Жанр: Драма
Кукла
...умала она, - но на
известном расстоянии!"
Между тем Вокульского в Лазенках не было.
"Как, он не дождался? - говорила себе панна Изабелла. - Наверное,
заболел..."
Она не допускала мысли, что у Вокульского могло быть более срочное
дело, чем встреча с нею, и решила, когда он наконец явится, не только
обойтись с ним свысока, но и высказать ему свое неудовольствие.
"Если аккуратность, - продолжала она мысленно, - это вежливость
королей, то для купцов - это уж прямая обязанность..."
Прошло полчаса, час, два - следовало возвращаться, а Вокульского все не
было. Наконец дамы сели в карету; графиня, как всегда, была холодна,
председательша несколько рассеянна, а панна Изабелла разгневанна. Возмущение
ее не уменьшилось, когда вечером отец сообщил ей, что он с часу дня был на
заседании у князя, где Вокульский представил проект грандиозного торгового
общества и вызвал буквально восторг у пресыщенных магнатов.
- Я давно предчувствовал, - закончил Ленцкий, - что с помощью этого
человека освобожусь от заботливой опеки моей родни и снова стану тем, чем
мне надлежит быть.
- Но ведь для торгового общества нужны деньги, папа, - возразила панна
Изабелла, чуть заметно пожимая плечами.
- Поэтому-то я позволяю продать дом; правда, на уплату долгов пойдет
тысяч шестьдесят, но все-таки мне останется не менее сорока тысяч.
- Тетка говорила, что за дом никто не даст больше шестидесяти тысяч.
- Ах, тетка!.. - возмутился пан Томаш. - Она всегда говорит то, что
может огорчить или унизить. Шестьдесят тысяч дает Кшешовская, а эта мещанка
готова утопить нас в ложке воды... Тетя ей, конечно, поддакивает, потому что
дело идет о моем доме, о моем положении...
Он раскраснелся и засопел, но, не желая сердиться при дочери, поцеловал
ее в голову и пошел к себе в кабинет.
"А может быть, отец прав? - думала панна Изабелла. - Может быть, он в
самом деле практичнее, чем это кажется тем, кто его так строго осуждает?
Ведь он первый распознал этого... Вокульского... Однако что за грубиян? Не
приехал в Лазенки, хотя председательша, наверное, известила его. Впрочем,
может быть, оно и к лучшему: хорошо бы мы выглядели, если б кто-нибудь нас
встретил на прогулке с галантерейным купцом!"
Несколько дней подряд панна Изабелла поминутно слышала о Вокульском. В
гостиных его имя не сходило с уст. Предводитель клялся, что Вокульский,
наверное, происходит из старинного рода, а барон, великий знаток мужской
красоты (он полдня проводил перед зеркалом), твердил, что Вокульский
"весьма... весьма"... Граф Саноцкий держал пари, что он единственный
разумный человек в стране, граф Литинский провозглашал, что этот коммерсант
принадлежит к типу английских промышленников, а князь потирал руки и с
улыбкою восклицал: "Ага!"
Даже Охоцкий, навестив однажды панну Изабеллу, рассказал ей, что гулял
с Вокульским в Лазенках.
- О чем же вы говорили? - спросила она с удивлением. - Ведь не о
летательных же машинах?
- О! - задумчиво пробормотал кузен. - Вокульский, пожалуй, единственный
человек в Варшаве, с которым можно об этом говорить. Это фигура...
"Единственный разумный... единственный коммерсант... единственный, кто
может разговаривать с Охоцким, - думала панна Изабелла. - Так кто же он
наконец? Ах! Уже знаю..."
Она решила, что разгадала Вокульского. Это честолюбивый спекулянт,
который, для того чтобы проникнуть в высший свет, задумал жениться на ней,
обедневшей дворянке славного рода. С этой же целью он добивался расположения
ее отца, графини-тетки и всей аристократии. Однако, убедившись, что ему
удается и без нее втереться в общество, он вдруг остыл... и даже не явился в
Лазенки!
"Поздравляю, - думала она. - У него есть все, чтобы сделать карьеру: он
недурен собой, способен, энергичен, а главное - нахал и подлец... Как он
смел притворяться, что влюблен в меня, а потом с такой легкостью... право,
эти выскочки опережают нас даже в лицемерии. Вот негодяй!.."
В порыве негодования она хотела даже предупредить Миколая, чтобы он
никогда не пускал Вокульского на порог гостиной... В крайнем случае - в
отцовский кабинет, если придет по делу. Но, вспомнив, что Вокульский не
напрашивался к ним в гости, вспыхнула от стыда.
