть сам.
— Неужели я буду вас обманывать? — лениво возразил майор. — Ну,
прочтите.
И нехотя выпустил бумажку из руки. Я перевернул её и нарочно стал
разглядывать медленно, не по словам даже, а по буквам. Отпечатано было на
машинке, но не первый экземпляр был передо мной, а копия:
[[Выписка]]
из постановления ОСО НКВД СССР от 7 июля 1945 года, *(1) N .....
Затем пунктиром все это было подчеркнуто и пунктиром же
вертикально разгорожено:
[[Слушали]]:
Об обвинении такого-то (имя рек, год рождения, место рождения)
[[Постановили]]: Определить такому-то (имя рек) за антисоветскую агитацию
и попытку к созданию антисоветской организации 8 (восемь) лет
исправительно-трудовых лагерей.
Копия верна. Секретарь...........
И неужели я должен был просто подписать и молча уйти? Я взглянул на
майора — не скажет ли он мне чего, не пояснит ли? Нет, он не собирался. Он
уже надзирателю в дверях кивнул готовить следующего.
Чтоб хоть немножко придать моменту значительность, спросил его с
трагизмом:
— Но ведь это ужасно! Восемь лет! За что?
И сам услышал, что слова мои звучат фальшиво: ужасного не ощущал ни я, ни
он.
— Вот тут, — еще раз показал мне майор, где расписаться.
Я расписался. Я просто не находил — что бы еще сделать?
— Но тогда разрешите, я напишу здесь у вас обжалование. Ведь приговор
несправедлив.
— В установленном порядке, — механически подкивнул мне майор, кладя мою
бумажонку в левую стопку.
— Пройдите! — приказал мне надзиратель.
И я [прошел].
(Я оказался не находчив. Георгий Тэнно, которому, правда, принесли
бумажку на двадцать пять лет, ответил так: "Ведь это пожизненно! В былые
годы, когда человека осуждали пожизненно — били барабаны, созывали толпу. А
тут как в ведомости за мыло — двадцать пять и откатывай!"
Арнольд Раппопорт взял ручку и вывел на обороте: "Категорически протестую
против террористического незаконного приговора и требую немедленного
освобождения". Объявляющий сперва терпеливо ждал, прочтя же — разгневался и
порвал всю бумажку вместе с выпиской. Ничего, срок остался в силе: ведь это
ж была копия.
А Вера Кореева ждала [пятнадцати] лет и с восторгом увидела, что в
бумажке пропечатано только [пять]. Она засмеялась своим светящимся смехом и
поспешила расписаться, чтоб не отняли. Офицер усомнился: "Да вы поняли, что'
я вам прочел?" "Да, да, большое спасибо! Пять лет исправительно-трудовых
лагерей!"
Рожашу Яношу, венгру, его десятилетний срок прочитали в коридоре на
русском языке и не перевели. Расписавшись, он не понял, что это был
приговор, долго потом ждал суда, еще позже в лагере смутно вспоминал этот
случай и догадался.)
Я вернулся в бокс с улыбкой. Странно, с каждой минутой я становился всё
веселей и облегченней. Все возвращались с [червонцами], и Валентин тоже.
Самый детский срок из нашей сегодняшней компании получил тот рехнувшийся
бухгалтер (до сих пор он сидел невменяемый). После него наиболее детский был
у меня.
В брызгах солнца, в июльском ветерке всё так же весело покачивалась
веточка за окном. Мы оживленно болтали. Там и сям все чаще возникал в боксе
смех. Смеялись, что всё гладко сошло; смеялись над потрясённым бухгалтером;
смеялись над нашими утренними надеждами и как нас провожали из камер,
заказывали условные передачи — четыре картошины! два бублика!
— Да амнистия будет! — утверждали некоторые. — Это так, для формы,
пугают, чтоб крепче помнили. Сталин сказал одному американскому
корреспонденту...
— А как корреспондента фамилия?
— Фамилию не знаю...
Тут нам велели взять вещи, построили по-двое и опять повели через тот же
дивный садик, наполненный летом.
И куда же? Опять в [баню]!
Это привело нас уже к раскатистому хохоту — ну и головотяпы! Хохоча, мы
разделись, повесили одежки наши на те же крючки и их закатили в ту же
прожарку, куда уже закатывали сегодня утром. Хохоча, получили по пластинке
гадкого мыла и прошли в просторную гулкую мыльню смывать девичьи гульбы. Тут
мы оплескивались, лили, лили на себя горячую воду и так резвились, как если
б это школьники пришли в баню после последнего экзамена. Этот очищающий,
облегчающий смех был, я думаю, даже не болезненным, а живой защитой и
спасением организма.
