Жанр: Драма
Кукла
... как имел
обыкновение собственноручно раскладывать мелкие предметы, особенно заводные
игрушки. К тому же ему не хотелось, чтобы кто-нибудь посторонний видел, с
какой охотой он сам забавляется ими.
В этот вечер он, как обычно, достал все какие только были в магазине
игрушки, расставил их на прилавке и завел все одновременно. В тысячный раз
он слушал мелодии музыкальных табакерок и смотрел, как медведь карабкается
на столб, как вода из стекла вращает мельничные колеса, как кошка гонится за
мышкой, как пляшут краковяне и скачет во весь опор жокей на быстроногом
коне.
И, глядя на движение заводных фигурок, он в тысячный раз повторял:
- Марионетки!.. Все марионетки!.. Им кажется, будто они делают, что
хотят, а они делают то, что велит им пружина, такая же мертвая, как они...
Когда пущенный неверной рукой жокей опрокинулся на танцующие пары, пан
Игнаций опечалился.
"Помочь друг другу - на это их не хватает, а вот испортить кому-нибудь
жизнь - это они умеют не хуже людей..." - подумал он.
Вдруг позади послышался шорох. Жецкий оглянулся и в глубине магазина
увидел какую-то фигуру, вылезающую из-под прилавка.
"Вор?" - мелькнуло у него в голове.
- Извините, пан Жецкий, но... я на минуточку выйду... - произнесла
фигура со смуглым лицом и черными волосами, побежала к двери, поспешно
открыла ее и исчезла.
Пан Игнаций не мог сдвинуться с места, руки у него повисли, как плети,
ноги не слушались. В глазах у него потемнело, и сердце билось, как
надтреснутый колокол.
- Какого черта я испугался? - наконец пробормотал он. - Ведь это... как
бишь его?.. Изидор Гутморген... новый приказчик... Очевидно, стащил что-то и
удрал... Но почему я так испугался?
Между тем, после довольно продолжительного отсутствия, Изидор Гутморген
вернулся в магазин, что еще больше озадачило Жецкого.
- Откуда вы тут взялись? Что вам нужно? - спросил его пан Игнаций.
Гутморген, казалось, был очень смущен. Он понурил голову с виноватым
видом и, барабаня пальцами по прилавку, сказал:
- Извините, пожалуйста, пан Жецкий, но вы, может быть, думаете, что я
украл что-нибудь? Так обыщите меня...
- Но что же вы здесь делаете? - спросил пан Игнаций и снова попытался
встать, но не мог.
- Мне пан Шлангбаум велел остаться тут сегодня на ночь...
- Зачем?..
- Видите ли, пан Жецкий... с вами приходит переставлять вещи этот...
Казимеж... Так вот пан Шлангбаум велел мне последить, чтобы он чего-нибудь
не стащил... Ну, а мне стало немножко нехорошо, и пришлось... Извините,
пожалуйста.
Жецкий наконец поднялся.
- Ах вы сукины дети! - взревел он в страшнейшем негодовании. - Так вы
меня считаете вором?.. За то, что я бесплатно работаю на вас?..
- Извините, пан Жецкий, - смиренно заметил Гутморген, - но... зачем же
вы бесплатно работаете?..
- Ступайте вы ко всем чертям!.. - крикнул пан Игнаций, выбежал из
магазина и тщательно запер дверь на ключ.
- Посиди-ка тут до утра, голубчик, раз тебе нехорошо... И оставь своему
хозяину памятку... - бормотал он.
Всю ночь пан Игнаций не спал. А так как квартиру его отделяли от
магазина только сени, около двух часов ночи он услышал тихий стук изнутри
магазина и молящий голос Гутморгена:
- Пан Жецкий, отворите, пожалуйста... я на минуточку...
Но потом все стихло.
"Ах, прохвосты! - думал Жецкий, ворочаясь с боку на бок. - Так вы меня
считаете вором?.. Ну, погодите же!.."