В это время она узнала от пани Мелитон, что барон Кшешовский снова
повздорил с женой и что баронесса купила у него лошадь за восемьсот рублей,
но, наверное, возвратит ее, потому что скоро скачки, а барон поставил на
лошадь большие деньги.
- Может быть, супруги даже помирятся по этому случаю, - заметила пани
Мелитон.
- Ах, чего бы я ни дала, лишь бы барон не получил этой лошади и
проиграл свои ставки!.. - воскликнула панна Изабелла.
А через несколько дней панна Флорентина под большим секретом сказала
ей, что барон своей лошади не получит, так как ее приобрел Вокульский.
Дело хранилось еще в строгой тайне, и, придя в гости к тетке, панна
Изабелла застала графиню и председательшу за горячим обсуждением вопроса -
как бы примирить супругов Кшешовских с помощью упомянутой кобылы.
- Ничего не выйдет, - со смехом вмешалась панна Изабелла. - Барон своей
лошади не получит.
- Хочешь пари? - холодно спросила графиня.
- С удовольствием, тетушка, на ваш сапфировый браслет...
Пари состоялось, поэтому-то и графиня и панна Изабелла проявляли такой
интерес к скачкам.
Был момент, когда панна Изабелла испугалась: ей сказали, что барон
предлагает Вокульскому четыреста рублей отступного и что граф Литинский
взялся уладить между ними дело. В гостиных даже перешептывались, что не ради
денег, а ради графа Вокульский должен будет пойти на уступку. И тогда панна
Изабелла сказала себе:
"Он согласится, если это алчный выскочка, но не согласится, если..."
Она не решалась договорить. Ее выручил Вокульский: он не продал кобылы
и сам пустил ее на скачках.
"Однако он не такой уж подлец", - подумала панна Изабелла.
И под влиянием этой мысли милостиво заговорила с Вокульским на скачках.
Но даже за этот скромный знак благоволения она в душе упрекнула себя:
"Зачем ему знать, что мы интересуемся его скачками? Не больше, чем
другими. И зачем я ему сказала, что он должен выиграть? И что значит его
ответ: "Раз вы хотите - я выиграю". Он стал забываться. Ну, ничего, стоило
сказать несколько любезных слов ради того, чтобы Кшешовский захворал от
злости".
Кшешовского панна Изабелла ненавидела. Когда-то он ухаживал за нею, но,
получив отказ, начал мстить. Она знала, что за глаза он называет ее старой
девой, которая выйдет замуж за собственного лакея. Одного этого было
достаточно, чтобы всю жизнь питать к нему ненависть. Но барон не ограничился
злополучной фразой и осмеливался даже в ее присутствии цинично вести себя,
высмеивать ее престарелых поклонников и намекать на разорение ее семейства.
В свою очередь, панна Изабелла как бы невзначай колола ему глаза
напоминанием о его женитьбе ради денег, которых, однако, он не умел
вытягивать у своей супруги-мещанки, - и между ними велась непрерывная война,
ожесточенная и подчас даже некрасивая.
День скачек оказался для панны Изабеллы днем торжества, а для барона -
днем поражения и позора. Правда, он приехал на ипподром и притворялся очень
веселым, но в сердце его бушевал гнев. Когда же вдобавок Вокульский у него
на глазах вручил панне Изабелле деньги, полученные за лошадь, и приз, он
потерял самообладание и, подбежав к карете, устроил скандал.
Для панны Изабеллы нахальный взгляд барона и публичное провозглашение
Вокульского ее поклонником было страшным ударом. Она готова была бы убить
барона, если б это пристало хорошо воспитанной даме. Муки ее были тем
нестерпимее, что графиня выслушала это спокойно, председательша смутилась,
отец же не проронил ни слова, издавна считая Кшешовского сумасшедшим,
которого лучше не раздражать и быть к нему снисходительным.
В эту минуту (когда на них уже начали оглядываться из других экипажей)
на помощь панне Изабелле пришел Вокульский. Он не только положил конец
упрекам барона, но и вызвал его на дуэль. В этом никто не сомневался;
председательша просто испугалась за своего любимца, а графиня заметила, что
Вокульский не мог поступить иначе, потому что барон, подходя к карете,
толкнул его и не извинился.
