Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...! вы, туркмен в
тюбетейке — в эту ночную мятель! И корчуйте пни!
Это было в лучшие светлые двадцатые годы, еще до всякого "культа
личности", когда белая, желтая, чёрная и коричневая расы Земли смотрели на
нашу страну как на светоч свободы. *(25) Это было в те годы, когда с эстрад
напевали забавные песенки о Соловках.
Так незаметно — рабочими заданиями — распался прежний замысел
замкнутого на островах лагеря Особого Назначения. Архипелаг, родившийся и
созревший на Соловках, начал своё злокачественное движение по стране.
Возникала проблема: расстелить перед ним территорию этой страны — и не
дать её завоевать, не дать увлечь, усвоить, уподобить себе. Каждый островок
и каждую релку Архипелага окружить враждебностью советского волнобоя. Дано
было мирам переслоиться — не дано смешаться!
И этот ногтевский доклад под "шепот удивления" — он ведь для резолюции
выговаривался, для резолюции трудящихся Кеми (а там — в газетки! а там по
посёлкам развешивать):
"...усиливающаяся классовая борьба внутри СССР... и возросшая как никогда
опасность войны *(26) ... требует от органов ОГПУ и УСЛОН еще большей
сплочённости с трудящимися, бдительности...
...Путём организации общественного мнения... повести борьбу с... якшанием
вольных с заключёнными, укрывательством беглецов, покупкой краденых и
казенных вещей от заключённых... и со всевозможными злостными слухами,
распространяемыми про УСЛОН классовыми врагами".
И какие ж это "злостные слухи"? Что [в лагере — люди] сидят и [ни за
что!]
Еще потом пункт: "...долг каждого своевременно ставить в известность..."
*(27)
Мерзкие вольняшки! Они дружат с ээками, они укрывают беглецов. Это --
страшная опасность. Если этого не пресечь — не будет никакого Архипелага. И
страна пропала. И революция пропала.
И распускаются против "злостных" слухов — честные прогрессивные слухи:
что в лагерях — убийцы и насильники! что каждый беглец — опасный бандит!
Запирайтесь, бойтесь, спасайте своих детей! Ловите, доносите, помогите
работе ОГПУ! А кто не помог — о том [ставьте в известность!]
Теперь, с расползанием Архипелага, побеги множились: обречённость лесных
и дорожных командировок — и всё же цельный материк под ногами беглеца,
всё-таки надежда. Однако, бегляцкая мысль будоражила соловчан и тогда, когда
СЛОН еще был замкнутым островом. Легковерные ждали конца своего трехлетнего
срока, провидчивые уже понимали, что ни через три, ни через двадцать три
года не видать им свободы. И значит свобода — только в побеге.
Но как убежать с Соловков? Полгода море подо льдом — да не цельным,
местами промоины, и метут мятели, грызут морозы, висят туманы и тьма. А
весной и большую часть лета — белые ночи, далеко видно дежурным катерам.
Только с удлинением ночей, поздним летом и осенью, наступает удобное время.
Не в Кремле конечно, а на командировках, кто имел и передвижение и время,
где-нибудь в лесу близ берега строили лодку или плот и отваливали ночью (а
то и просто на бревне верхом) — наугад, больше всего надеясь встретить
иностранный пароход. По суете охранников, по отплытию катеров о побеге
узнавалось на острове — и радостная тревога охватывала соловчан, будто они
сами бежали. Шепотом спрашивали: еще не поймали? еще не нашли?.. Должно
быть, тонули многие, никуда не добравшись. Кто-то, может быть, достиг
карельского берега — так тот скрывался глуше мёртвого.