Около девяти утра он услышал, как Шлангбаум выпустил Гутморгена, а
потом стал дубасить в его дверь. Однако Жецкий не откликнулся, а когда
пришел Казимеж, приказал никогда больше не пускать Шлангбаума на порог.
- Съеду отсюда, - говорил он, - да хоть с Нового года. Лучше уж жить на
чердаке или снять номер в гостинице... Меня считают вором!.. Стах доверял
мне огромные капиталы, а этот скот боится за свои грошовые товары...
Перед обедом он написал два длинных письма: одно - пани Ставской, с
предложением переехать в Варшаву и вступить с ним в компанию, а второе -
Лисецкому, с вопросом, не хочет ли он вернуться и поступить к нему в
магазин.
Все время, пока он писал и перечитывал написанное, с лица его не
сходила злорадная усмешка.
"Представляю себе физиономию Шлангбаума, когда мы у него под носом
откроем магазин! - думал он. - Вот будет конкуренция!.. Ха-ха-ха!.. Он
приказал следить за мною... Так мне и надо! Зачем я позволил этому мошеннику
распоясаться! Ха-ха-ха!.."
Он задел рукавом перо, и оно упало на пол. Жецкий наклонился, чтобы его
поднять, и вдруг почуствовал странную боль в груди, словно кто-то проткнул
ему легкие острым ножичком. На миг у него потемнело в глазах и слегка
затошнило; так и не подняв пера, он встал с кресла и лег на кушетку.
"Я буду последним болваном, если через несколько лет Шлангбаум не
уберется на Налевки... Эх я, старый осел! Волновался за потомков Бонапарта,
за всю Европу, а тем временем у меня под носом мелкий торгаш превратился в
важного купца и приказывает следить за мной, будто я вор... Ну, да по
крайней мере я набрался опыта, и такого, что хватит на всю жизнь!
Теперь уж меня не будут называть романтиком и мечтателем..."
Он испытывал такое ощущение, будто что-то застряло у него в левом
легком.
- Астма? - проворчал он. - Придется всерьез взяться за лечение. А то
лет через пять-шесть стану совсем развалиной... Ах, если б я спохватился лет
десять назад!
Он закрыл глаза, и ему почудилось, что вся его жизнь, с самого детства
до настоящего момента, развернулась перед ним, как панорама, а он плывет
мимо нее необыкновенно спокойно и легко. Его только удивляло, что едва он
проплывал мимо какой-нибудь картины, как она безвозвратно сглаживалась в его
памяти, и он уже не мог ее вспомнить. Вот обед в Европейской гостинице по
случаю открытия нового магазина; вот старый магазин, и у прилавка панна
Ленцкая разговаривает с Мрачевским... Вот его комната с зарешеченным окном,
куда только что вошел Вокульский, вернувшийся из Болгарии.
"Минуточку... что же я видел перед этим?.." - думал он.
Вот винный подвал Гопфера, где он познакомился с Вокульским... А вот
поле битвы, и голубоватый дым стелется над линиями синих и белых мундиров...
А вот старый Минцель сидит в кресле и дергает за шнурок выставленного в окне
казака...
- Видел я все это на самом деле, или мне только снилось?.. Боже ты
мой... - шепнул он.
Теперь ему казалось, что он маленький мальчик; вот отец его беседует с
паном Рачеком об императоре Наполеоне, а он тем временем улизнул на чердак и
через круглое окошко видит Вислу, а за ней, на другом берегу, Прагу...
Однако понемногу картина предместья расплылась у него перед глазами, и
осталось только окошко. Сначала оно было как большая тарелка, потом - как
блюдце, а потом уменьшилось до размеров гривенника...
Он все глубже и глубже погружался в забытье, со всех сторон нахлынула
на него темнота, вернее глубокая чернота, в которой лишь одно окошко еще
светилось, как звезда, но и оно меркло с каждой минутой.
