Жанр: Драма
Архипелаг ГУЛАГ (весь)
...вительными. Показателен хотя бы
эпизод с Яковом Раппопортом (фото на стр. 80, не скажешь, что глуп). Этот
недоучившийся студент Дерптского университета, эвакуированного в Воронеж, и
ставший на новой родине заместителем председателя губернского ЧК, а затем
заместителем начальника строительства Беломорстроя, — по словам авторов,
обходя строительство, остался недоволен, как рабочие гонят тачки и задал
инженеру уничтожающий вопрос: а вы помните, чему равняется косинус сорока
пяти градусов? И инженер был раздавлен и устыжен эрудицией Раппопорта *(13),
и сейчас же исправил свои вредительские указания, и гон тачек пошел на
высоком техническом уровне. Подобными анекдотами авторы не только
художественно сдабривают своё изложение, но и поднимают нас на научную
высоту!
И чем выше пост занимает работодатель, тем с большим преклонением он
описывается авторами. Безудержные похвалы выстилаются начальнику ГУЛага
Матвею Берману. *(14) Много восторженных похвал достаётся Лазарю Когану,
бывшему анархисту, в 1918 году перешедшему на сторону победивших
большевиков, доказавшему свою верность на посту начальника Особого Отдела IX
армии, потом заместителя начальника войск ОГПУ, одному из организаторов
ГУЛага, а теперь начальнику строительства Беломорканала. Но тем более авторы
могут лишь присоединиться к словам товарища Когана о [железном наркоме]:
"Товарищ Ягода — наш главный, наш повседневный руководитель". (Это пуще
всего и погубило книгу! Славословия Генриху Ягоде и его портрет были вырваны
даже из сохранившегося для нас экземпляра, и долго пришлось нам искать этот
портрет.)
Уж тем более этот тон внедрялся в лагерные брошюры. Вот например: "На
шлюз No. 3 пришли почётные гости (их портреты висели в каждом бараке) --
товарищ Каганович, Ягода и Берман. Люди заработали быстрее. [Там наверху]
улыбнулись — и улыбка передалась сотням людей в котловане." *(15) И в
казённые песни:
"Сам Ягода ведёт нас и учит,
Зорок глаз его, крепка рука".
Общий восторг перед лагерным строем жизни влечет авторов к такому
панегирику: "В какой бы уголок Союза ни забросила вас судьба, пусть это
будет глушь и темнота, — отпечаток порядка... четкости и сознательности...
несет на себе любая организация ОГПУ". А какая ж в российской глуши
организация ГПУ? — да только лагерь. [Лагерь как светоч прогресса] — вот
уровень нашего исторического источника.
Тут высказался и сам главный редактор. Выступая на последнем слете
беломорстроевцев 25.8.33 в городе Дмитрове (они уже переехали на
Волгоканал), Горький сказал: "Я с 1928 года присматриваюсь к тому, как ОГПУ
перевоспитывает людей". (Это значит — еще раньше Соловков, раньше того
расстрелянного мальчишки; как в Союз вернулся — так и присматривается.) И,
уже еле сдерживая слезы, обратился к присутствующим чекистам: "Черти
драповые, вы сами не знаете, что' сделали..." Отмечают авторы: тут чекисты
только [улыбнулись]. (Они знали, ЧТО сделали...) [О чрезмерной скромности]
чекистов пишет Горький и в самой книге. (Эта их нелюбовь к гласности,
действительно, трогательная черта.)
Коллективные авторы не просто умалчивают о смертях на Беломорканале, то
есть не следуют трусливому рецепту [полуправды], но прямо пишут (стр. 190),
что [никто] не умирает на строительстве! (Вероятно вот они как считают: сто
тысяч начинало канал, сто тысяч и кончило. Значит все живы. Они упускают
только этапы, заглотанные строительством в две лютых зимы. Но это уже на
уровне косинуса плутоватого инженерства.)
