Жанр: Драма
Кукла
...л Охоцкий.
- Предоставьте это женщинам, они уж постараются, чтобы их хватило, -
язвительно возразил доктор. - Ведь той же диеты придерживаются и женщины...
- Ежеквартальной диеты? - переспросил Охоцкий.
- Разумеется. Чем же они хуже нас?
- Однако не так уж заманчиво оказаться на десятом или двадцатом
квартале.
- Предрассудок... предрассудок... - махнул рукой Шуман. - Вы и не
заметите ничего и не догадаетесь, особенно если вас уверят, что вы всего
второй или четвертый, да еще именно тот, долгожданный, по-настоящему
любимый.
- Ты не заходил к Жецкому? - неожиданно спросил Вокульский.
- Ну, ему-то уж я не стану прописывать любовь, - ответил доктор. -
Старик совсем расклеился...
- Действительно, он плохо выглядит, - подтвердил Охоцкий.
Разговор перешел на состояние здоровья Жецкого, потом на политику;
наконец Шуман попрощался и ушел.
- Отчаянный циник! - проворчал Охоцкий.
- Он недолюбливает женщин, - объяснил Вокульский, - а кроме того,
бывают у него дни, когда ему особенно горько, и тогда он несет всякую ересь.
- Иногда не лишенную оснований, - прибавил Охоцкий. - Но как же кстати
пришлись его наставления... Как раз за час до этого у меня был серьезный
разговор с теткой, которая упорно убеждала меня жениться и уверяла, будто
ничто так не облагораживает человека, как любовь порядочной женщины...
- Шуман советовал мне, а не вам.
- О вас-то я и раздумывал, слушая его рассуждения. Воображаю, как бы вы
себя почуствовали, меняя каждый квартал любовниц, если б когда-нибудь к вам
явились все те, кто сейчас работает ради ваших прибылей, и спросили: "Чем
воздаешь ты нам за наши труды, за нашу нужду и недолголетнюю жизнь, часть
которой ты забираешь у нас?.. Трудом ли своим, советом или примером?.."
- Кто же работает сейчас ради моих прибылей? - спросил Вокульский. - Я
устранился от дел и обращаю свой капитал в ценные бумаги.
- Если в закладные на поместья, так ведь проценты по ним оплачены
трудом батраков, а если в какие-нибудь акции, то опять-таки дивиденды по ним
покрывают железнодорожники, рабочие сахарных заводов, ткацких и всяких
других фабрик.
Лицо Вокульского омрачилось.
- Позвольте, почему я должен думать об этом? - спросил он. - Тысячи
людей стригут купоны и не задаются подобными вопросами.
- Вот еще! - буркнул Охоцкий. - Вы другое дело... У меня всего-то
полторы тысячи годового дохода, однако мне частенько приходит в голову, что
на эту сумму могут прожить трое-четверо и что кто-то отдает мне часть своих
жизненных благ или вынужден еще больше ограничивать свои и без того
ограниченные потребности...
Вокульский прошелся по комнате.
- Когда вы уезжаете за границу? - вдруг спросил он.
- Этого я тоже не знаю, - уныло ответил Охоцкий. - Мой должник вернет
мне деньги не ранее чем через год. Он расплатится со мною, только когда
получит новый заем, а теперь это дело нелегкое.
- Он платит вам высокие проценты?
- Семь.
- А репутация у него солидная?
- Его ипотека на первом месте после кредитного товарищества.
- Если я дам вам деньги и приму на себя ваши права, вы поедете за
границу?
- Сию же минуту! - вскричал Охоцкий, срываясь с места. - Что я тут
высижу? Еще, чего доброго, с отчаяния женюсь на богатой, а потом буду жить
по рецепту Шумана.
Вокульский задумался.
- Что же плохого в женитьбе? - негромко спросил он.
- Ох, увольте!.. Бедную жену мне не прокормить, богатая вовлечет меня в
сибаритство, и любая станет могильщицей для моих планов. Мне нужна особенная
жена, которая захотела бы работать вместе со мною в лаборатории; а где такую
найдешь?