А знаменитый побег в Англию произошел из Кеми. Этот смельчак (его фамилия
нам не известна, вот кругозор!) знал английский язык и скрывал это. Ему
удалось попасть на погрузку лесовоза в Кеми — и он объяснился с
англичанами. Конвоиры обнаружили нехватку, задержали пароход почти на
неделю, несколько раз обыскивали его — а беглеца не нашли. (Оказывается:
при всяком обыске, идущем с берега, его по другому борту спускали якорной
цепью под воду с дыхательной трубкой в зубах.) Платилась огромная неустойка
за задержку парохода — и решили на авось, что арестант утонул, отпустили
пароход.
И вышла в Англии книга, даже, кажется, не одно издание. (Очевидно "На
адском острове" С. А. Малзагова). *(28)
Эта книга изумила Европу (и, вероятно, автора-беглеца упрекнули в
преувеличениях, да просто должны были друзья Нового Общества не поверить
этой клеветнической книге!), потому что она противоречила уже известному:
как описывала рай на Соловках "Роте-Фане" (надеемся, что её корреспондент
потом побывал на Архипелаге) и тем альбомам о Соловках, которые
распространяли советские полпредства в Европе: отличная бумага, достоверные
снимки уютных келий. (Надежда Суровцева, наша коммунистка в Австрии,
получила такой альбом от венского полпредства и с возмущением опровергала
ходящую в Европе клевету. В это время сестра её будущего мужа как раз сидела
на Соловках, а самой ей предстояло через два года гулять "гуськом" в
Ярославском изоляторе.)
Клевета-то клеветой, но досадный получился прорыв! И комиссия ВЦИК под
председательством "совести партии" товарища Сольца поехала узнать, что' там
делается, на этих Соловках (они же ничего не знали!..). Но впрочем, проехала
та комиссия только по Мурманской ж-д, да и там ничего особого не управила. А
на остров сочтено было благом послать — нет, просить поехать! — как раз
недавно вернувшегося в пролетарское отечество великого пролетарского
писателя Максима Горького. Уж его-то свидетельство будет лучшим
опровержением той гнусной зарубежной фальшивки!
Опережающий слух донесся до Соловков — заколотились арестантские сердца,
засуетились охранники. Надо знать заключённых, чтобы представить их
ожидание! В гнездо бесправия, произвола и молчания прорывается сокол и
буревестник! первый русский писатель! вот он им пропишет! вот он им покажет!
вот, батюшка, защитит! Ожидали Горького почти как всеобщую амнистию!
Волновалось и начальство: как могло, прятало уродство и лощило показуху.
Из Кремля на дальние командировки отправляли этапы, чтобы здесь оставалось
поменьше; из санчасти списали многих больных и навели чистоту. И натыкали
"бульвар" из ёлок без корней (несколько дней они должны были не засохнуть)
— к детколонии, открытой 3 месяца назад, гордости УСЛОНа, где все одеты, и
нет социально-чуждых детей, и где, конечно, Горькому интересно будет
посмотреть, как малолетних воспитывают и спасают для будущей жизни при
социализме.
Не доглядели только в Кеми: на Поповом острове грузили "Глеба Бокого"
заключённые в белье и в мешках — и вдруг появилась свита Горького садиться
на тот пароход! Изобретатели и мыслители! Вот вам достойная задача, на
всякого мудреца довольно простоты: голый остров, ни кустика, ни укрытия — и
в трехстах шагах показалась свита Горького, — ваше решение!? Куда девать
этот срам, этих мужчин в мешках? Вся поездка Гуманиста потеряет смысл, если
он сейчас увидит их. Ну, конечно, он постарается их не заметить, — но
помогите же! Утопить в море? — будут барахтаться... Закопать в землю? — не
успеем... Нет, только достойный сын Архипелага может найти выход! Командует
нарядчик: "Брось работу! Сдвинься! Еще плотней! Сесть на землю! Та'к
сидеть!" — и накинули поверху брезентом. — "Кто пошевелится — убью!" И
бывший грузчик взошел по трапу, и еще с парохода смотрел на пейзаж, еще час
до отплытия — [не заметил]...
