Жанр: Драма
Кукла
...испытывать этого!
Вокульский сидел, сжимая кулаки, но молчал. В это время в дверь
постучали, и вошел Лисецкий.
- Пан Ленцкий хотел бы поговорить с вами. Можно ему сюда? - спросил
приказчик.
- Просите, просите, - отвечал Вокульский, поспешно надевая жилет и
сюртук.
Жецкий встал, грустно покачал головой и ушел из комнаты.
"Думал я, что дело плохо, - пробормотав он уже в сенях, - но не думал,
что настолько плохо..."
Едва Вокульский успел привести себя в порядок, как вошел Ленцкий, а за
ним швейцар из магазина. У пана Томаша налились кровью глаза и выступили
пятна на щеках. Он бросился в кресло и, откинув голову на спинку, с трудом
перевел дыхание. Швейцар, стоя на пороге, перебирал пальцами пуговицы своей
ливреи и с озабоченным видом ждал приказаний.
- Простите, пожалуйста, пан Станислав... но я попрошу воды с лимоном...
- Сбегай за сельтерской, лимоном и сахаром... Живо! - крикнул
Вокульский швейцару.
Швейцар вышел, задев за дверь своими огромными пуговицами.
- Пустяки... - улыбаясь, говорил пан Томаш. - Короткая шея, жара, ну и
раздражение... Передохну минутку...
Встревоженный Вокульский развязал ему галстук и расстегнул рубашку.
Потом налил на полотенце одеколону, который он обнаружил на столе у Жецкого,
и с сыновней заботливостью смочил больному затылок, лицо и голову.
Пан Томаш пожал ему руку.
- Мне уже лучше... Спасибо вам... - И тихо добавил: - Вы мне нравитесь
в роли сестры милосердия. Белла не сумела бы так нежно... Ну, да она создана
для того, чтобы за ней ухаживали...
Швейцар принес сифон и лимоны. Вокульский приготовил лимонад и напоил
пана Томаша; синие пятна на его щеках постепенно стали бледнеть.
- Ступай ко мне на квартиру, - приказал Вокульский швейцару, - и вели
запрягать. Пусть подадут экипаж к магазину.
- Милый, милый вы мой, - говорил пан Томаш, крепко пожимая ему руку и
умиленно глядя на него набрякшими глазами. - Я не привык к такой заботе,
Белла этого не умеет...
Неспособность панны Изабеллы ухаживать за больными неприятно поразила
Вокульского. Но он тут же забыл об этом.
Понемногу пан Томаш пришел в себя. На лбу у него выступил обильный пот,
голос окреп, и только сеть красных жилок на белках глаз еще
свидетельствовала о недавнем припадке. Он даже прошелся по комнате,
потянулся и заговорил:
- Ах... вы не представляете себе, пан Станислав, как я сегодня
разволновался! Поверите ли? Мой дом продан за девяносто тысяч!..
Вокульский вздрогнул.
- Я был уверен, - продолжал Ленцкий, - что получу хотя бы сто десять
тысяч... В зале говорили, что дом стоит ста двадцати... Что ж поделаешь -
его решил купить этот подлый ростовщик Шлангбаум... Стакнулся с
конкурентами, и кто знает - может, и с моим поверенным, а я потерял тысяч
двадцать или тридцать...
Теперь казалось, что Вокульского вот-вот хватит апоплексический удар,
но он молчал.
- А я-то рассчитывал, - продолжал Ленцкий, - что с этих пятидесяти
тысяч вы мне будете платить десять тысяч годовых... На домашние расходы я
трачу шесть - восемь тысяч в год, а на остальное мы с Беллой могли бы
ежегодно ездить за границу. Я даже обещал девочке через неделю повезти ее в
Париж... Как бы не так! Шести тысяч еле хватит на жалкое прозябание, где уж
там мечтать о поездках! Гнусный еврей... Гнусные порядки - общество в кабале
у ростовщиков и не смеет дать им отпор даже на торгах... А больнее всего,
скажу я вам, что за спиною мерзавца Шлангбаума, может быть, прячется
какой-нибудь христианин, пожалуй, даже аристократ...