Наконец и эта последняя звезда погасла...
Может быть, он и увидел ее вновь, но уже не на земном горизонте.
Около двух часов дня пришел Казимеж, слуга пана Игнация, и принес
корзину с тарелками. Он с грохотом накрыл на стол и, видя, что барин не
просыпается, позвал:
- Пожалуйте обедать, остынет...
Однако пан Игнаций и на этот раз не пошевелился; тогда Казимеж подошел
к кушетке и повторил:
- Пожалуйте обедать...
Вдруг он отшатнулся, выбежал на лестницу и принялся стучать в задние
двери магазина; там были Шлангбаум и один из приказчиков.
Шлангбаум открыл дверь.
- Чего тебе? - грубо спросил он.
- Сделайте милость... с нашим барином что-то случилось...
Шлангбаум осторожно шагнул в комнату, взглянул на кушетку и
попятился...
- Беги скорей за доктором Шуманом! - крикнул он. - Я не хочу сюда
входить...
Как раз в это время у доктора был Охоцкий и рассказывал ему, как вчера
утром он вернулся из Петербурга, а днем провожал свою кузину, Изабеллу
Ленцкую, которая уехала за границу.
- Представьте себе, - закончил Охоцкий, - она идет в монастырь.
- Панна Изабелла? - переспросил Шуман. - Что ж, она собирается
кокетничать с самим господом богом или только хочет отдохнуть от волнений,
чтобы вернее потом выйти замуж?
- Оставьте... она странная женщина... - тихо сказал Охоцкий.
- Все они кажутся нам странными, пока мы не убеждаемся, что они просто
глупы или подлы, - с раздражением ответил доктор. - Ну, а о Вокульском вы
ничего не слышали?
- Вот как раз... - вырвалось у Охоцкого.
Но он запнулся и замолчал.
- Так что же, знаете вы о нем что-нибудь? Уж не хотите ли вы сделать из
этого государственную тайну? - не отставал доктор.
В эту минуту вбежал Казимеж с криком:
- Доктор, с нашим барином что-то случилось! Скорее, скорее!
Шуман бросился на улицу, Охоцкий за ним. Они вскочили в пролетку и
галопом помчались к дому Жецкого.
Из подъезда навстречу им кинулся Марушевич с озабоченной физиономией.
- Представьте себе, - крикнул он доктору, - у меня к нему такое важное
дело... вопрос касается моей чести... а он взял да и помер!..
Доктор Шуман и Охоцкий, сопровождаемые Марушевичем, вошли в квартиру
Жецкого. В первой комнате уже находились Шлангбаум, советник Венгрович и
торговый агент Шпрот.
- Пил бы он брагу, - говорил Венгрович, - дожил бы до ста лет... А
так...
Шлангбаум, увидев Охоцкого, схватил его за руку и спросил:
- Вы обязательно хотите забрать на этой неделе свои деньги?
- Да.
- Почему так срочно?
- Потому что я уезжаю.
- Надолго?..
- Может быть, навсегда, - отрезал Охоцкий и вслед за доктором прошел в
комнату, где лежал покойник. За ними на цыпочках вошли остальные.
- Страшное дело! - сказал доктор. - Одни гибнут, другие уезжают... Кто
же в конце концов тут остается?
- Мы!.. - в один голос откликнулись Марушевич и Шлангбаум.
- Людей хватит... - добавил советник Венгрович.
- Да, хватит... Но пока что уходите-ка отсюда, господа! - крикнул
доктор.
Все с явным неудовольствием удалились в переднюю. Остались только Шуман
и Охоцкий.
- Присмотритесь к нему, - сказал доктор, указывая на умершего. - Это
последний романтик... Как они вымирают... как вымирают...
Он дернул себя за усы и отвернулся к окну.
Охоцкий взял уже похолодевшую руку Жецкого и наклонился над ним, словно
собираясь шепнуть ему что-то на ухо. Взгляд его упал на письмо Венгелека, до
половины высунувшееся из бокового кармана покойника. Он машинально прочел
написанные крупными буквами слова: "Non omnis moriar".