Авторы не видят ничего более вдохновляющего, чем этот лагерный труд. В
подневольном труде они усматривают одну из высших форм пламенного
сознательного творчества. Вот теоретическая основа исправления: "Преступники
— от прежних гнусных условий, а страна наша красива, мощна и [великодушна],
её надо [украшать]". По их мнению все эти пригнанные на канал никогда бы не
нашли своего пути в жизни, если бы работодатели не велели им соединить
Белого моря с Балтийским, Потому что ведь "[человеческое сырье]
обрабатывается неизмеримо труднее, чем дерево" — что за язык! глубина
какая! кто это сказал? — это Горький говорит в книге, оспаривая "словесную
мишуру "гуманизма" ". А Зощенко глубоко вникнув пишет: "перековка — это не
желание выслужиться и освободиться (такие подозрения всё-таки были? — А.
С.), а на самом деле перестройка сознания и гордость строителя". О,
человековед! Катал ли ты канальную тачку да на штрафном пайке?..
Этой достойной книгой, составившей славу советской литературы, мы и будем
руководствоваться в наших суждениях о канале.
Как случилось, что для первой великой стройки Архипелага избран был
именно Беломорканал? Понуждала ли Сталина дотошная экономическая или военная
необходимость? Дойдя до конца строительства, мы сумеем уверенно ответить,
что — нет. Раскалял ли его благородный дух соревнования с Петром Первым,
протащившим волоками по этой трассе свой флот, или с императором Павлом, при
котором был высказан первый проект этого канала? Вряд ли Мудрый о том и
знал. Сталину нужна была [где-нибудь] великая стройка заключёнными, которая
поглотит много рабочих рук и много жизней (избыток людей от раскулачивания),
с надежностью душегубки, но дешевле её, — одновременно оставив великий
памятник его царствования типа пирамиды. На излюбленном рабовладельческом
Востоке, у которого Сталин больше всего в жизни почерпнул, любили строить
великие "каналы". И я почти вижу, как с любовью рассматривая карту
русско-европейского севера, где была собрана тогда большая часть лагерей,
Властитель провел в центре этого края линию от моря до моря кончиком
трубочного черенка.
Объявляя же стройку, её надо было объявить только [срочной]. Потому что
ничего [не] срочного в те годы в нашей стране не делалось. Если б она была
[не] срочной — никто бы не поверил в её жизненную важность — а даже
заключённые, умирая под опрокинутой тачкой, должны были верить в эту
важность. И если б она была не срочной — то они б не умирали, и не
расчищали бы площадки для нового общества.
"Канал должен быть построен в короткий срок и [стоить дешево!] — таково
указание товарища Сталина!" (А кто жил тогда — тот помнит, чтоэ значит --
УКАЗАНИЕ ТОВАРИЩА СТАЛИНА!) [Двадцать месяцев!] — вот сколько отпустил
Великий Вождь своим преступникам и на канал и на исправление: с сентября
1931 года по апрель 1933-го. Даже двух полных лет он дать им не мог — так
торопился. Двести двадцать шесть километров. Скальный грунт.
Загроможденность местности валунами. Болота. Семь шлюзов "Повенецкой
лестницы", двенадцать шлюзов на спуске к Белому морю. И — "это не
Днепрострой, которому дали долгий срок и [валюту]. Беломорстрой поручен ОГПУ
[и ни копейки валюты!]"
Вот теперь всё более и более нам яснеет замысел: значит, так нужен этот
канал Сталину и стране, что — ни копейки валюты. Пусть единовременно
работает у вас [сто тысяч] заключённых — какой капитал еще ценней? И в
двадцать месяцев отдайте канал! ни дня отсрочки.
Вот тут и рассвирепеешь на инженеров-вредителей. Инженеры говорят: будем
делать бетонные сооружения. Отвечают чекисты: некогда. Инженеры говорят:
нужно много железа. Чекисты: замените деревом! Инженеры говорят: нужны
тракторы, краны, строительные машины! Чекисты: ничего этого не будет, ни
копейки валюты, делайте все руками!