Пан Томаш опять стал задыхаться, и щеки у него побагровели. Он сел и
выпил воды.
- Подлые! подлые! - шептал Ленцкий.
- Успокойтесь же, сударь, - сказал Вокульский. - Сколько вы мне дадите
наличными?
- Я просил поверенного нашего князя (моему прохвосту я уже не доверяю)
получить причитающуюся мне сумму и вручить ее вам, пан Станислав... Это
тридцать тысяч. Вы обещали мне двадцать процентов, значит всего у меня шесть
тысяч на целый год. Бедность... нищета!
- Ваш капитал, - сказал Вокульский, - я могу поместить в другое дело,
более выгодное. Вы будете получать десять тысяч ежегодно...
- Что вы говорите?
- Да. Мне подвернулся исключительный случай.
Пан Томаш вскочил.
- Спаситель... благодетель! - взволнованно говорил он. - Вы
благороднейший из людей... Однако, - прибавил он, отступая и разводя руками,
- не будет ли это в ущерб вам?
- Мне? Ведь я купец.
- Купец! Рассказывайте! - воскликнул пан Томаш. - Благодаря вам я
убедился, что слово "купец" в наши дни является символом великодушия,
деликатности, героизма... Славный вы мой!
И он бросился Вокульскому на шею, чуть не плача.
Вокульский в третий раз усадил его в кресло. В эту минуту в дверь
постучали.
- Войдите!
В комнату вошел Генрик Шлангбаум. Он был бледен, глаза его метали
молнии. Встав перед паном Томашем, он поклонился и сказал:
- Сударь, я Шлангбаум, сын того "подлого" ростовщика, которого вы так
поносили в магазине в присутствии моих сослуживцев и покупателей...
- Сударь... я не знал... я готов на любое удовлетворение... а прежде
всего - прошу извинить меня... Я был очень раздражен, - взволнованно говорил
пан Томаш.
Шлангбаум успокоился.
- Нет, сударь, - возразил он, - вместо того чтобы давать мне
удовлетворение, вы лучше выслушайте меня. Почему мой отец купил ваш дом? Не
об этом сейчас речь. Но я могу доказать, что он вас не обманул. Если угодно,
мой отец уступит вам этот дом за девяносто тысяч. Больше того, - взорвался
он, - покупатель отдаст вам его за семьдесят тысяч...
- Генрик! - остановил его Вокульский.
- Я кончил. Прощайте, сударь, - ответил Шлангбаум, низко поклонился
Ленцкому и вышел.
- Неприятная история! - помолчав, заметил пан Томаш. - Действительно, я
в магазине сказал несколько резких слов по адресу старика Шлангбаума, но,
право же, я не знал, что его сын тут работает... Он вернет мне за семьдесят
тысяч дом, который сам купил за девяносто. Забавно!.. Что вы скажете, пан
Станислав?
- Может быть, в самом деле дом не стоит больше девяноста тысяч? - робко
спросил Вокульский.
Пан Томаш начал застегиваться и поправлять галстук.
- Спасибо вам, пан Станислав, - говорил он, - спасибо и за помощь и за
участие... Вот так история с этим Шлангбаумом!.. Ах да!.. Белла просила вас
звать завтра к обеду... Деньги получите у поверенного нашего князя, а что до
процентов, которые вы изволите...
- Я немедленно выплачу их за полгода вперед.
- Очень, очень вам благодарен, - сказал пан Томаш и расцеловал его в
обе щеки. - Ну, до свидания, до завтра... Не забудьте про обед...
Вокульский провел его через двор к воротам, у которых уже стоял экипаж.
- Ужасная жара, - говорил пан Томаш, с трудом усаживаясь в экипаж с
помощью Вокульского. - Но что за история с этими евреями?.. Дал девяносто
тысяч, а готов уступить за семьдесят... Забавно... Честное слово!
Лошади тронулись, экипаж покатился к Уяздовским Аллеям.