Вытираясь, Валентин говорил мне успокаивающе, уютно:
— Ну ничего, мы еще молодые, еще будем жить. Главное — не оступиться
[теперь]. В лагерь приедем — и [ни слова] ни с кем, чтобы нам новых сроков
не мотали. Будем [честно работать — и молчать, молчать].
И так он верил в эту программу, так надеялся, невинное зернышко промеж
сталинских жерновов! Хотелось согласиться с ним, уютно отбыть срок а потом
вычеркнуть пережитое из головы.
Но я начинал ощущать в себе: если надо НЕ ЖИТЬ для того, чтобы жить — то
и зачем тогда?..
Нельзя сказать, чтобы ОСО придумали после революции. Еще Екатерина II
дала неугодному ей журналисту Новикову пятнадцать лет можно сказать — по
ОСО, ибо не отдавала его под суд. И все императоры по-отечески нет-нет да и
высылали неугодных им без суда. В 60-х годах XIX века прошла коренная
судебная реформа. Как будто и у властителей и у подданных стало
вырабатываться что-то вроде юридического взгляда на общество. Тем не менее и
в 70-х и в 80-х годах Короленко прослеживает случаи административной
расправы вместо судебного осуждения. Он и сам в 1876 году с еще двумя
студентами был выслан без суда и следствия по распоряжению товарища министра
государственных имуществ (типичный случай ОСО). Без суда же в другой раз он
был сослан с братом в Глазов. Короленко называет нам Федора Богдана --
ходока, дошедшего до самого царя и потом сосланного; Пьянкова, оправданного
по суду, но сосланного по высочайшему повелению; еще несколько человек. И
Засулич в письме из эмиграции объясняла, что скрывается не от суда, а от
бессудной административной расправы.
Таким образом традиция пунктирчиком тянулась, но была она слишком
расхлябанная, пригодная для азиатской страны дремлющей, но не прыгающей
вперед. И потом эта обезличка: [кто] же был ОСО? То царь, то губернатор, то
товарищ министра. И потом, простите, это не размах, если можно [перечислить]
имена и случаи.
Размах начался с 20-х годов, когда для постоянного обмина суда были
созданы [постоянно] же действующие [тройки]. Вначале это с гордостью даже
выпирали — тройка ГПУ! Имен заседателей не только не скрывали --
рекламировали! Кто на Соловках не знал знаменитой московской тройки — Глеб
Бойкий, Вуль и Васильев?! Да и верно, слово-то какое ТРОЙКА! Тут немножко и
бубенчики под дугой, разгул масленицы, и впереплет с тем и загадочность:
почему — "тройка"? что это значит? суд — тоже ведь не четверка! а тройка
— не суд! А пущая загадочность в том, что — заглазно. Мы там не были, не
видели, нам только бумажка: распишитесь. Тройка еще страшней ревтрибунала
получилась. А там она еще обособилась, закуталась, заперлась в отдельной
комнате и фамилии спрятались. И так мы привыкли, что члены Тройки не пьют,
не едят и среди людей не передвигаются. А уж как удалились однажды на
совещание и — навсегда, лишь приговоры нам — через машинисток. (И — с
возвратом: такой документ нельзя на руках оставлять.)
Тройки эти (мы на всякий случай пишем во множественном числе, как о
божестве не знаешь никогда, где оно существует) отвечали возникшей
неоступной потребности: однажды арестованных на волю не выпускать (ну вроде
Отдела технического контроля при ГПУ: чтоб не было [брака]). И если уж
оказался не виноват и судить его никак нельзя, так вот через Тройку пусть
получит свои "минус тридцать два" (губернских города) или в ссылочку на
два-три года, а уже смотришь — ушко и выстрижено, он уж навсегда помечен и
теперь будет впредь "рецидивист".
(Да простит нас читатель: ведь мы опять сбились на этот правый
оппортунизм — понятие "вины", виноват-не виноват. Ведь толковано ж нам, что
[дело не в личной вине, а в социальной опасности]: можно и невиного
посадить, если социально-чуждый, можно и виноватого выпустить, если
социально-близкий. Но простительно нам, без юридического образования, если
сам Кодекс 1926-го года, по которому батюшке мы двадцать пять лет жили, и
тот критиковался за "недопустимый буржуазный подход", за "недостаточный
классовый подход", за какое-то "буржуазное отвешивание наказания в меру
тяжести содеянного". *(2)
Увы, не нам достанется написать увлекательную историю этого Органа: как
Тройки превратились в ОСО; когда переназвались; бывало ли ОСО в областных
городах — или только одно в белокаменной; и кто из наших крупных гордых
деятелей туда входил; как часто и как долго оно заседало; с чаем ли, без чая
и что к чаю; и как само это обсуждение шло — разговаривали при этом или
даже не разговаривали? Не мы напишем — потому что не знаем. Мы наслышаны
только, что сущность ОСО была триединой, и хотя сейчас недоступно назвать
усердных его заседателей, известны те три органа, которые имели там
представителей: один — от ГБ, один — от МВД, один — от прокуратуры.