Книга называет это: "дерзкая чекистская формулировка технического
задания". *(16) То есть раппопортовский косинус...
Так торопимся, что для северного этого проекта привозим ташкентцев,
гидротехников и ирригаторов Средней Азии (как раз удачно их посадили). Из
них создается на Фуркасовском переулке (позади Большой Лубянки) Особое
(опять [особое], любимое слово!) Конструкторское Бюро. *(17) (Впрочем чекист
Иванченко спрашивает инженера Журина: "А зачем проектировать, когда есть
проект Волго-Дона? По нему и стройте.")
Так торопимся, что они начинают делать проект еще прежде изысканий на
местности! Само собой мчим в Карелию изыскательные партии. Ни один
конструктор не имеет права выйти за пределы бюро, ни тем более в Карелию
(бдительность). Поэтому идет облёт телеграммами: а какая там отметка? а
какой там грунт?
Так торопимся, что эшелоны зэков прибывают и прибывают на будущую трассу,
а там еще нет ни бараков, ни снабжения, ни инструментов, ни точного плана --
что же надо делать? (Нет бараков — зато есть ранняя северная осень. Нет
инструментов — зато идет первый месяц из двадцати. *(18))
Так торопимся, что приехавшие наконец на трассу инженеры не имеют
ватмана, линеек, кнопок (! ) и даже света в рабочем бараке. Они работают при
коптилках, это похоже на Гражданскую войну! — упиваются наши авторы.
Веселым тоном записных забавников они рассказывают нам: женщины приехали
в шелковых платьях, а тут получают тачки! И "кто только не встречается друг
с другом в Тунгуде: былые студенты, эсперантисты, соратники по белым
отрядам!" Соратники по белым отрядам давно уже встретились друг с другом на
Соловках, а вот что эсперантисты и студенты тоже получают беломорские тачки,
за эту информацию спасибо авторам! Почти давясь от смеха, рассказывают они
нам: везут из Красноведских лагерей, из Сталинабада, из Самарканда туркменов
и таджиков в бухарских халатах, чалмах — а тут карельские морозы! то-то
неожиданность для басмачей! Тут норма [два кубометра гранитной скалы разбить
и вывезти на сто метров тачкой!] А сыпят снега и всё заваливают, тачки
кувыркаются с трапов в снег. Ну, вот так примерно.
"picture:" Начало работ
Но пусть говорят авторы: "по мокрым доскам тачка вихляла, опрокидывалась"
*(19), "человек с такой тачкой был похож на лошадь в оглоблях" *(20); даже
не скальным, а просто мерзлым грунтом "тачка нагружается час". Или более
общая картинка: "В уродливой впадине, запорошенной снегом, было полно людей
и камней. Люди бродили, спотыкались о камни. По двое, по трое они нагибались
и, охватив валун, пытались приподнять. Валун не шевелился. Тогда звали 4-го,
5-го..." Но тут на помощь приходит техника нашего славного века: "валуны из
котлована вытягивают [сетью]" — а сеть тянется канатом, а канат --
"барабаном, крутимым лошадью"! Или вот другой прием — [деревянные журавли]
для подъёма камней. Или вот еще — из первых [механизмов] Беломорстроя.
И это вам — вредители? Да это гениальные инженеры! — из XX века их
бросили в пещерный — и, смотрите, они справились!
Основной транспорт Беломорстроя? — [Грабарки], узнаем мы из книги. А еще
есть [Беломорские форды!] Это вот что такое: тяжелые деревянные площадки,
положенные на четыре круглых деревянных обрубка (катка) — две лошади тащат
такой [форд] и отвозят камни. А тачку возят вдвоём — на подъёмах её
подхватывает [крючник]. А как валить деревья, если нет ни пил, ни топоров? И
это может наша смекалка: обвязывают деревья верёвками и в разные стороны
попеременно бригады тянут — [расшатывают деревья!] Всё может наша смекалка!