Охоцкий, по-видимому, расстроился и собрался уходить.
- Итак, голубчик, - сказал Вокульский на прощанье, - насчет вашего
капитала мы еще потолкуем. Я готов дать вам наличные.
- Как хотите... Просить об этом я не - смею, но буду весьма
признателен.
- Когда вы едете в Заславек?
- Завтра, потому и зашел проститься.
- Значит, дело сделано, - закончил Вокульский, обнимая его. - В октябре
вы можете получить деньги.
После ухода Охоцкого Вокульский лег спать. В этот день он испытал
столько сильных и противоречивых впечатлений, что ему трудно было в них
разобраться. Ему казалось, что с момента разрыва с панной Изабеллой он
взбирался все выше и выше по страшной круче, нависшей над бездной, и лишь
сегодня достиг перевала и ступил на противоположный склон, где ему открылись
еще неясные, но совсем новые горизонты.
Долго еще перед глазами его роем носились женские образы, а всего чаще
пани Вонсовская; то вдруг являлись ему толпы батраков и рабочих, которые
спрашивали его, что дал он им взамен своих прибылей.
Наконец он крепко уснул.
Проснулся он в шесть утра, и первым впечатлением его было чуство
свободы и бодрости.
Правда, вставать не хотелось, но ничто не мучило его и он не думал о
панне Изабелле. То есть думал, но мог и не думать; во всяком случае,
воспоминание о ней уже не терзало его, как бывало прежде.
Полное исчезновение боли даже несколько встревожило его.
"Уж не чудится ли мне?" - подумал он и стал припоминать весь вчерашний
день. Память и логика не изменили ему.
- Может быть, ко мне вернулась и воля? - прошептал он.
Для проверки он решил через пять минут встать, затем выкупаться,
одеться и тотчас отправиться на прогулку в Лазенки. Следя за минутной
стрелкой, он с тревогой спрашивал себя: "А вдруг меня даже на это не
хватит?.."
Стрелка отмерила пять минут, и Вокульский встал - неторопливо, но без
колебаний. Он сам напустил воды в ванну, выкупался, вытерся, оделся и через
полчаса уже шел к Лазенкам.
Его поразило, что все это время он думал не о панне Изабелле, а о
Вонсовской. Несомненно, вчера что-то с ним произошло: может быть, начали
работать какие-то прежде парализованные клеточки мозга? Панна Изабелла уже
не была владычицей его дум.
"Какая удивительная путаница, - недоумевал он. - Панну Ленцкую
вытеснила Вонсовская, а Вонсовскую может заменить любая другая. Итак, я
действительно исцелился от безумия..."
Он шел вдоль пруда, равнодушно поглядывая на лодки и лебедей. Потом
свернул в аллею, ведущую к оранжерее, где некогда они были вдвоем, и сказал
себе... что сегодня с аппетитом позавтракает. Но, возвращаясь обратно по той
же аллее, он вдруг пришел в ярость и, как рассерженный ребенок, стал
затаптывать следы своих собственных ног, испытывал при этом удовольствие.
"Если бы можно было все так стереть... И тот камень, и развалины...
Все!"
Он чуствовал, как в нем пробуждается непреодолимый инстинкт разрушения,
и в то же время отдавал себе отчет, что это симптом болезненный. С огромным
удовлетворением он заметил, что может не только спокойно думать о панне
Изабелле, но даже воздавать ей должное.
"Почему, собственно, я выходил из себя? - размышлял он. - Если б не
она, я бы не сколотил состояния... Если б не она и не Старский, я не поехал
бы в Париж и не познакомился бы с Гейстом, а под Скерневицами не излечился
бы от своей глупости... Словом, оба они меня облагодетельствовали. В
сущности, мне бы следовало сосватать эту идеальную парочку или хотя бы
помочь им устраивать свидания... Подумать только, на каком навозе расцветет
открытие Гейста!.."