Однако не будет чудом, если когда-нибудь мы узнаем, что не было никаких
заседаний, а был штат опытных машинисток, составляющих выписки из
несуществующих протоколов, и один управделами, руководивший машинистками.
Вот машинистки — это точно были, за это ручаемся!
До 1924-го года права троек ограничивались тремя годами; с 1924-го
распростёрлись на пять лет лагерей; с 1937-го вкатывало ОСО [червонец]; с
1948-го успешно клепало и [четвертную]. Есть люди (Чавдаров), знающие, что в
годы войны ОСО давало и расстрел. Ничего необыкновенного.
Нигде не упомянутое ни в конституции, ни в кодексе, ОСО, однако,
оказалось самой удобной котлетной машинкой — неупрямой, нетребовательной и
не нуждающейся в смазке законами. Кодекс был сам по себе, а ОСО — само по
себе и легко крутилось без всех его двухсот пяти статей, не пользуясь ими и
не упоминая их.
Как шутят в лагере: на [нет] и суда нет, а есть Особое Совещание.
Разумеется, для удобства оно тоже нуждалось в каком-то входном коде, но
для этого оно само себе и выработало [литерные] статьи, очень облегчавшие
оперирование (не надо голову ломать, подгонять к формулировкам кодекса), а
по числу своему доступные памяти ребенка (часть из них мы уже упоминали):
— АСА — АнтиСоветская Агитация
— КРД — КонтрРеволюционная Деятельность
— КРТД — КонтрРеволюционная Троцкистская Деятельность (эта буквочка "т"
очень утяжеляла жизнь зэка в лагере)
— ПШ — Подозрение в Шпионаже (шпионаж, выходящий за подозрение
передавался в трибунал)
— СВПШ — Связи, Ведущие (!) к Подозрению в Шпионаже
— КРМ — КонтрРеволюционное Мышление
— ВАС — Вынашивание АнтиСоветских настроений
— СОЭ — Социально-Опасный Элемент
— СВЭ — Социально-Вредный Элемент
— ПД — Преступная Деятельность (её охотно давали бывшим лагерникам,
если ни к чему больше придраться было нельзя)
И, наконец, очень ёмкая
— ЧС — Член Семьи (осужденного по одной из предыдущих литер)
Не забудем, что литеры эти не рассеивались равномерно по людям и годам, а
подобно статьям кодекса и пунктам Указов, наступали внезапными эпидемиями.
И еще оговоримся: ОСО вовсе не претендовало дать человеку [приговор]! --
оно не давало приговора! — оно [накладывало административное взыскание],
вот и всё. Естественно ж было ему иметь и юридическую свободу!
Но хотя взыскание не претендовало стать судебным приговором, оно могло
быть до двадцати пяти лет и включать в себя:
— лишение званий и наград;
— конфискацию всего имущества;
— закрытое тюремное заключение;
— лишение права переписки -и человек исчезал с лица земли еще надежнее,
чем по примитивному судебному приговору.
Еще важным преимуществом ОСО было то, что его постановления нельзя было
обжаловать — некуда было жаловаться: никакой инстанции ни выше его, ни ниже
его. Подчинялось оно только министру внутренних дел, Сталину и сатане.
Большим достоинством ОСО была и быстрота: её лимитировала лишь техника
машинописи.
Наконец, ОСО не только не нуждалось видеть обвиняемого в глаза (тем
разгружая межтюремный транспорт), но даже не требовало и фотографии его. В
период большой загрузки тюрем тут было еще то удобство, что заключённый,
окончив следствие, мог не занимать собою места на тюремном полу, не есть
дарового хлеба, а сразу — быть направляем в лагерь и честно там трудиться.
Прочесть же копию выписки он мог и гораздо позже.
В льготных случаях бывало так, что заключённых выгружали из вагонов на
станции назначения; тут же, близ полотна, ставили на колени (это — от
побега, но получалось — для молитвы
...Закладка в соц.сетях