— а почему? А потому что КАНАЛ СТРОИТСЯ ПО ИНИЦИАТИВЕ И ЗАДАНИЮ ТОВАРИЩА
СТАЛИНА! — написано в газетах и повторяют по радио каждый день.
Представить такое поле боя и на нём "в длинных серо-пепельных шинелях или
кожаных куртках" — чекисты. Их всего 37 человек на сто тысяч заключённых,
но их все любят, и эта любовь движет карельскими валунами. Вот остановились
они, показал товарищ Френкель рукой, чмокнул губами товарищ Фирин, ничего не
сказал товарищ Успенский (отцеубийца? соловецкий палач?) — и судьбы тысяч
людей решены на сегодняшнюю морозную ночь или весь этот полярный месяц.
В том-то и величие этой постройки, что она совершается без современной
техники и без всяких поставок от страны! "Это — не темпы ущербного
европейско-американского капитализма. Это социалистические темпы!" --
гордятся авторы. *(21) (В 60-е годы мы знаем, что это называется [большой
скачок].) Вся книга славит именно отсталость техники и кустарничество.
[Кранов] нет? Будут свои! — и делаются "деррики" — краны из дерева, и
только трущиеся металлические части к ним отливают сами. "Своя индустрия на
канале!" — ликуют наши авторы. И [тачечные] колёса тоже отливают в
[самодельной вагранке!]
picture: Френкель, Фирин и Успенский
Так спешно нужен был стране канал, что не нашлось для строительства
тачечных колёс! Для заводов Ленинграда это был бы непосильный заказ!
Нет, несправедливо — эту дичайшую стройку XX века, материковый канал,
построенный "[от тачки и кайла]", — несправедливо было бы сравнивать с
египетскими пирамидами: ведь пирамиды строились с привлечением [современной]
им техники!! А у нас была техника — на сорок веков назад!
В том-то душегубка и состояла. На газовые камеры у нас газа не было.
Побудьте-ка инженером в этих условиях! Все дамбы — земляные, водоспуски
— деревянные. Земля то и дело даёт течь. Чем же уплотнить её? — гоняют по
дамбе лошадей с катками! (только еще лошадей вместе с заключёнными не жалеет
Сталин и страна — а потому что это кулацкое животное, и тоже должно
вымереть.) Очень трудно обезопасить от течи и сопряжения земли с деревом.
Надо заменить железо деревом! — и инженер Маслов изобретает ромбовидные
деревянные ворота шлюзов. На стены шлюзов бетона нет! — чем крепить стены
шлюзов? Вспоминают древнерусские [ряжи] — деревянные срубы высотою в 15
метров, изнутри засыпаемые грунтом. Пользуйтесь техникой пещерного века, но
ответственность по веку ХХ-му: прорвет где-нибудь — отдай голову.
Пишет железный нарком Ягода главному инженеру Хрусталёву: "по имеющимся
донесениям (то есть от стукачей и от Когана-Френкеля-Фирина) необходимой
энергии и заинтересованности в работе вы не проявляете и не чувствуете.
Приказываю немедленно ответить — намерены ли вы немедленно (язычёк-то)...
взяться по-настоящему за работу... и заставить добросовестно работать ту
часть инженеров (какую? кого?), которые саботируют и срывают..." Что
отвечать главному? Жить-то хочется... "Я сознаю свою преступную мягкость...
я каюсь в собственной расхлябанности..".
А тем временем в уши неугомонно: "КАНАЛ СТРОИТСЯ ПО ИНИЦИАТИВЕ И ЗАДАНИЮ
ТОВАРИЩА СТАЛИНА!" "Радио в бараке, на трассе, у ручья, в карельской избе, с
грузовика, радио, не [спящее] ни днём, [ни ночью] (вообразите!), эти
бесчисленные чёрные рты, чёрные маски без глаз (образно!) кричат неустанно:
что думают о трассе чекисты всей страны, что сказала партия". То же — думай
и ты! То же — думай и ты! "[Природу научим — свободу получим!]" Да
здравствует соцсоревнование и ударничество! Соревнования между бригадами!