Домой пан Томаш ехал словно в дурмане. Жары он не ощущал, только общую
слабость и шум в ушах. Минутами ему казалось, что не то он одним глазом
видит не совсем так, как другим, не то обоими видит хуже обычного. Он
откинулся в угол кареты и при каждом толчке покачивался, как пьяный.
Мысли и ощущения как-то странно путались в голове. То он воображал, что
опутан сетью интриг, от которых спасти его может только Вокульский. То ему
казалось, что он тяжело болен и только Вокульский сумел бы его выходить. То
чудилось, будто он умирает, оставляя разоренную, всеми покинутую дочь, о
которой позаботиться мог бы только Вокульский. И, наконец, ему пришло в
голову, что хорошо бы иметь собственный экипаж с таким легким ходом и что,
попроси он Вокульского, тот бы, наверное, подарил ему свой.
- Ужасная жара! - пробормотал пан Томаш.
Лошади остановились у подъезда, пан Томаш вылез и, даже не кивнув
кучеру, пошел наверх. Он с трудом волочил отяжелевшие ноги и, едва
очутившись у себя в кабинете, упал в кресло и как был, в шляпе, не шевелясь
просидел несколько минут, к величайшему изумлению слуги, который счел нужным
позвать барышню.
- Видно, дело кончилось неплохо, - сказал он панне Изабелле, - потому
что его милость... как будто немножко... того...
Весь день панна Изабелла держалась с напускным равнодушием, однако на
самом деле с величайшим нетерпением поджидала отца, чтобы узнать о
результате торгов. Она пошла к нему в кабинет, ускорив шаги лишь настолько,
насколько это допускали правила приличия. Панна Ленцкая всегда помнила, что
девушке с ее именем не подобает проявлять свои чувства даже по поводу
банкротства. И все же, как она ни владела собою, Миколай (по ее яркому
румянцу) заметил, что она волнуется, и еще раз вполголоса сказал:
- Ну, наверное, хорошо кончилось, оттого его милость и... того...
Панна Изабелла нахмурила свой прекрасный лоб и захлопнула за собою
дверь кабинета. Отец все еще сидел, не снявши шляпы.
- Что же, отец? - спросила она, с некоторой брезгливостью глядя на его
красные глаза.
- Несчастие... разорение! - отвечал пан Томаш, с трудом снимая шляпу. -
Я потерял тридцать тысяч рублей.
Панна Изабелла побледнела и опустилась на кожаный диванчик.
- Подлый еврей, ростовщик, запугал конкурентов, подкупил адвоката и...
- Значит, у нас уже ничего нет? - чуть слышно спросила она.
- Как это - ничего? У нас осталось тридцать тысяч, и на них мы получим
десять тысяч процентов... Славный человек этот Вокульский! Я еще не видывал
подобного благородства. А если б ты знала, как он сегодня ухаживал за
мной!..
- Ухаживал? Почему?
- Со мной случился небольшой припадок из-за жары и раздражения...
- Какой припадок?
- Кровь бросилась мне в голову... но теперь уже прошло... Подлый еврей!
Ну, а Вокульский, говорю тебе, это не человек, а ангел... - И он
расплакался.
- Папа, что с тобой? Я пошлю за доктором!.. - вскрикнула панна
Изабелла, опускаясь на колени перед креслом.
- Ничего... ничего... не волнуйся... Я только подумал, что если бы мне
пришлось умереть, ты могла бы положиться только на одного Вокульского...
- Не понимаю...
- Ты хотела сказать, что не узнаешь меня, не правда ли? Тебе странно,
что я мог бы вверить твою судьбу купцу? Видишь ли... когда в беде одни
ополчились против нас, а другие отошли в сторону, только он поспешил нам на
помощь и, может быть, даже спас мне жизнь... Нам, людям апоплексического
сложения, случается, заглядывает смерть в глаза... И вот, когда он приводил
меня в чувство, я подумал: кто же еще так участливо может позаботиться о
тебе? Ведь не Иоася и не Гортензия, да и никто другой... Только богатым
сиротам легко найти опекунов.
Панна Изабелла, заметив, что отцу стало лучше, встала с колен и опять
села на диванчик.