Это было 20 июня 1929 года. Знаменитый писатель сошел на пристань в Бухте
Благоденствия. Рядом с ним была его невестка, вся в коже (чёрная кожаная
фуражка, кожаная куртка, кожаные галифе и высокие узкие сапоги) — живой
символ ОГПУ плечо-о-плечо с русской литературой.
В окружении комсостава ГПУ Горький прошел быстрыми длинными шагами по
коридорам нескольких общежитий. Все двери комнат были распахнуты, но он в
них почти не заходил. В санчасти ему выстроили в две шеренги в свежих
халатах врачей и сестёр, он и смотреть не стал, ушел. Дальше чекисты УСЛОНа
бесстрашно повезли его на Секирку. И что ж? — в карцерах не оказалось
людского переполнения и, главное, — [жердочек] никаких! На скамьях сидели
воры (уже их много было на Соловках) и все... читали газеты! Никто из них не
смел встать и пожаловаться, но придумали они: держать газеты вверх ногами! И
Горький подошел к одному и молча обернул газету как надо. Заметил!
Догадался! Так не покинет! Защитит! *(29)
Поехали в Детколонию. Как культурно! — каждый на отдельном топчане, на
матрасе. Все жмутся, все довольны. И вдруг 14-летний мальчишка сказал:
"Слушай, Горький! Всё, что ты видишь — это неправда. А хочешь правду знать?
Рассказать?" Да, кивнул писатель. Да, он хочет знать правду. (Ах, мальчишка,
зачем ты портишь только-только настроившееся благополучие литературного
патриарха... Дворец в Москве, именье в Подмосковьи...) И велено было выйти
всем, — и детям, и даже сопровождающим гепеушникам — и мальчик полтора
часа всё рассказывал долговязому старику. Горький вышел из барака, заливаясь
слезами. Ему подали коляску ехать обедать на дачу к начальнику лагеря. А
ребята хлынули в барак: "О [комариках] сказал?" — "Сказал!" — "О
[жердочках] сказал?" — "Сказал!" — "О [вридлах] сказал?" — "Сказал!" --
"А как с лестницы спихивают?.. А про мешки?.. А ночёвки в снегу?.."
Всё-всё-всё сказал правдолюбец мальчишка!!!
Но даже имени его мы не знаем.
22 июня, уже после разговора с мальчиком, Горький оставил такую запись в
"Книге отзывов", специально сшитой для этого случая:
"Я не в состоянии выразить мои впечатления в нескольких словах. Не
хочется да и стыдно (!) было бы впасть в шаблонные похвалы изумительной
энергии людей, которые, являясь зоркими и неутомимыми стражами революции,
умеют, вместе с этим, быть замечательно смелыми творцами культуры". *(30)
23-го Горький отплыл. Едва отошел его пароход — мальчика расстреляли.
(Сердцевед! знаток людей! — как мог он не забрать мальчика с собою?!)
Так утверждается в новом поколении вера в справедливость.
Толкуют, что там, наверху, глава литературы отнекивался, не хотел
публиковать похвал УСЛОНу. Но как же так, Алексей Максимович?... Но перед
буржуазной Европой! Но [именно сейчас, именно в этот момент], такой опасный
и сложный!.. А режим? — мы сменим, мы сменим режим.
И напечаталось, и перепечаталось в большой вольной прессе, нашей и
западной, от имени Сокола-Буревестника, что зря Соловками пугают, что живут
здесь заключённые замечательно и исправляются замечательно.