- Ты прав... - тихо сказал он как бы самому себе.
- Что, я прав? - спросил доктор. - Я давно это знаю.
Охоцкий молчал.
1890
ПРИМЕЧАНИЯ
КУКЛА
"Кукла" - первое крупное произведение Пруса. До этого Прус был известен
как новеллист, автор повестей и рассказов из жизни деревни, городской
бедноты, средних слоев общества.
Высказывания Пруса середины 80-х годов свидетельствуют о том, что он
хотел написать роман о важнейших проблемах современности. Когда в 1884 году
редакция польского журнала "Край", выходящего в Петербурге, предложила Прусу
сотрудничать в отделе критики, он ответил: "Хорошая вещь - критиковать, но
еще лучше делать самому, а я уже начинаю ориентироваться в беллетристике и
поэтому вместо критики предпочитаю написать несколько романов о великих
проблемах нашей эпохи".
Темой "Куклы", по определению самого писателя, является изображение
"польских идеалистов на фоне разложения общества". "Наш идеализм, - говорит
писатель, - представлен в романе тремя типами, характерными тем, что каждый
из них стремится к большим делам, не заботясь о малых, тогда как реалист
Шлангбаум, делая малые дела, завоевывает страну.
Жецкий - это идеалист в политике, Охоцкий - в науке, а Вокульский -
очень сложен, как человек переходной эпохи".
Эта тема дала Прусу возможность показать жизнь польского общества 80-х
годов в широком разрезе - от аристократических салонов до варшавских окраин.
(Подробнее о замысле романа см. во вступительной статье к первому тому
настоящего издания).
Характерной особенностью "Куклы" является подлинность многих
описываемых событий, почти документальность в отражении жизни Варшавы и
людей того времени. В действие романа вплетаются и международные события
того времени: русско-турецкая война 1877-1878 годов, Берлинский конгресс
1878 года, аннексия Боснии и Герцеговины Австрией в 1878 году и т.д.
Многие персонажи романа имеют своих прототипов. "Старый Шлангбаум - это
действительное лицо, его настоящая фамилия - Тенненбаум, а его портрет, кто
хочет, может увидеть в "Юбилейной книге" "Курьера варшавского", - писал
современник и биограф Пруса Людвик Влодек. Прототипом Охоцкого все
современники называют известного публициста того времени,
философа-позитивиста Юлиана Охоровича (1850-1917).
Польские исследователи нашли прототип и для образа Жецкого. "Подобно
Жецкому, - пишет современный исследователь творчества Пруса Г.Маркович, -
заходил в магазин Новицкого и Александр Гловацкий (т.е. Прус. - Е.Ц.) "для
интимных бесед о личных делах" (рассказывает сын хозяина магазина Вацлав
Новицкий), и в этих условиях он ближе познакомился и узнал характер
управляющего делами моего отца Болеслава Морского, старого холостяка,
человека безупречного характера, который и послужил прототипом старого
приказчика Игнация Жецкого, героя "Куклы".
Интересны высказывания о прототипах героев "Куклы" жены писателя
Октавии Гловацкой: "Женщин из аристократии мой муж никогда не знал лично и
вообще сторонился этой сферы, но не все в "Кукле" является исключительно
плодом воображения. Таких типов, как старый приказчик, он встречал много еще
в Люблине.
Точно так же из Люблина взят магазин, с описания которого начинается
"Кукла", с клоуном, выставленным в витрине. А этот Леон, агитатор,
появляющийся в дальнейших главах, - это родной брат моего мужа, старше его
на 12 лет... Охоцкий - это, конечно, Охорович. Доктор Шуман, этот чудак из
"Куклы", - это хороший наш знакомый, еврей по происхождению, который лечил
меня еще тогда, когда мы жили на Твардой. Он питал романтическую любовь к
какой-то девушке, польке, которая умерла от чахотки".