В Ботаническом саду было тихо и безлюдно. Вокульский обошел колодец и
стал медленно подниматься на тенистый холм, где более года назад он впервые
разговаривал с Охоцким.
Ему казалось, будто холм этот служит основанием гигантской лестницы,
наверху которой ему являлась статуя таинственной богини. Она и теперь
представилась его взору, и Вокульский с трепетом заметил, что облака,
окутавшие ее голову, на миг рассеялись. Он увидел строгое лицо,
развевающиеся волосы и проницательный львиный взгляд, устремленный на него
из-под бронзового чела с выражением подавляющей мощи... Крепясь изо всех
сил, он выдержал этот взгляд и вдруг почуствовал, что растет... растет...
что голова его уже поднялась выше деревьев парка и почти касается обнаженных
ног богини.
Тогда он понял, что эта чистая и нетленная красота есть Слава и что на
вершинах ее нет иной услады, кроме трудов и опасностей.
Домой он вернулся грустный, но по-прежнему спокойный. Прогулка словно
связала невидимыми узами его будущность с той далекой полосой жизни, когда
он, еще приказчиком или студентом, мастерил машины с вечным двигателем и
управляемые воздушные шары. Что же касается последних десяти - пятнадцати
лет, то они были только перерывом и потерей времени.
"Мне надо куда-нибудь поехать, - сказал он себе. - Я должен отдохнуть,
а там... посмотрим..."
После обеда он послал в Москву длинную телеграмму Сузину.
На другой день, около часу, когда Вокульский завтракал, явился лакей
Вонсовской и доложил, что барыня ожидает в карете.
Вокульский бросился на улицу. Вонсовская велела ему садиться.
- Я забираю вас с собой, - сказала она.
- Обедать?
- О нет, всего лишь в Лазенки. С вами безопаснее разговаривать при
свидетелях и на свежем воздухе.
Но Вокульский был мрачен и молчалив.
В Лазенках они вышли из кареты и, обогнув дворцовую террасу, стали
медленно прогуливаться по аллее, примыкающей к амфитеатру.
- Вам следует встречаться с людьми, пан Вокульский, - начала вдова. -
Пора вам очнуться от своей апатии, иначе вы упустите сладкую награду...
- О, неужели?..
- Уверяю вас. Все дамы интересуются вашими терзаниями, и, бьюсь об
заклад, не одна из них готова взять на себя роль утешительницы.
- Или поиграть моими мнимыми терзаниями, как кошка затравленной
мышью?.. Нет, сударыня, мне не нужны утешительницы, потому что я совсем не
терзаюсь, и тем более - по милости дам.
- Послушайте... - вскричала Вонсовская. - Вы еще скажете, что вас не
сокрушил удар маленькой ручки...
- Так и скажу, - ответил Вокульский. - Если кто и нанес мне удар, то
отнюдь не прекрасный пол, а... право, не знаю... может быть, рок...
- Но все-таки с помощью женщины...
- А главное - моей собственной наивности. Чуть ли не с детства искал я
чего-то великого и неведомого; а так как на женщин я смотрел только глазами
поэтов, которые страшно им льстят, то и вообразил, что женщина и есть то
самое великое и неведомое. Я ошибся, и в этом секрет моего временного
помрачения, которому, впрочем, я обязан тем, что разбогател.
Вонсовская остановилась.
- Ну, знаете, я поражена... Мы виделись позавчера, а сегодня вы
кажетесь совершенно другим человеком, каким-то древним старцем, который
пренебрегает женщинами.
- Это не пренебрежение, а результат наблюдения.
- А именно?
- Что существует порода женщин, которые только затем и живут на свете,
чтобы дразнить и разжигать страсти мужчин. Таким образом они превращают
умных людей в дураков, честных - в негодяев, а глупцов оставляют глупцами.
Они окружены роем поклонников и играют в нашей жизни такую же роль, как
гаремы в Турции. Итак, вы видите, что дамы напрасно соболезнуют моим мукам и
надеются мною позабавиться. Мое дело - не по их части.