"И, в гроб сходя, благословил"
Архипелаг... *(31)
А насчёт режима — это уж как обещано. Режим исправили — в 11-й
карцерной роте теперь НЕДЕЛИ СТОЯЛИ ВПЛОТНУЮ. На Соловки поехала комиссия,
уже не Сольца, а следственно-карательная. Она разобралась и поняла (с
помощью местной ИСЧ), что все жестокости соловецкого режима — от
белогвардейцев (АдмЧасть), и вообще аристократов, и отчасти от студентов
(ну, тех самых, которые еще с прошлого века поджигали Санкт-Петербург). Тут
еще неудавшийся вздорный побег сошедшего с ума Кожевникова (быв. министра
Дальне-Восточной Республики) с Шепчинским и Дегтяревым-ковбоем — побег
раздули в большой фантастический заговор белогвардейцев, будто бы
собиравшихся захватить пароход и уплыть, — и стали хватать, и хотя никто в
том заговоре не признался, но дело обрастало арестами.
Всего задались цифрою "300". Набрали её. И в ночь на 15 октября 1929
года, всех разогнав и заперев по помещениям, Святые ворота, обычно запертые,
открыли для краткости пути на кладбище. Водили партиями всю ночь. (И каждую
партию сопровождала отчаянным воем где-то привязанная собака Блек,
подозревая, что именно в этой ведут её хозяина Багратуни. По вою собаки в
ротах считали партии, выстрелы за сильным ветром были слышны хуже. Этот вой
так подействовал на палачей, что на следующий день был застрелен и Блек и
все собаки за Блека.)
Расстреливали те три морфиниста-хлыща, начальник Охраны Дегтярев и...
начальник Культурно-Воспитательной Части Успенский. (Сочетание это
удивительно лишь поверхностному взгляду. Этот Успенский имел биографию что
называется [типическую], то есть не самую распространенную, но сгущающую
суть эпохи. Он родился сыном священника — и так застала его революция. Что
ожидало его? Анкеты, ограничения, ссылки, преследования. И ведь никак не
сотрёшь, никак себе не изменишь отца. Нет, можно, придумал Успенский: он
УБИЛ СВОЕГО ОТЦА и объявил властям, что сделал это ИЗ КЛАССОВОЙ НЕНАВИСТИ!
Здоровое чувство, это уже почти и не убийство! Ему дали легкий срок — и
сразу пошел он в лагере по культурно-воспитательной линии, и быстро
освободился, и вот уже мы застаем его вольным начальником КВЧ [Соловков]. А
на этот расстрел — сам ли он напросился или предложили ему подтвердить свою
классовую позицию — неизвестно. К концу той ночи видели его, как он над
раковиной, поднимая ноги, поочередно мыл голенища, залитые кровью. — На
фото (стр. 91) крайний справа, может быть, он, может быть однофамилец.)
Стреляли они пьяные, неточно — и утром большая присыпанная яма еще
шевелилась.
Весь октябрь и еще ноябрь привозили на расстрел дополнительные партии с
материка. *(32)
(Всё это кладбище некоторое время спустя было сравнено заключёнными под
музыку оркестра.)
После тех расстрелов сменился начальник СЛОНа: вместо Эйхманса — Зарин,
и считается, что установилась эра новой соловецкой законности.
Впрочем, вот какова она была. Летом 1930-го года привезли на Соловки
несколько десятков сектантов, отрицавших всё, что идёт от антихриста: нельзя
получать никаких документов, ни паспорта, нельзя ни в чём расписываться, ни
денег брать в руки нельзя. Во главе их был седобородый старик восьмидесяти
лет, слепой и с долгим посохом. Каждому просвещенному человеку было ясно,
что этим сектантам никак не войти в социализм, потому что для того надо
много и много иметь дела с бумажками, — и лучше всего поэтому им бы
умереть. И их послали на малый Заяцкий остров — самый малый в Соловецком
архипелаге — песчаный, безлесный, пустынный, с летней избушкой прежних
монахов-рыбаков. И выразили расположение дать им двухмесячный паек — но при
условии, чтобы за него расписался в ведомости обязательно [каждый] из
сектантов. Разумеется, они отреклись. Тут вмешалась неугомонная Анна
Скрипникова, уже к тому времени, несмотря на свою молодость и молодость
советской власти, арестованная четвёртый раз. Она металась между
бухгалтерией, нарядчиками и самим начальником лагеря, осуществлявшим
гуманный режим. Она просила сперва сжалиться, потом — послать и её с
сектантами на Заяцкие острова счетоводом, обязуясь выдавать им пищу на день
и вести всю отчётность. Кажется, это никак не противоречило лагерной
системе! — а отказали. "Но кормят же сумасшедших, не требуя от них
расписок!" — кричала Анна. Зарин только рассмеялся. А нарядчица ответила:
"Может быть это установка Москвы — мы же не знаем..." (И это, конечно, было
указание из Москвы! — кто ж бы иначе взял ответственность?) И ИХ ОТПРАВИЛИ
БЕЗ ПИЩИ. Через два месяца (ровно через два, потому что надо было предложить
им расписаться на следующие два месяца) приплыли на Малый Заяцкий и нашли
только трупы расклёванные. Все на месте, никто не бежал.