И Вокульский и Жецкий воспринимаются польским читателем как живые люди.
В 1937 году на доме No 4 по улице Краковское Предместье в Варшаве была
установлена таблица с надписью: "В этом доме жил в 1878-1879 годах Станислав
Вокульский, образ, вызванный к жизни Болеславом Прусом в романе "Кукла",
участник восстания 1863 года, бывший сибирский ссыльный, бывший купец и
гражданин столичного города Варшавы, филантроп и ученый, родившийся в 1832
году".
Аналогичная таблица была установлена на доме No 7 по той же улице:
"Здесь жил Игнаций Жецкий, образ, созданный Болеславом Прусом в романе
"Кукла", бывший офицер венгерской пехоты, участник кампании 1848 года,
торговый служащий, известный автор дневника, умерший в 1879 году".
Роман печатался в газете "Курьер цодзенны" ("Ежедневный курьер") с 29
сентября 1887 года до конца мая 1889 года с большими, иногда по нескольку
месяцев, перерывами. Отдельной книгой роман вышел в 1890 году в трех томах.
При сравнении текста, напечатанного в газете, и книжного варианта,
обнаруживаются значительные изменения, вызванные не только тем, что Прус,
готовя роман к отдельному изданию, изменил название некоторых глав и
увеличил их количество, но и вмешательством царской цензуры. Ею было изъято
всего около тридцати отрывков разного размера - от одной строчки до
нескольких страниц. В этих отрывках содержались такие знаменательные факты,
как участие некоторых персонажей в восстаниях 1830 и 1863 годов, пребывание
Вокульского в Сибири, предполагаемая связь Вокульского и Мрачевского с
русскими нигилистами и т.д.
Самый большой из отрывков, не пропущенных цензурой, был напечатан в
1912 году в "Курьере варшавском" (No 151). Позже этот отрывок в текст романа
не включался, так как Прус в книжном издании романа заменил его другим,
введя важные для дальнейшего повествования детали. В этом отрывке
описывается встреча Сузина с Вокульским, где Сузин напоминает Вокульскому о
русской девушке, любившей его, и сожалеет, что тот не женился на ней. Герой
же Пруса не захотел остаться на чужбине, - получив разрешение, он спешит
вернуться на родину. Заслуживает внимания то, что Сузин называет Клейна и
Мрачевского нигилистами. Слово "нигилист" можно не раз найти в
первоначальном варианте, опубликованном в "Курьере цодзенном", в книжном же
издании оно было вычеркнуто царской цензурой. Например, вместо фразы
Жецкого: "Женившись, Стах должен был бы измениться" - у Пруса было:
"Женившись, Стах должен был бы порвать с нигилистами" ("Курьер цодзенны",
1888, No 13). Там же была фраза: "Мрачевский, живя в Москве, заразился
русским нигилизмом и развивает перед Жецким теории анархического
социализма".
Замысел "Куклы" относится к концу 1885 года, он связан с работой Пруса
над романом "Слава", который остался незаконченным. Главный герой романа
"Слава" - молодой юноша Юлиан, стремящийся к великим делам, к славе. Юлиан
находит возможность реализовать свои мечты, только уйдя из общества и
замкнувшись в лаборатории ученого Гнейста, так как ни близкие, ни общество
его не понимают. "Тогда, - писал Прус в 1896 году, - меня сильно занимала
фантастическая тема: что было бы на свете, если бы нашли металл легче
воздуха... С этой темой объединялась другая: какова жизнь ученого, который
работает над великим изысканием, порывает отношения с ближними, подвергается
опасности и - сделав открытие, получает за него... славу и... нищету...