- Ну, скажите сами, - взволнованно говорила председательша, - разве
можно драться на дуэли из-за такого пустяка? Все мы знаем, как рассеян
Кшешовский и какой это полоумный... Лучшее доказательство - то, что он нам
сейчас наболтал...
- Это верно, - ответил пан Томаш, - однако Вокульский не обязан знать
это, а потребовать удовлетворения следовало.
- Помирятся! - небрежно бросила графиня и велела ехать домой.
Тогда-то панна Изабелла самым ужасным образом отступила от своих правил
и... многозначительно пожала Вокульскому руку.
Подъезжая к заставе, она уже беспощадно осуждала себя.
"Как можно было делать что-либо подобное? Что подумает этот человек?" -
говорила она про себя. Но тут в ней проснулось чуство справедливости, и она
должна была признать, что человек этот не первый встречный.
"Чтобы доставить мне удовольствие (у него не могло быть других
побуждений), он подставил ножку барону и купил лошадь... Все деньги
(безусловное доказательство бескорыстия!) он пожертвовал на приют, причем
вручил их мне (барон это видел). И сверх всего, словно угадав мои мысли,
вызвал барона на дуэль... Правда, теперешние дуэли обычно кончаются
шампанским; но, во всяком случае, барон убедится, что я еще не так стара...
Нет, в этом Вокульском что-то есть... Жаль только, что он галантерейный
купец. Приятно было бы иметь такого поклонника, если б... если б он занимал
другое положение в свете".
Вернувшись домой, панна Изабелла рассказала Флорентине о происшествии
на скачках, а через час уже забыла о нем. Когда же отец поздно вечером
сообщил ей, что Кшешовский выбрал секундантом графа Литинского, а тот
решительно требует, чтобы барон извинился перед Вокульским, панна Изабелла
презрительно скривила губки.
"Везет человеку, - думала она. - Меня оскорбили, а перед ним
извиняются. Будь я мужчиной, если б кто-нибудь оскорбил любимую мной
женщину, ни за что не приняла бы никаких извинений. Он, разумеется,
согласится..."
Уже в постели сквозь дремоту ее вдруг осенила новая мысль:
"А если Вокульский отклонит извинения? Ведь тот же граф Литинский
уговаривал его уступить лошадь и ничего не добился. Ах, боже, что только мне
приходит в голову!" - сказала она себе, пожав плечами, и уснула.
На следующий день до полудня отец, она сама и панна Флорентина были
уверены, что Вокульский помирится с бароном и что ему даже неудобно
поступить иначе. В первом часу пан Томаш уехал в город и вернулся к обеду
сильно встревоженный.
- Что случилось, папа? - спросила панна Изабелла, испуганная выражением
его лица.
- Пренеприятная история! - ответил пан Томаш, бросаясь в кожаное
кресло. - Вокульский не принял извинений, а его секунданты поставили жесткие
условия.
- Когда же? - спросила она тихо.
- Завтра около девяти, - сказал пан Томаш, вытирая пот со лба. -
Пренеприятная история, - продолжал он. - Среди наших компаньонов поднялся
переполох, потому что Кшешовский отлично стреляет... А если этот человек
погибнет, все мои расчеты развеются в прах. В нем я теряю свою правую
руку... единственного подходящего исполнителя моих планов... Только ему я
доверил бы капиталы и не сомневаюсь, что он давал бы мне тысяч восемь в
год... Судьба не на шутку преследует меня!
Скверное настроение хозяина дома подействовало на всех: за столом никто
не притронулся к еде. После обеда пан Томаш заперся у себя в кабинете и
ходил взад и вперед большими шагами, что свидетельствовало о небывалом
волнении.
Панна Изабелла тоже ушла к себе и, как обычно в минуты нервного
расстройства, улеглась на козетку. Ею овладели мрачные мысли.
"Недолго длилось мое торжество! Кшешовский действительно хорошо
стреляет... Если он убьет единственного моего заступника, что тогда? Дуэль -
в самом деле варварский пережиток. Вокульский (с точки зрения моральной)
несравненно ценнее, чем Кшешовский, а все же... может погибнуть. Последний
человек, на которого возлагал надежды отец..."
Тут в ней заговорило фамильное высокомерие.
"Положим, отец мой не нуждается в милостях Вокульского; он вверил бы
ему свой капитал, оказал бы ему протекцию, а тот выплачивал бы нам проценты;
так или иначе, жаль его..."
Ей вспомнился старый управляющий в их бывшем имении, прослуживший у них
целых тридцать лет; она очень любила старика и очень ему доверяла. Может
быть, Вокульский заменил бы им покойного, а ей служил бы верным наперсником,
- и вот он погибнет!