И кто теперь будет искать виновных? — в 60-х годах нашего великого века?
Впрочем, и Зарин был скоро снят — за либерализм. (И кажется — 10 лет
получил.)
С конца 20-х годов менялся облик соловецкого лагеря. Из немой западни для
обречённых [каэров] он всё больше превращался в новый тогда, а теперь старый
для нас вид общебытового ИТЛ. Быстро увеличивалось в стране число
"особо-опасных из числа трудящихся" — и гнали на Соловки бытовиков и шпану.
Ступали на соловецкую землю воры матёрые и воры начинающие. Большим потоком
полились туда воровки и проститутки (встречаясь на Кемперпункте, кричали
первые вторым: "Хоть воруем, да собой не торгуем!". И отвечали вторые бойко:
"Торгуем своим, а не краденым!") Дело в том, что объявлена была по стране
(не в газетах, конечно) борьба с проституцией, и вот хватали их по всем
крупным городам, и всем по стандарту лепили три года, и многих гнали на
Соловки. По теории было ясно, что честный труд быстро их исправит. Однако,
почему-то упорно держась за свою социально-унизительную профессию, они уже
по пути напрашивались мыть полы в казармах конвоя и уводили за собой
красноармейцев, подрывая устав конвойной службы. Так же легко они
сдруживались и с надзирателями — и не бесплатно, конечно. Еще лучше они
устраивались на Соловках, где такой был голод по женщинам. Им отводились
лучшие комнаты общежития, каждый день приносил им обновки и подарки,
"монашки" и другие каэрки подрабатывали от них, вышивая им нижние сорочки --
и, богатые, как никогда прежде, с чемоданами, полными шелка, они по
окончанию срока ехали в Союз начинать честную жизнь.
А воры затеяли карточные игры. А воровки сочли выгодным рожать на
Соловках детей: яслей там не было, и через ребёнка можно было на весь свой
короткий срок освободиться от работы. (До них каэрки избегали этого пути.)
12 марта 1929 г. на Соловки поступила и первая партия несовершеннолетних,
дальше их слали и слали (все моложе 16 лет). Сперва их располагали в
детколонии близ Кремля с теми самыми показными топчанами и матрасами. Они
прятали казённое обмундирование и кричали, что не в чем на работу идти.
Затем и их рассылали по лесам, оттуда они разбегались, путали фамилии и
сроки, их вылавливали, опознавали.
С поступлением социально-здорового контингента приободрилась
Культурно-воспитательная Часть. Зазывали ликвидировать неграмотность (но
воры и так хорошо отличали черви от треф), повесили лозунг: "Заключённый --
активный участник социалистического строительства!" и даже термин придумали
— [перековка] (именно здесь придумали!).
Это был уже сентябрь 1930-го года — обращение ЦК ко всем трудящимся о
развёртывании соревнования и ударничества — и как же заключённые могли
остаться вне? (Если уж повсюду запрягались вольные, то не заключённых ли
следовало в корень заложить?)