- Скажи, папа, какую же роль ты предназначаешь этому господину? -
холодно спросила она.
- Роль? - переспросил он, пристально вглядываясь в ее лицо. - Роль...
советчика... друга дома... опекуна... Опекуна над тем капитальцем, который
достанется тебе, если...
- О, с этой стороны я уже давно его оценила. Это человек энергичный и
преданный нам... Впрочем, все это неважно, - прибавила она, помолчав. - Что
с домом, папа?
- Я ведь сказал. Еврей, гадина, дал девяносто тысяч, так что нам
осталось всего тридцать. Но поскольку Вокульский - честная душа! - будет
выплачивать с этой суммы десять тысяч... Тридцать три процента, вообрази!
- Как тридцать три? - прервала панна Изабелла. - Десять тысяч - это
десять процентов.
- Какое там! Десять от тридцати - значит тридцать три процента. Ведь
"процент" значит "pro centum" - сотая доля, понимаешь?
- Не понимаю, - ответила панна Изабелла, тряхнув головой. - Я понимаю,
что десять - это десять; но если на купеческом языке десять называется
тридцать три, пусть будет так.
- Вижу, что не поняла. Объяснил бы тебе, да что-то очень уж устал,
поспать бы немного...
- Не послать ли за доктором? - спросила панна Изабелла, вставая.
- Боже упаси! - воскликнул пан Томаш и замахал руками. - Только начни
водиться с докторами - и сразу отправишься на тот свет...
Панна Изабелла не настаивала; она поцеловала отца в руку и в лоб и,
глубоко задумавшись, пошла к себе в будуар.
От тревоги, терзавшей ее все эти дни по поводу торгов, не осталось и
следа. Оказывается, у них еще есть десять тысяч рублей в год и тридцать
тысяч наличными! Значит, они поедут на Парижскую выставку, потом, может
быть, в Швейцарию, а на зиму - опять в Париж. Нет! На зиму они вернутся в
Варшаву и снова будут принимать у себя. А если найдется какой-нибудь
состоятельный претендент, не старый и не противный (как барон или
предводитель... бр-р!), не выскочка и не глупец (впрочем, пусть даже и
глупец - в их кругу умен один только Охоцкий, да и тот чудак!)... если
найдется такой человек, она наконец решится...
"Ну и хорош же папа со своим Вокульским! - подумала панна Изабелла,
расхаживая взад и вперед по будуару. - Вокульский - мой опекун!.. Вокульский
может быть ценным советчиком, поверенным, наконец распорядителем состояния,
но звание моего опекуна может носить только князь, кстати он нам и родня и
старый друг нашего семейства..."
Сложив руки на груди, она продолжала ходить взад и вперед по комнате и
вдруг призадумалась: почему отец так расчувствовался сегодня по поводу
Вокульского? Какой же колдовской силой обладает этот человек, покоривший
всех людей ее круга и, наконец, завоевавший последнюю точку опоры - отца!..
Ее отец, пан Томаш Ленцкий, не проронивший ни слезинки со дня смерти матери,
сегодня расплакался!..
"Надо все же признать, что у Вокульского доброе сердце, - сказала она
себе. - Росси не остался бы так доволен Варшавой, если бы не чуткость
Вокульского. Ну, а моим опекуном ему все равно не бывать, даже в случае
несчастия... Состоянием, пожалуйста, пусть управляет, но опекуном!.. Нет,
видно, отец уж очень ослаб, если ему приходят на ум подобные комбинации..."
Около шести часов вечера панна Изабелла, сидя в гостиной, услышала в
прихожей звонок, а потом раздраженный голос Миколая:
- Говорил я вам - завтра приходите, барин сегодня болен.
- А что делать, если барин, когда у него есть деньги, болеет, а когда
здоров, так у него нет денег? - ответил чей-то голос с легким еврейским
акцентом.
В ту же минуту в прихожей зашелестело женское платье, и послышался
голос панны Флорентины:
- Тише! Бога ради, тише! Приходите завтра, пан Шпигельман, вы же
знаете, что деньги есть...