Некоторое время она лежала с закрытыми глазами, не думая ни о чем;
потом ей стали приходить в голову довольно странные мысли:
"Что за удивительная игра случая! Завтра будут драться из-за нее два
человека, смертельно ее оскорбившие: Кшешовский - злословием, Вокульский -
жертвами, которые осмелился ей приносить. Правда, она уже почти простила ему
и покупку сервиза, и пресловутые векселя, и деньги, проигранные ее отцу, на
которые несколько недель велось все хозяйство... (Нет, нет, она еще не
простила ему и никогда не простит!) Но как бы то ни было, а кара божия
постигнет ее обидчика... Кто же завтра погибнет? Может быть, оба.
Несомненно, тот, который посмел ей, панне Ленцкой, оказывать денежную
поддержку. Такой человек, подобно возлюбленному Клеопатры, жить не может..."
Так размышляла она, заливаясь слезами; ей жаль было преданного слуги,
который мог стать наперсником, но она смирялась перед судом Всевышнего,
который не мог простить оскорбления, нанесенного панне Ленцкой.
Если б Вокульский в эту минуту заглянул в душу панны Изабеллы, он бы с
ужасом отшатнулся и излечился от своего безумия.
Между тем панна Изабелла всю ночь не сомкнула глаз. Все время ей
мерещилась картина какого-то французского художника, изображавшая поединок:
под купой зеленых деревьев двое одетых в черное мужчин целятся друг в друга
из пистолетов.
Потом (этого уже на картине не было) один из них упал с простреленной
головой. Это был Вокульский. Она даже не пошла на его похороны, боясь выдать
свое волнение. Однако ночью несколько раз всплакнула. Ей было жаль этого
необыкновенного выскочку, верного раба, который искупил перед нею свои
преступления смертью ради нее.
Она заснула только в семь утра и проспала мертвым сном до полудня.
Около двенадцати ее разбудил нервный стук в дверь спальни.
- Кто там?
- Я, - ответил радостный голос отца. - Вокульский целехонек, барон
ранен в лицо.
- Неужели?
У нее болела голова, и она пролежала в постели до четырех часов. Ей
было приятно узнать, что барон ранен, но она недоумевала, почему не погиб
оплаканный ею Вокульский.
Поднявшись поздно, она решила хоть немножко погулять перед обедом по
Аллеям.
Прекрасная зелень на фоне ясного неба, щебечущие птицы и оживленные,
веселые люди бесследно развеяли ее ночные видения, а когда несколько
знакомых, проезжавших мимо, заметили ее и поклонились, на душе у нее
посветлело.
"Все же господь милосерден, - думала она, - он пощадил человека,
который может нам пригодиться. Отец так рассчитывает на него, что и я
начинаю ему доверять. Насколько меньше разочарований испытала бы я в жизни,
имея разумного и энергичного друга!"
Слово "друг" не понравилось ей. Другом панны Изабеллы мог быть только
человек, имеющий по меньшей мере поместье. Купец же годился только в
советчики и исполнители.
Вернувшись домой, она сразу заметила, что у отца отличное настроение.
- Знаешь, - сказал он, - я ездил поздравить Вокульского. Это стоящий
человек, настоящий джентльмен. Он уже позабыл о дуэли и, кажется, жалеет
барона. Ничего не поделаешь, благородная кровь всегда скажется, при любом
положении.
А потом, пройдя с дочерью в кабинет и глянув несколько раз в зеркало,
прибавил:
- Ну, скажи сама, как не верить в перст божий? Смерть этого человека
была бы для меня тяжелым ударом - и вот он спасен! Я должен завязать с ним
более близкие отношения, и еще увидим, кто выиграет: князь со своим
знаменитым адвокатом или я с моим Вокульским. Как ты полагаешь?
- Я только что думала именно об этом, - ответила панна Изабелла,
поразившись совпадению их мыслей. - Папочка, тебе обязательно нужен человек
способный и верный.
- Который к тому же сам ко мне льнет, - прибавил пан Томаш. - Живой ум!
Вокульский понимает, что добьется большего и завоюет лучшую репутацию,
помогая подняться старинному роду, чем если б сам лез вперед. Очень разумный
человек. Сейчас им очарованы князь и вся аристократия, однако он ко мне
проявляет особенную привязанность. И он не пожалеет об этом, ибо когда я
восстановлю свое положение...