Называться этот роман должен был "Слава", действие его должно было
происходить в Париже. У нас, как известно, не родятся великие открытия. Я не
люблю говорить о своих произведениях, а особенно о планах. Тем не менее,
однако, о "Славе" знали в редакции, ба! даже за стенами редакции. Ибо, с
одной стороны, я взял деньги на поездку в Париж, которая мне не удалась, с
другой - я просил профессора Милицера, чтобы он позволил мне некоторое время
поработать в его лаборатории, что уважаемый профессор мне любезно обещал".
"Вопреки воле автора, - пишет Л.Влодек, - "Курьер варшавски" обещал
начало публикации этого романа в No 385 в 1885 году - на что Прус ответил:
"Славы" я публиковать не мог, так как сначала я должен был бы познакомиться
с Парижем и его общественными отношениями, поработать в лаборатории. На то и
на другое я не имею средств и вообще не могу писать вещи, требующие денежных
затрат, ибо это потом не окупается. По этой причине "Слава" до сих пор не
написана, хотя я был так к ней привязан, что твердо обещал ее в "Кукле". Мне
казалось, что первый роман, какой я напишу после "Куклы", будет "Слава". Эти
слова Пруса объясняют и фразу из "Куклы": "Тогда он (Вокульский. - Е.Ц.)
понял, что это чистая и нетленная красота есть Слава и что на вершинах ее
нет иной услады, кроме трудов и опасностей".
Людвик Влодек предполагал, что героем "Славы" должен был стать
Вокульский. Вот что он пишет об этом: "Не подлежит сомнению, что, вопреки
общему мнению, Вокульский не погиб в развалинах Заславского замка. Взрыв
нужно соотнести с тем местом в "Кукле", где говорится об ученике, который,
сдав экзамены, так возненавидел учебники древних языков, что должен был их
сжечь, чтобы почуствовать себя возрожденным и способным к новой жизни.
Вокульский делает то же самое, взрывая камень, на котором было вырезано
четверостишие Мицкевича, свидетельствующее о его прежнем безграничном
преклонении перед панной Изабеллой; когда же обстоятельства заставили его
презирать панну Изабеллу, то всякий след страшного призрака воспоминаний
Вокульский захотел стереть с лица земли. Самоубийство не соответствовало и
его натуре, всегда активной и рвущейся к деятельности на самых разных
поприщах. Он мог инсценировать его, чтобы замести следы своего
существования, однако же большей частью своего богатства он не распорядился,
а завещания, касающиеся меньшей части, в форме предусмотренных и продуманных
нотариальных актов, совершенно исключают предположение о самоубийстве под
влиянием минутного аффекта; с другой стороны - весь план видимого
исчезновения, нужный для того, чтобы иметь совершенно свободную дорогу к
работе у Гейста, был составлен заранее. Наконец, несмотря на то, что замысел
"Славы" родился у автора раньше, чем замысел "Куклы", их органически
связывают "металл легче воздуха", "управление баллонами" и, наконец, образ
самого Гейста. Можно, следовательно, предположить, что писатель изменил свои
планы, в результате чего появилась "Кукла", как вступление к "Славе". Кто же
другой мог быть героем "Славы", если не возрожденный Вокульский?"
Публикация "Куклы" в газете "Курьер цодзенны" вызвала целую полемику
между этой газетой и "Курьером варшавским". "Курьер варшавски" обвинил Пруса
в том, что он "продал" другой газете роман, обещанный ему. Писатель должен
был объяснять, что "Курьеру варшавскому" была "обещана" "Слава", а не
"Кукла".
Возмущенная этими нападками известная польская писательница,
современница Пруса, Элиза Ожешко писала в одном из своих писем: "Как жаль
Пруса! Расточительство по отношению к таким талантам, как Прус, - это
кровная потеря для народа... После смерти Прус, наверное, возвысится, а при
жизни любой журналистишка его топчет..."
Роман "Кукла", его замечательный реализм и психологическая глубина не
были оценены по достоинству современной Прусу критикой. В частности,
некоторые критики упрекали Пруса за то, что образ Вокульского недостаточно
героичен.