Дальше сведения наши идут не от живых людей, а из книги учёного-юриста
Авербаха *(33), и потому предлагаем читателю делить их на шестнадцать, на
двести пятьдесят шесть, а порой брать и с обратным знаком.
Осенью 1930-го года создан был соловецкий штаб соревнования и
ударничества. Отъявленные рецидивисты, убийцы и налётчики вдруг "выступили в
роли бережливых хозяйственников, умелых техноруков, способных культурных
работников" (Г. Андреев вспоминает: били по зубам — "давай кубики,
контра!"). Воры и бандиты, едва прочтя обращение ЦК, отбросили свои ножи и
карты и загорелись жаждой создать [коммуну]. По уставу записали: членом
может быть происходящий из бедняцко-середняцкой и рабочей среды (а, надо
сказать, все блатные записывались Учётно-Распределительной Частью как
"бывшие рабочие" — почти сбывался лозунг Шепчинского "Соловки — рабочим и
крестьянам!") — и ни в коем случае не Пятьдесят Восьмая. (И еще предложили
коммунары: все их сроки сложить, разделить на число участников, так
высчитать средний срок и по его истечению всех разом освободить! Но несмотря
на коммунистичность предложения, чекисты сочли его политически-незрелым.)
Лозунги Соловецкой коммуны были: "Отдадим долг рабочему классу!", и еще
лучше "ОТ НАС — ВС-, НАМ — НИЧЕГО!" *(34) Придумано было вот какое
зверское наказание для провинившихся членов коммуны: [запрещать] им выходить
на работу! (Нельзя наказать вора суровее!!)
Впрочем, соловецкое начальство, не столь горячась, как
культвоспитработники, не шибко положилось на воровской энтузиазм, а
применило ленинский принцип: "ударная работа — ударное снабжение"! Это
значит: коммунаров переселили в отдельные общежития, мягче постелили, теплей
одели и стали отдельно и лучше питать (за счёт остальных, разумеется). Это
очень понравилось коммунарам, и они оговорили, чтоб никого уже не разлучать,
из коммуны не выбрасывать.
Очень понравилась такая коммуна и [не] коммунарам — и все несли
заявления в коммуну. Но решено было в коммуну их не принимать, а создавать
2-й, 3-й, 4-й "трудколлективы", уже без таких льгот. И ни в один коллектив
не принималась Пятьдесят Восьмая, хотя самые развязные из шпаны через газету
поучали её: пора, мол, пора понять, что лагерь есть трудовая школа!
И повезли самолётами доклады в ГУЛаг: соловецкие чудеса! бурный перелом
настроения блатных! вся горячность преступного мира вылилась в ударничество,
в соревнование, в выполнение промфинплана! Там удивлялись и распространяли
опыт.
Так и стали жить Соловки: часть лагеря в трудколлективах, и процент
выполнения у них не просто вырос, а — вдвое! (КВЧ это объясняло влиянием
коллектива, мы-то понимаем, что — обычная лагерная тухта. *(35))
Другая часть лагеря — "неорганизованная" (да ненакормленная, да
неодетая, да на тяжких работах) — и, понятно, с нормами не справлялась.
В феврале 1931-го года конференция соловецких ударных бригад постановила:
"широкой волной соцсоревнования ответить на новую клевету капиталистов о
принудительном труде в СССР". В марте ударных бригад было уже 136. А в
апреле вдруг потребовалась их генеральная чистка, ибо "классово-чуждый
элемент проникал для разложения коллективов". (Вот загадка: Пятьдесят
Восьмую с порога не принимали, кто ж им разлагал? Надо так понять:
раскрылась тухта. Ели-пили, веселились, подсчитали — прослезились, и
кого-то надо гнать, чтоб остальные шевелились.)