Панна Изабелла смотрела на безделушки, украшавшие стол, и думала, что
отец ее все же немножко заблуждается насчет того, к кому льнет Вокульский.
Но она не стала его разуверять, напротив - признала в душе, что следовало бы
несколько ближе сойтись с этим купцом и извинить ему его общественное
положение. Адвокат... купец... ведь это почти одно и то же; и если адвокат
может быть близок с князем, почему бы купцу (ах, какая все же
безвкусица!)... не быть доверенным лицом семейства Ленцких?
Обед, вечер и несколько следующих дней панна Изабелла провела очень
приятно. Ее только озадачивало одно обстоятельство: за короткий промежуток
времени их навестило больше людей, чем прежде за целый месяц. В еще недавно
пустой гостиной сейчас зазвенел громкий смех и оживленные голоса, даже
отдохнувшая мебель удивлялась столь шумному сборищу, а в кухне шептались,
что, мол, барин получил откуда-то много денег. Даже дамы, которые еще на
скачках не узнавали панну Изабеллу, сейчас явились к ней с визитом, а
молодые люди хотя и не являлись, однако на улице узнавали ее и почтительно
кланялись.
У пана Томаша теперь тоже бывали гости. Его навестил граф Саноцкий,
заклиная его убедить Вокульского, чтоб тот перестал разыгрывать любителя
скачек и поединков, а занялся бы делами компании; был граф Литинский и
рассказывал чудеса о джентльменстве Вокульского; и, кроме того, несколько
раз приезжал князь с просьбой к пану Томашу, чтобы Вокульский, несмотря на
происшествие с бароном, не отстранялся от аристократии и помнил о своей
несчастной отчизне.
- И уговорите его, дорогой мой, - закончил князь, - чтобы он бросил
стреляться. Это совершенно лишнее: дуэли хороши для людей молодых, а не для
солидных и заслуженных граждан.
Пан Томаш был в восторге, особенно когда думал, что все эти знаки
внимания сыплются на него накануне продажи дома; год назад подобная
перспектива отпугнула бы от него людей...
- Я начинаю занимать подобающее мне положение, - шепнул пан Томаш и
вдруг оглянулся: ему показалось, что за спиною его стоит Вокульский. Чтобы
успокоить себя, он несколько раз повторил: - Я вознагражу его...
вознагражу!.. Он может твердо рассчитывать на мою поддержку.
На третий день после поединка панне Изабелле подали дорогой ларчик и
письмо, которое ее взволновало. Она узнала почерк барона.
"Дорогая кузиночка! Если ты перестанешь корить меня злосчастной моей
женитьбой, я взамен прощу тебе обиды, причиненные моей супруге, которая мне
самому уже порядком надоела. В качестве материального символа мира,
заключенного между нами навечно, посылаю тебе зуб, выбитый выстрелом
высокоуважаемого пана Вокульского, видимо, за слова, которые я осмелился
сказать тебе на скачках. Уверяю тебя, дорогая кузина, что это тот самый зуб,
которым я грыз тебя до сих пор, но уж больше грызть никогда не буду. Можешь
выбросить его на улицу, но ларчик соблаговоли сохранить на память. Прими
этот скромный дар от человека, сейчас немного больного и, поверь, не совсем
скверного; я же буду надеяться, что когда-нибудь ты извинишь мне мои
неуместные шутки. Любящий и глубоко уважающий тебя кузен
Кшешовский.
P.S. Если ты не выбросишь мой зуб за окно, пришли мне его обратно,
чтобы я мог его подарить моей бесценной супруге. Она будет иметь случай
поогорчаться, что, кажется, предписано ей докторами. А этот пан Вокульский -
очень милый и утонченный человек, и, признаюсь, я искренне его полюбил, хотя
он и расправился со мною так жестоко".
В ларчике действительно лежал зуб, завернутый в тонкую бумажку.
Панна Изабелла, недолго думая, ответила барону очень благосклонным
письмом, заверив его, что уже не сердится и принимает шкатулку, а зуб с
надлежащими почестями отсылает владельцу.
Тут уж невозможно было усомниться, что лишь благодаря Вокульскому барон
попросил прощения и помирился с нею. Панну Изабеллу растрогала эта победа, а
к Вокульскому она почувствовала нечто вроде признательности. Она заперлась у
себя в кабинете и принялась мечтать.