Интерес к творчеству писателя возрастает в 20-30-е годы XX века, когда
появляется монография Зыгмунта Швейковского, посвященная роману "Кукла"
(1927), и устанавливаются в 1937 году в Варшаве памятные таблицы в честь
героев романа. Но подлинное признание писатель получил в Народной Польше. По
свидетельству Генрика Марковича, "в послевоенный период "Кукла" стала не
только самым известным, но и самым любимым польским романом".
Часть первая
Стр. 10. ...очутился где-то под Иркутском... - Прус намекает на участие
Вокульского в подготовке и осуществлении польского восстания против царизма
в 1863 году. По цензурным условиям, Прус не мог яснее писать об этих
событиях.
Стр. 19. Марш Ракоци - венгерский марш, очень популярный в
революционной Венгрии 1848-1849 годов.
Ракоци Ференц (1676-1735) - руководитель освободительной войны против
Габсбургов (1703-1711).
Стр. 27. Нового Наполеона посадили в пороховой склад. - Подразумевается
- в тюрьму. Пороховым складом жители Варшавы называли старую тюрьму на улице
Рыбаки.
Стр. 40. Конрад Валленрод - герой одноименной поэмы Адама Мицкевича.
Желая отомстить крестоносцам, захватившим его родину Литву, он вступает в
Орден крестоносцев и, завоевав безграничное доверие Ордена, ведет
деятельность, способствующую его поражению.
Стр. 45. ...Путник, что сталось с тобою? - Слова из стихотворения Адама
Мицкевича "К Г*** ("Воззвание к Неаполю")".
Стр. 46. С вдовою, семь лет назад? - Пятнадцать! - Жецкий имеет в виду
польское восстание 1863 года, в котором принимал участие Вокульский.
Стр. 56. Красинский Зыгмунт (1812-1859) - знаменитый польский
поэт-романтик, автор поэмы "Небожественная комедия", в которой символически
изображена битва между восставшим народом и аристократами, защищающими
последнюю твердыню феодального могущества - монастырь "Окопы святой троицы".
Стр. 96. Людей проходят поколенья... - Это четверостишие, как и
следующие два, приведенные в настоящей главе, взяты из поэмы "Царь Соломон"
польского поэта Влодзимежа Загурского (1834-1902). Перевод С.Гаврина.
Стр. 99. Черский Ян (1845-1892); Чекановский Александр (1830-1876);
Дыбовский Бенедикт (1833-1930) - польские ученые, сосланные в Сибирь за
участие в польском национально-освободительном восстании 1863 года.
...души летят домой, на запад. - Этот образ навеян романтической поэмой
Юлиуша Словацкого "Ангелли" (1836).
Стр. 106. Повонзки - название кладбища в Варшаве.
Стр. 148. Чем дальше тень, она длинней и шире... - слова из
стихотворения Адама Мицкевича "К М.". Перевод М.Зенкевича.
Стр. 158. ...наше путешествие... затянулось до... октября 1849 года. -
Жецкий, как и многие поляки, участвовал в национально-освободительной борьбе
Венгрии против Австрии (март 1848 - октябрь 1849 гг.)
Стр. 163. Бем Юзеф (1795-1850) - польский генерал, один из
руководителей польского восстания 1830 года; позже командовал венгерскими
революционными войсками в Трансильвании.
Стр. 169. Вилагош - городок в Восточной Венгрии, где главнокомандующий
венгерской армией Гергей 13 августа 1849 года предательски сдал ее без боя
фельдмаршалу Паскевичу.
Стр. 170. Хайнау Юлиус-Якуб (1786-1853) - австрийский фельдмаршал,
который в 1849 году руководил австрийскими войсками, брошенными на
подавление революционного движения в Венгрии.
Кошут Лайош (1802-1894) - венгерский политический деятель, вождь
венгерской революции 1848-1849 годов.
Стр. 172. Бог родится - зло страшится - начало коляды поль
Закладка в соц.сетях