А за радостным гулом шла бесшумная работа отправки этапов: из материнской
соловецкой опухоли слали Пятьдесят Восьмую в далекие гиблые места открывать
новые лагеря.
1. И только сами монахи показались ему для Соловков грешными. Был 1908
год, и по тогдашним либеральным понятиям невозможно было вымолвить о
духовенстве одобрительно. А нам, прошедшим Архипелаг, те монахи пожалуй и
ангелами покажутся. Имея возможность есть "от пуза", они в
Голгофско-Распятском скиту даже рыбу, постную пищу, разрешали себе лишь по
великим праздникам. Имея возможность привольно спать, они бодрствовали
ночами и (в том же скиту) круглосуточно, круглогодно, кругловременно читали
псалтырь с поминовением всех православных христиан живых и умерших.
2. Специалисты истории техники говорят, что Филипп Колычев (возвысивший
голос против Грозного) внедрил в XVI веке технику в сельское хозяйство
Соловков так, что и через три века не стыдно было бы повсюду.
3. И пришлось-таки монастырю стоять против англичан в 1808-м, и в 1854-м,
и выстоять, а против никоновцев в 1667-11 предал Кремль царскому боярину
монах Феоктист, открыв тайный ход.
4. Сколько вер разбило в человечестве это тюремное совместительство
христианских монастырей!
5. Государственная тюрьма в Соловках существовала с 1718 г. В 80-х годах
XIX в. командующий войсками С.-Петербургского военного округа великий князь
Владимир Александрович, посетив Соловки, нашел воинскую команду там
совершенно излишней и [[убрал солдат с Соловков]]. С 1903 г. соловецкая
тюрьма прекратила своё существование. (А. С. Пругавин. — Монастырские
тюрьмы. — изд. "Посредник". стр. 78, 81.)
6. И на этот пожар тоже ссылался "Антирелигиозная бацилла", объясняя
почему так трудно теперь найти вещественно прежние каменные мешки и пыточные
приспособления.
7. Их убрали с Соловков лишь около 1930 г. — и с тех пор прекратились
уловы: никто больше не мог той селёдки в море найти, как будто она совсем
исчезла.
8. По-фински это место называется Вегеракша, т. е. "жилище ведьм".
9. В честь председателя московской тройки ОГПУ, недоучившегося молодого
человека:
"Он был студент, и был горняк,
Зачёты же не шли никак."
(из "дружеской эпиграммы" в журнале "Соловец. о-ва", 1929, No. 1. Цензура
глупая была и не понимала, что пропускает.)
10. 1930 г. No. 1.
11. Все ценности с годами перепрокидываются — и то, что считается
привилегией в лагере Особого Назначения 20-х годов — носить казённую
одежду, то станет докукой в Особом лагере 40-х годов: там у нас привилегией
будет [[не]] носить казенной, а хоть что-нибудь своё, хоть шапку. Тут не
только экономическая причина, тут и волны эпохи: одно десятилетие видит в
идеале как бы пристать к Общему, другое — как бы от него отстать.
12. Перетащили сюда ж-д Старая Русса — Новгород.
13. Не путать с вольным Дегтяревым, начальником войск Соловецкого
архипелага.
14. И тут же оборвалось: как-то показывал сам режим, что не до этих
шуток. В 1929 г. после крупных соловецких событий и общего поворота всех
лагерей к перевоспитанию, журнал возобновился и выходил до 1932 г.
15. А сейчас на камнях, где вот так волокли, в этом месте двора, укромном
от соловецкого ветра, жизнерадостные туристы, приехавшие повидать
пресловутый остров, часами [[кикают]] в волейбол. Они не знают. Ну, а если б
знали? Да так же бы и [[кикали]].
16. Соловецкий приём, странным образом повторенный на катынских трупах.
Кто-то вспомнил — традицию? или свой личный опыт?
17. Вот немногие соловчане, сохранённые
...Закладка в соц.сетях