- И вы ставите крест на любви? - насмешливо спросила Вонсовская.
Вокульский вскипел от гнева.
- Нет, сударыня. Но у меня есть друг, пессимист, который растолковал
мне, что несравненно выгодней покупать любовь за четыре тысячи в год, а за
пять тысяч получить в придачу и верность, чем расплачиваться тем, что мы
называем чуством.
- Хороша верность! - вырвалось у Вонсовской.
- По крайней мере заранее известно, чего можно ждать от нее.
Вонсовская закусила губу и пошла к карете.
- Вам следовало бы начать проповедовать свое новое учение.
- Я полагаю, что на это жаль терять время: все равно одни его никогда
не поймут, а другие не поверят, пока не убедятся на собственном опыте.
- Спасибо за урок, - сказала она помолчав. - Он произвел на меня столь
сильное впечатление, что я даже не прошу вас проводить меня домой... Сегодня
вы исключительно плохо настроены, но я надеюсь, что это пройдет. Ах да...
Возьмите письмо, - прибавила она, протягивая ему конверт. - Прочтите его. С
моей стороны это нескромно, но я знаю, вы меня не выдадите, а я решила во
что бы то ни стало уладить недоразумение между вами и Беллой. Удастся мой
замысел - сожгите письмо; не удастся... привезите мне его в деревню...
Adieu!
Она села в карету и уехала, оставив Вокульского посреди дороги.
- Черт побери, неужели я обидел ее? - огорчился он. - А жаль,
преаппетитная дамочка!
Он медленно пошел к Уяздовским Аллеям, раздумывая о Вонсовскои.
"Чепуха... не могу же я признаться, что меня к ней влечет... Допустим
даже, что признание было бы принято благосклонно, - что дам я ей взамен?.. Я
даже не мог бы сказать, что люблю ее".
Только дома Вокульский раскрыл письмо панны Изабеллы.
При виде дорогого некогда почерка молнией блеснуло в нем чувство
горечи; но запах бумаги напомнил ему давно-давно минувшие времена, когда она
поручала ему устройство оваций знаменитому Росси.
- Это была одна бусинка в четках, которые перебирала панна Изабелла,
молясь своему божеству, - усмехнулся он. И начал читать:
"Милая Казя! Мне так опостылело все на свете, так трудно еще собраться
с мыслями, что только сегодня я решилась взяться за перо, чтобы рассказать
тебе, что произошло у нас после твоего отъезда.
Я уже знаю, сколько завещала мне тетя Гортензия: шестьдесят тысяч
рублей; итак, всего у нас теперь девяносто тысяч, которые почтенный барон
обещает куда-то поместить из семи процентов, что составит около шести тысяч
рублей в под. Ничего не поделаешь, придется привыкать к бережливости.
Не могу передать, как мне скучно, а может быть - тоскливо... Но и это
пройдет. Молодой инженер по-прежнему бывает у нас чуть не ежедневно. Сначала
он развлекал меня лекциями об устройстве железных мостов, а теперь
рассказывает о том, как был он влюблен в одну особу, которая вышла за
другого, как отчаянно он страдал, как потерял надежду полюбить еще раз и как
желал бы излечиться с помощью нового, лучшего чуства. Он признался мне
также, что пописывает стихи, в которых воспевает только красоты природы...
Временами я плакать готова от скуки, но совсем без общества я бы просто
умерла, а потому делаю вид, что слушаю его, и иногда позволяю поцеловать
ручку..."
У Вокульского жилы вздулись на лбу... Он перевел дух и продолжал
читать:
"Папа с каждым днем хуже. Чуть что - тотчас плачет, и стоит нам
поговорить пять минут, начинает меня упрекать - знаешь, из-за кого... Ты не
поверишь, как меня это расстраивает.
Очень часто бываю в заславских развалинах. Что-то влечет меня туда, -
не знаю, может быть, прекрасная природа... или уединение. Когда мне особенно
тяжело, я пишу карандашом на потрескавшихся стенах разные разности и с
радостью думаю: как хорошо, что первый же дождь смоет все это.