Мечтала она о том, что Вокульский продал свой магазин и купил большое
имение, однако остался во главе торгового общества, приносящего огромные
прибыли. Вся аристократия принимает его у себя, а она, панна Изабелла,
сделала его своим наперсником. Он умножил их состояние и поднял его до
прежнего великолепия; он исполнял все ее прихоти; он рисковал собою всякий
раз когда требовалось. Наконец, он же нашел ей супруга, соответствующего
величию дома Ленцких.
Все это он делал потому, что любил ее идеальной любовью, любил больше
собственной жизни. И чуствовал себя совершенно счастливым, когда она дарила
его улыбкой или ласковым взглядом или же, в награду за какую-нибудь
исключительную заслугу, сердечно пожимала ему руку. Когда же господь послал
ей детей, он подыскивал им гувернанток и учителей, увеличивал их состояние,
и, наконец, когда она умерла (в этом месте слезы навернулись на прекрасные
глаза панны Изабеллы), он застрелился на ее могиле... Нет, из деликатности,
которая развилась в нем благодаря общению с ней, он застрелился не на ее
могиле, а на соседней.
Приход отца прервал ее мечты.
- Кажется, барон Кшешовский прислал тебе письмо? - с любопытством
спросил пан Томаш.
Дочь показала ему письмо и золотой ларчик. Пан Томаш прочитал его,
покачивая головой.
- Он все-таки сумасшедший, хотя и неплохой человек, - замел он. -
Однако... Вокульский в самом деле оказал тебе услугу: ты победила
смертельного врага.
- Я думаю, отец, нам бы следовало как-нибудь пригласить этого господина
на обед. Я хотела бы поближе познакомиться с ним.
- Вот именно, я сам уже несколько дней собирался тебя об этом просить!
- обрадовался пан Томаш. - Нельзя слишком строго блюсти этикет с человеком,
столь нам полезным.
- Разумеется, - бросила панна Изабелла, - ведь даже верным слугам мы
разрешаем некоторые вольности.
- Преклоняюсь, Белла, перед твоим умом и тактом! - воскликнул пан Томаш
и в восхищении поцеловал дочь сначала в руку, потом в голову.
Глава пятнадцатая
О том, как человека терзает страсть и как - рассудок
Получив приглашение пана Ленцкого на обед, Вокульский поспешил прочь из
магазина. Стены комнаты давили его, а беседа с Жецким, который упорно
старался наставить его на путь истинный, показалась ему необычайно глупой.
Ну не смешно ли, чтобы этот старый сухарь, помешанный на магазине и на
Бонапартах, упрекал его в безрассудстве!
"И что плохого в том, что я влюбился! - думал Вокульский. - Пожалуй,
поздновато, но ведь всю жизнь я не разрешал себе этой роскоши. Миллионы
людей влюбляются, в природе любит все, что наделено способностью чуствовать,
- почему же мне одному должно быть в этом отказано? А если правильна
исходная точка, то правильно и все, что я делаю. Человек, желающий жениться,
должен иметь состояние, - и я сколотил состояние. Должен приблизиться к
своей избраннице, - я и приблизился. Должен заботиться о ее материальном
благополучии и защищать от врагов, - я делаю и то и другое. Разве в борьбе
за свое счастье я кого-нибудь обидел? Или пренебрег обязанностями перед
обществом и ближними?.. Ох, уж эти мне ближние! И это общество! Оно-то
никогда обо мне не заботилось, только ставило мне палки в колеса, зато от
меня всегда требует жертв... Между тем именно то, что они называют
безрассудством, заставляет меня выполнять то, что они именуют обязанностями.
Если б не мое "безрассудство", сидел бы я и поныне, зарывшись в книжки, как
моль, а сотни людей зарабатывали бы меньше денег. Так чего же они от меня
хотят?" - в раздражении спрашивал он себя.
Свежий воздух и ходьба успокоили Вокульского; он дошел до Иерусалимской
Аллеи и повернул к Висле. В лицо ему подул сильный восточный ветер, разбудив
в душе какие-то неясные ощущения, живо напомнившие детство (словно он
оставил его тут, за углом, и в нем еще бьется горячей волной молодая кровь).
Мимо проехала длинная телега с песком, запряженная тощей клячей, -
Вокульский приветливо улыбнулся возчику; при виде растрепанной
ведьмы-нищенки он подумал: "Какая милая старушка!" Его веселил свист,
доносившийся с фабрики, и тянуло поболтать с ватагой чудесных мальчишек,
которые, выстроившись на холме у дороги, швыряли камни в проходивших евреев.
Он упорно отгонял от себя мысль о сего
...Закладка в соц.сетях