Соревнование между фалангами (250-300 человек)! Соревнования между
трудколлективами! Соревнование между шлюзами! Наконец, и [вохровцы] вступают
с зэками в соревнование! *(22) (Обязательство вохровцев: лучше вас
охранять?)
Но главная опора, конечно — на [социально близких], [[то есть]] на
воров! (Эти понятия уже слились на канале.) Растроганный Горький кричит им с
трибуны: "Да любой капиталист грабит больше, чем все вы вместе взятые!" Урки
ревут, польщенные. "И крупные слёзы брызнули из глаз бывшего карманника".
*(23) Ставка на то, чтобы использовать для строительства [романтизм
правонарушителей]. А им еще бы не лестно! Говорит вор из президиума слёта:
"По два дня хлеба не получали, но это нам не страшно. (Они ведь всегда
кого-нибудь раскурочат.) Нам дорого то, что с нами разговаривают как с
людьми (чем не могут похвастаться инженеры). Скалы у нас такие, что буры
ломаются. Ничего, берём." (Чем же БЕРУТ? и [[кто]] берёт?..)
Это — классовая теория: опереться в лагере на своих против чужих. О
Беломоре не написано, как кормятся бригадиры, а о Березниках рассказывает
свидетель (И.Д.Т.): отдельная [кухня бригадиров] (сплошь — блатарей) и паёк
— лучше военного. Чтоб кулаки их были крепки и знали, ЗА ЧТО сжиматься...
На 2-м лагпункте — воровство, вырывание из рук посуды, карточек на
баланду, но блатных за это не исключают из ударников: это не затмевает их
социального лица, их производственного порыва. Пищу доставляют на
производство холодной. Из сушилок воруют вещи — ничего, [берём!] Повенец --
[штрафной городок], хаос и неразбериха. Хлеба в Повенце не пекут, возят из
Кеми (посмотрите на карту)! На участке Шижня норма питания не выдаётся, в
бараках холодно, обовшивели, хворают — ничего, берём! Канал строится по
инициативе... Всюду КВБ — культурно-воспит-боеточки! (Хулиган, едва придя в
лагерь, сразу становится воспитателем.) Создать атмосферу постоянной боевой
тревоги! Вдруг объявляется [штурмовая ночь — удар по бюрократии!] Как раз к
концу вечерней работы ходят по комнатам управления культвоспитатели и
[штурмуют!] Вдруг — [прорыв] (не воды, процентов) на отделении Тунгуда!
ШТУРМ! Решено: [удвоить нормы выработки!] Вот как! *(24) Вдруг какая-то
бригада выполняет дневное задание ни с того, ни с сего — на 852%! Пойми,
кто может! То объявляется всеобщий [день рекордов!] Удар по темпосрывателям!
Вот какой-то бригаде раздача [премиальных пирожков]. (Что ж лица такие
заморенные? Вожделенный момент — а радости нет...)
picture: Раздача пирожков
Как будто всё идёт хорошо. Летом 1932-го Ягода объехал трассу и остался
доволен, кормилец. Но в декабре телеграмма его: нормы не выполняются,
прекратить [бездельное шатание тысяч людей!] (в это веришь! это — видишь!).
Трудколлективы тянутся на работу с [выцветшими] знаменами. Обнаружено: по
сводкам уже [несколько раз] выбрано по 100% кубатуры! — а канал так и не
кончен! Нерадивые работяги засыпают ряжи вместо камней и земли — льдом! А
весной это потает, и вода прорвет! Новые лозунги воспитателей: "[Туфта]
*(25) — [опаснейшее орудие контрреволюции]" (а тухтят блатные больше всех:
уж лёд засыпать в ряжи — узнаю, это их затея!). Еще лозунг: "[туфтач --
классовый враг!]" — и поручается ворам идти [разоблачать туфту,
контролировать сдачу каэровских бригад!] (лучший способ приписать выработку
каэров — себе). Туфта — есть попытка сорвать всю исправительно-трудовую
политику ГПУ — вот что такое ужасная эта туфта! Туфта — это хищение
социалистической собственности! — вот что такое ужасная эта туфта! В
феврале 1933 года отбирают свободу у досрочно-освобожденных инженеров — за
обнаруженную туфту.