Ах да... забыла сообщить самое главное! Знаешь, предводитель написал
отцу моему письмо, в котором по всей форме просит моей руки. Я проплакала
целую ночь - не потому, что могу стать предводительницей, а... потому, что
это, кажется, неотвратимо...
Перо валится у меня из рук. Будь здорова и вспоминай иногда твою
несчастную Беллу".
Вокульский скомкал письмо.
- Как я ее презираю... и все еще люблю! - вырвалось у него.
Голова у него пылала. Он метался по комнате, сжав кулаки, и смеялся над
собственными химерами.
Вечером он получил телеграмму из Москвы и немедленно телеграфировал в
Париж. Весь следующий день, с утра до поздней ночи, он провел со своим
поверенным и нотариусом.
Ложась спать, он подумал:
"А не совершу ли я глупость... Ну, на месте я все еще раз проверю.
Сомнительно, может ли существовать металл легче воздуха, но бесспорно, тут
что-то кроется... Недаром в поисках философского камня люди наткнулись на
химию! Итак, кто знает, что откроется тут... В конце концов не все ли равно
- лишь бы выкарабкаться из этой гадости!"
Ответ из Парижа пришел только через день. Вокульский несколько раз
перечитал его. Вскоре ему подали письмо от пани Вонсовской с печатью, на
которой был изображен сфинкс.
- Да, - усмехнулся Вокульский, - лицо человека и звериное туловище; а
наше воображение придает вам крылья!
"Зайдите ко мне на минутку, - писала Вонсовская, - у меня к вам важное
дело, а я сегодня собираюсь уехать".
"Посмотрим, какое это важное дело!" - подумал он.
Через полчаса он был у пани Вонсовской. В передней стояли уже уложенные
чемоданы. Хозяйка дома приняла его в своем рабочем кабинете, где ничто не
напоминало о работе.
- Ах, вы очень любезны! - обиженным тоном начала Вонсовская. - Вчера я
весь день вас прождала, а вы и не подумали явиться.
- Ведь вы сами запретили мне приходить? - удивился Вокульский.
- Как это? Разве я не приглашала вас к себе в деревню? Но неважно, я
отнесу это за счет вашей эксцентричности... Дорогой мой, у меня к вам весьма
важное дело. Я вскоре собираюсь за границу и хочу посоветоваться с вами:
когда лучше купить франки - теперь или перед самым отъездом?
- Когда вы едете?
- Примерно... в ноябре... декабре... - ответила она, покраснев.
- Лучше перед самым отъездом.
- Вы думаете?
- Во всяком случае, все так поступают.
- Я как раз не хочу поступать, как все! - воскликнула она.
- Так купите сейчас.
- А если к декабрю франки упадут в цене?
- Так отложите покупку до декабря.
- Ну, знаете, - сказала она, разрывая какую-то бумажку, - вы
незаменимый советчик... Черное - это черное, белое - белое. Что же вы за
мужчина? Мужчина в любой момент должен быть решительным, по крайней мере
должен знать, чего он хочет... Ну как, принесли вы Беллино письмо?
Вокульский молча отдал письмо.
- В самом деле? - оживилась она. - Значит, вы ее не любите? В таком
случае, разговор о ней не может быть вам неприятен. Видите ли, я должна либо
примирить вас, либо... пусть уж бедная девушка перестанет мучиться... Вы
предубеждены против нее... И несправедливы к ней... Это нечестно. Порядочный
человек так не делает; нельзя вскружить девушке голову, а потом бросить, как
увядший букет...
- Нечестно? - повторил Вокульский. - Скажите мне на милость, какой же
честности вы ждете от человека, которого всю жизнь кормили страданием и
унижением, унижением и страданием?
- Но наряду с этим бывали у вас и другие минуты.
- О да, несколько приветливых взглядов и ласковых слов, имеющих в моих
глазах тот единственный недостаток, что они оказались... ложью.
- Но теперь она жалеет об этом, и если бы вы вернулись...