- Вот потому я и прихожу сегодня уже в третий раз, а то завтра придут
другие, и я опять буду дожидаться...
Кровь ударила в голову панне Изабелле. Не совсем сознавая, что делает,
она бросилась в прихожую.
- Что это значит? - обратилась она к панне Флорентине.
Миколай пожал плечами и на цыпочках пошел в кухню.
- Это я, ваша милость... Давид Шпигельман, - ответил низенький
человечек с черной бородой и в черных очках. - Я к графу, у меня к нему
маленькое дельце...
- Белла, дорогая... - начала панна Флорентина, пытаясь увести молодую
девушку.
Но панна Изабелла вырвалась и, заметив, что в отцовском кабинете никого
нет, велела Шпигельману войти туда.
- Одумайся, Белла, что ты делаешь? - унимала ее панна Флорентина.
- Я хочу наконец узнать правду, - ответила панна Изабелла.
Она закрыла дверь кабинета, села и, глядя на очки Шпигельмана,
спросила:
- Какое у вас дело к отцу?
- Очень извиняюсь, графиня, - ответил тот, кланяясь, - у меня совсем
маленькое дело. Я только хочу получить свои деньги.
- Сколько?
- Ну, рублей восемьсот наберется...
- Завтра получите.
- Извиняюсь, графиня, но... я уже полгода каждую неделю слышу, что
завтра, и не вижу ни процентов, ни капитала.
У панны Изабеллы перехватило дыхание и сжалось сердце. Но она тут же
овладела собой.
- Вам известно, что мой отец получил тридцать тысяч рублей... Кроме
того (она сама не знала, зачем это говорит), мы будем получать десять тысяч
в год... Сами понимаете, что ваша незначительная сумма не может пропасть...
- Откуда десять? - спросил еврей и развязно поглядел на нее.
- Как это - откуда? - с возмущением повторила она. - Проценты с нашего
капитала.
- С тридцати тысяч? - недоверчиво усмехнулся еврей, решив, что его
хотят провести.
- Да.
- Очень извиняюсь, графиня, - иронически возразил Шпигельман, - я уже
давно делаю комбинации с деньгами, но о таком проценте никогда не слыхал. На
свои тридцать тысяч граф может получить тысячи три, да и то под очень
ненадежную закладную. Впрочем, мне что! Мое дело - получить деньги. А то
завтра придут другие, и опять они окажутся лучше Давида Шпигельмана, а если
остальное граф отдаст под проценты, мне придется еще год дожидаться...
Панна Изабелла вскочила с кресла.
- Так ручаюсь же вам, что завтра вы получите все сполна! - вскричала
она, глядя на него с презрением.
- Честное слово? - спросил еврей, втайне любуясь ее красотой.
- Даю слово, что завтра всем вам будет уплачено... Всем, и до последней
копейки!
Еврей поклонился до земли и, пятясь к двери, вышел из кабинета.
- Посмотрим, как графиня сдержит свое слово! - бросил он, уходя.
Старый Миколай был в прихожей и с такой грацией распахнул дверь перед
Шпигельманом, что тот уже с лестницы крикнул:
- Что это вдруг с таким фасоном, пан камердинер?
Панна Изабелла, побледнев от гнева, бросилась в спальню отца. Напрасно
панна Флорентина пыталась ее удержать.
- Не надо, Белла, - говорила она, умоляюще складывая руки, - отцу так
нездоровится...
- Я поручилась этому человеку, что все долги будут выплачены, и они
должны быть выплачены... Хотя бы нам пришлось отказаться от поездки в Париж.
Пан Томаш, без сюртука и в домашних туфлях, медленно расхаживал по
комнате, когда вошла дочь. Она заметила, что вид у отца очень плохой, плечи
у него опустились, седые усы повисли, даже глаза были полузакрыты и весь он
как-то по-стариковски ссутулился. Эти наблюдения хотя и не дали ей вспылить,
но не удержали от делового объяснения.
- Извини, Белла, что я в таком неглиже... Что случилось?
- Ничего, отец, - ответила она, сдерживаясь. - Приходил какой-то
еврей...