Такой был подъём, такой энтузиазм — и откуда эта туфта? зачем её
придумали заключённые?.. Очевидно, это — ставка на реставрацию капитализма.
Здесь не без чёрной руки белоэмиграции.
В начале 1933-го — новый приказ Ягоды: все управления переименовать в
[штабы боевых участков!] 50% аппарата — бросить на строительство! (а лопат
хватит?..) Работать — в три смены (ночь-то почти полярная)! Кормить --
прямо на трассе (остывшим)! За туфту — судить!
В январе — ШТУРМ ВОДОРАЗДЕЛА! Все фаланги с кухнями и имуществом брошены
в одно место! Не всем хватило палаток, спят на снегу — ничего, БЕР-М! Канал
строится по инициативе...
Из Москвы — приказ No. 1: "до конца строительства объявить[ сплошной
штурм!]" После рабочего дня гонят на трассу машинисток, канцеляристок,
прачек.
В феврале — запрет свиданий по всему БелБалтЛагу — то ли угроза сыпного
тифа, то ли нажим на зэков.
В апреле — непрерывный 48-часовой штурм — ура-а! — ТРИДЦАТЬ ТЫСЯЧ
ЧЕЛОВЕК НЕ СПИТ!
И к 1 мая 1933 года нарком Ягода докладывает любимому Учителю, что канал
— готов в назначенный срок.
В июле 1933-го Сталин, Ворошилов и Киров предпринимают приятную прогулку
на пароходе для осмотра канала. Есть фотография — они сидят в плетеных
креслах на палубе, "шутят, смеются, курят". (А между тем Киров уже обречён,
но — не знает).
В августе проехали сто двадцать писателей.
Обслуживать Беломорканал было на месте некому, прислали раскулаченных
("спецпереселенцев"), Берман сам выбирал места для их поселков.
Большая часть "каналоармейцев" поехала строить следующий канал --
Волга-Москва. *(26)
Отвлечёмся от Коллективного зубоскального Тома.
Как ни мрачны казались Соловки, но соловчанам, этапированным кончать свой
срок (а то и жизнь) на Беломоре, только тут ощутилось, что шуточки кончены,
только тут открылось, что' такое подлинный лагерь, который постепенно узнали
все мы. Вместо соловецкой тишины — неумолкающий мат и дикий шум раздоров
вперемежку с воспитательной агитацией. Даже в бараках медвежегорского
лагпункта при Управлении БелБалтЛага спали на вагонках (уже изобретенных) не
по четыре, а по восемь человек: на каждом щите двое валетом. Вместо
монастырских каменных зданий — продуваемые временные бараки, а то палатки,
а то и просто на снегу. И переведённые из Березников, где тоже по 12 часов
работали, находили, что здесь — тяжелей. Дни рекордов. Ночи штурмов. "От
нас всё — нам ничего"... В густоте, в неразберихе при взрывах скал — много
калечных и насмерть. Остывшая баланда, поедаемая между валунами. Какая
работа — мы уже прочли. Какая еда — а какая ж может быть еда в 1931-33
годах? (Скрипникова рассказывает, что даже в медвежегорской столовой для
вольнонаёмных подавалась мутная жижа с головками камсы и отдельными зернами
пшена.) *(27) Одежда — своя, донашиваемая. И только одно обращение, одна
погонка, одна присказка: "Давай!.. Давай!.. Давай!.."
Говорят, что в первую зиму, с 1931 на 1932 г., сто тысяч и вымерло --
столько, сколько постоянно было на канале. Отчего ж не поверить? Скорей даже
эта цифра преуменьшенная: в сходных условиях в лагерях военных лет
смертность [один процент в день] была заурядна, известна всем. Так что на
Беломоре сто тысяч могло вымереть за три месяца с небольшим. А еще было одно
лето. И еще одна зима.