- Ах, наверное, опять Шпигельман... Донимает он меня, как комар летом!
- воскликнул пан Томаш, хватаясь за голову. - Пусть придет завтра...
- То-то и есть, что придет... и он... и остальные...
- Хорошо... очень хорошо... я уж давно собирался расплатиться с ними...
Ох, слава богу, хоть чуточку посвежело...
Панну Изабеллу поразило спокойствие отца и его болезненный вид. Ей
показалось, что за сегодняшнее утро он постарел на несколько лет. Она
присела на стул и спросила с деланной небрежностью:
- А много ты им должен, папа?
- Да нет... пустяки... тысячи две-три.
- Это те векселя, о которых тетка говорила, что кто-то их скупил в
марте?
Пан Ленцкий остановился посреди комнаты.
- Вот так так! - воскликнул он, щелкнув пальцами. - О них-то я
совершенно забыл...
- Значит, у нас долгов больше, чем две-три тысячи?
- Да, да... немного больше... Думаю, что тысяч пять или шесть... Я
попрошу Вокульского, он все уладит...
Панна Изабелла невольно вздрогнула.
- Шпигельман сказал, - продолжала она, помолчав, - что с нашего
капитала нельзя получить десять тысяч процентами. Самое большее - три
тысячи, да и то под ненадежную закладную.
- Он прав. Под закладную - нельзя, но торговля - дело другое. Торговля
может дать и тридцать на тридцать... Однако... откуда Шпигельман знает о
наших процентах? - спохватился пан Томаш.
- Я нечаянно проговорилась... - покраснев, объяснила панна Изабелла.
- Жаль, что ты сказала ему... очень жаль! О таких вещах лучше не
говорить.
- Разве в этом есть что-нибудь предосудительное? - испуганно
пролепетала она.
- Предосудительное? Ну, бог ты мой, конечно нет... Но все же лучше,
чтобы люди не знали ни размера, ни источника наших доходов... Барон, да и
сам предводитель не прослыли бы миллионерами и филантропами, если б были
известны все их секреты...
- Почему же, отец?
- Ты еще дитя, - говорил пан Томаш, смешавшись, - ты идеалистка, так
что... тебя это могло бы оттолкнуть... Но ведь ты умная девушка, Белла.
Видишь ли: барон ведет общие дела с какими-то ростовщиками, а состояние
предводителя выросло главным образом благодаря удачным пожарам, ну и...
отчасти торговле скотом во время севастопольской кампании...
- Так вот каковы мои женихи! - прошептала панна Изабелла.
- Это ничего не значит, Белла! У них есть деньги и большой кредит, а
это главное, - успокаивал ее пан Томаш.
Панна Изабелла тряхнула головой, словно отгоняя докучные мысли.
- Значит, мы в Париж не поедем...
- Почему, дитя мое, почему?
- Если ты заплатишь пять или шесть тысяч ростовщикам...
- Об этом не беспокойся. Я попрошу Вокульского раздобыть для меня ссуду
под шесть-семь процентов, и мы будем выплачивать четыреста рублей в год. А у
нас с тобой десять тысяч...
Панна Изабелла понурила голову и задумалась, медленно водя пальцами по
столу.
- Скажи, отец, - спросила она, помолчав, - ты вполне уверен в
Вокульском?
- Я? - вскрикнул пан Томаш и ударил себя кулаком в грудь. - Я не уверен
в Иоасе, в Гортензии, даже в нашем князе, да в конце концов ни в ком из
наших, но в Вокульском... Если бы ты видела, как сегодня он растирал меня
одеколоном... и с какой тревогой смотрел на меня! Это благороднейший из всех
людей, каких я знавал в жизни... Он не гонится за деньгами, да на мне и
нельзя заработать, но дорожит моей дружбой... Сам бог мне его послал, и как
раз тогда... когда я начинаю чувствовать приближение старости... а может, и
смерти...
При этих словах пан Томаш часто заморгал, и по щекам его снова
скатилось несколько слезинок.
- Папа, ты болен! - испуганно воскликнула панна Изабелла.
- Нет, нет... Это просто жара, раздражение и главное - обида на людей.
Ну, подумай, кто навестил нас сегодня? Никто! Все уверены, что мы
окончательно разорились... Иоанна боится, как бы я не попросил у нее взаймы
на завтрашний обед... То же и барон и князь... Ну, барон, когда узнает, что
у нас осталось тридцать тысяч, еще явится... ради тебя. Решит, что стоит
тебя взять и без приданого, раз на меня, дескать, ему не придется
тратиться... Но не беспокойся, как только они услышат, что мы получаем
десять тысяч в год, все вернутся к нам, и ты по-прежнему будешь царить в
своей гостиной... Ах, боже мой, как я нервничаю сегодня! - закончил он,
вытирая слезящиеся глаза.
- Папа, я пошлю за доктором, хорошо?
Отец задумался.
- Лучше уж завтра, завтра... А до завтра еще и само пройдет.
В дверь постучали.
- Кто там? Что такое? - крикнул пан Томаш.
- Графиня приехала, - ответил из коридора голос панны Флорентины.
- Иоася? - воскликнул пан Томаш с радостным изумлением. - Ступай же к
ней, Белла... я немножко приведу себя в порядок... Ну-ну! Бьюсь об заклад,
что ей уже известно о тридцати тысячах... Ступай же к ней, Белла... Миколай!
Он засуетился, разыскивая то одну, то другую часть туалета, а тем
временем панна Изабелла вышла к тетке, которая уже ждала ее в гостиной.
Увидев панну Изабеллу, графиня бросилась к ней и заключила ее в
объятия.
- Как господь милостив! - вскричала она. - Какое счастье он вам
посылает! Верно ли, что Томаш получил за дом девяносто тысяч и твое приданое
уцелело? Никогда бы не подумала...
- Тетушка, отец надеялся получить больше, но какой-то еврей запугал
конкурентов и купил сам, - ответила панна Изабелла, задетая словами тетки.
- Ах, дитя мое, как это ты до сих пор не убедилась в непрактичности
твоего отца! Он может воображать, что цена его дому чуть не миллион, но я
знаю от компетентных людей, что цена ему не больше семидесяти или семидесяти
двух тысяч. Последнюю неделю дома ежедневно продаются с торгов, и всем
известно, что они стоят и сколько за них платят. Впрочем, не о чем
толковать; пусть отец воображает, будто его обманули, а ты, Белла, моли бога
за того еврея, который дал вам девяносто тысяч... A propos, знаешь, Казек
Старский вернулся.
Панна Изабелла вспыхнула.
- Когда? Откуда? - смущенно спросила она.
- Сейчас из Англии, а туда приехал прямо из Китая. Все так же хорош
собой... Теперь он едет к бабке, которая, кажется, собирается отдать ему
свое поместье.
- Это по соседству с вашим, тетя?
- Да, да. Об этом-то я и хочу поговорить. Он расспрашивал о тебе, и я,
надеясь, что ты уже вылечилась от своих капризов, посоветовала ему завтра
навестить вас.
- Вот хорошо! - обрадовалась панна Изабелла.
- Видишь! - заметила графиня, целуя ее. - Тетка всегда о тебе помнит.
Это для тебя отличная партия, и устроить ее будет нетрудно, поскольку у
Томаша есть теперь небольшой капитал, которого ему, наверное, хватит, а
Казек уже слышал о том, что Гортензия тебе оставляет наследство. Ну,
допустим, у Старского есть кое-какие долги, во всяком случае того, что ему
достанется от бабки, вместе с тем, что тебе отписала Гортензия, вам хватит
на некоторое время. А там посмотрим. У него есть еще дядя, у тебя - я, так
что ваши дети нуждаться не будут.
Панна Изабелла молча поцеловала руку графине. В эту минуту она была так
хороша, что тетка, обняв ее, подвела к зеркалу и сказала, смеясь:
- Ну, пожалуйста, будь завтра так же прелестна и увидишь, что в сердце
Казека откроются старые раны... А жаль, что ты
...Закладка в соц.сетях