Д. П. Витковский, соловчанин, работавший на Беломоре прорабом, и этою
самою тухтою, то есть приписыванием несуществующих объёмов работ, спасший
жизнь многим, рисует такую вечернюю картину:
"После конца рабочего дня на трассе остаются трупы. Снег запорашивает их
лица. Кто-то скорчился под опрокинутой тачкой, спрятал руки в рукава и так
замёрз. Кто-то застыл с головой вобранной в колени. Там замёрзли двое,
прислонясь друг к другу спинами. Это — крестьянские ребята, лучшие
работники, каких только можно представить. Их посылают на канал сразу
десятками тысяч, да стараются, чтоб на один лагпункт никто не попал со своим
батькой, разлучают. И сразу дают им такую норму на гальках и валунах,
которую и летом не выполнишь. Никто не может их научить, предупредить, они
по-деревенски отдают все силы, быстро слабеют — и вот замерзают, обнявшись
по-двое. Ночью едут сани и собирают их. Возчики бросают трупы на сани с
деревянным стуком.
А летом от неприбранных вовремя трупов — уже кости, они вместе с галькой
попадают в бетономешалку. Так попали они в бетон последнего шлюза у города
Беломорска и навсегда сохранятся там." *(28)
Многотиражка Беломорстроя захлёбывалась, что многие каналоармейцы,
"эстетически увлечённые" великой задачей — в свободное время (и,
разумеется, без оплаты хлебом) выкладывают стены канала камнями --
исключительно для красоты.
Так впору было бы им выложить на откосах канала шесть фамилий — главных
подручных у Сталина и Ягоды, главных надсмотрщиков Беломора, шестерых
наёмных убийц, записав за каждым тысяч по тридцать жизней: Фирин — Берман
— Френкель — Коган — Раппопорт — Жук.
Да приписать сюда, пожалуй, начальника ВОХРы БелБалтЛага — Бродского. Да
куратора канала от ВЦИК — Сольца.
Да всех 37 чекистов, которые были на канале. Да 36 писателей,
восславивших Беломор. *(29) Еще Погодина не забыть. Чтоб проезжающие
пароходные экскурсанты читали и — думали.
Да вот беда — экскурсантов-то нет!
Как нет?
Вот так. И пароходов нет. По расписанию ничто там не ходит.
Захотел я в 1966 году, кончая эту книгу, проехать по великому Беломору,
посмотреть самому. Ну, состязаясь с теми ста двадцатью. Так нельзя: не на
чем. Надо проситься на грузовое судно. А там документы проверяют. А у меня
уж фамилия наклёванная, сразу будет подозрение: зачем еду? Итак, чтобы книга
была целей — лучше не ехать.
Но всё-таки немножко я туда подобрался. Сперва — Медвежегорск. До сих
пор еще — много барачных зданий, от тех времён. И — величественная
гостиница с 5-этажной стеклянной башней. Ведь — ворота канала! Ведь здесь
будут кишеть гости отечественные и иностранные... Попустовала-попустовала,
отдали под интернат.
Дорога к Повенцу. Хилый лес, камни на каждом шагу, валуны.
От Повенца достигаю сразу канала и долго иду вдоль него, трусь поближе к
шлюзам, чтоб их посмотреть. Запретные зоны, сонная охрана. Но кое-где хорошо
видно. Стенки шлюзов — прежние, из тех самых ряжей, узнаю их по
изображениям. А масловские ромбические ворота сменили на металлические и
разводят уже не от руки.
Но что так тихо? Безлюдье, никакого движения ни на канале, ни в шлюзах.
Не копошится нигде обслуга. Не гудят пароходы. Не разводятся ворота. Погожий
июньский день, — отчего бы?..
Так прошел я пять шлюзов Повенчанской "лестницы" и после пятого сел на
берегу. Изображенный на всех папиросных пачках, так позарез необходимый
нашей стране — почему ж ты молчишь. Великий
...Закладка в соц.сетях