- Зачем?
- Чтобы получить ее руку и сердце.
- Предоставив вторую руку знакомым и незнакомым обожателям?.. Нет,
сударыня, хватит с меня этих состязаний, в которых я бывал бит - и
Старскими, и Шастальскими, и черт знает кем еще. Не могу я играть роль
евнуха подле своего идеала и подозревать в каждом мужчине счастливого
соперника или непрошеного кузена...
- Какая низость! - воскликнула Вонсовская. - Значит, из-за одного
проступка, к тому же невинного, вы пренебрегаете некогда любимой женщиной?
- Что касается числа этих проступков, позвольте мне остаться при
собственном мнении; а что касается невинности... Боже ты мой! В каком же я
жалком положении, если даже не имею представления, как далеко простиралась
их невинность!
- Вы полагаете?.. - сухо спросила Вонсовская.
- Ничего я теперь не полагаю, - так же сухо ответил Вокульский. - Я
только знаю, что у меня на глазах под видом приятельских отношений завязался
пошлейший роман, и с меня этого хватит. Можно еще понять жену, обманывающую
своего мужа, - тут, дескать, узы, которыми ее связало супружество. Но когда
свободная женщина обманывает чужого человека... Ха-ха-ха! Это уж, ей-богу,
из любви к искусству. Ведь она имела право предпочесть мне Старского - и
всех их... Так нет же! Ей понадобилось завести в своей свите олуха, который
ее по-настоящему любил, который готов был пожертвовать ради нее всем... И
чтобы вконец надругаться над человеческой природой, она хотела именно меня
превратить в ширму для своих любовных интрижек... Представляете себе, как,
вероятно, потешались надо мною эти люди, которым столь дешево доставалась ее
благосклонность... И понимаете ли вы, что за ад - чуствовать себя смешным и
в то же время несчастным, так ясно видеть свое унижение и сознавать, что оно
незаслуженно?
У Вонсовской дрожали губы; она еле удерживалась от слез.
- Может быть, все это ваша фантазия? - спросила она.
- О нет... Оскорбленное человеческое достоинство - это не фантазия.
- А дальше?
- Что же дальше... Я спохватился, совладал с собой и сейчас могу с
удовлетворением сказать одно: по крайней мере моим противникам не удалось
вполне восторжествовать...
- И ваше решение твердо?
- Послушайте, я понимаю женщину, которая отдается из любви или из-за
бедности. Но понять такую вот духовную проституцию, которой занимаются без
нужды, холодно, прикрываясь мнимой добродетелью, - нет, это уму непостижимо.
- Значит, есть вещи, которых нельзя простить? - тихо спросила она.
- Кто и кому должен прощать? Пан Старский, вероятно, даже не способен
обидеться из-за таких вещей да еще, пожалуй, станет рекомендовать своих
приятелей. Об остальных можно не беспокоиться, имея к услугам столь
многочисленное и столь избранное общество.
- Еще одно, - сказала Вонсовская, поднимаясь. - Можно ли узнать, что вы
собираетесь делать?
- Если бы я знал...
Она протянула ему руку.
- Прощайте.
- Желаю вам счастья...
- О... - вздохнула она и быстро вышла из комнаты.
"Кажется, - подумал Вокульский, спускаясь по лестнице, - сейчас я
уладил два дела... Кто знает, не прав ли Шуман..."
От Вонсовской Вокульский поехал к Жецкому. Старый приказчик был бледен
и худ; он с трудом поднялся с кресла. Вокульского глубоко взволновал его
вид.
- Ты не сердишься, старина, что я так давно не навещал тебя? - спросил
он, пожимая ему руку. Жецкий грустно покачал головой.
- Будто я не знаю, что с тобой происходит? - ответил он. - Плохо...
плохо все кругом... и становится все хуже и хуже...
Вокульский сел и задумался. Жецкий заговорил:
- Видишь ли, Стах, я так понимаю, что пора мне отправляться к Кацу и
моим пехотинцам, а то они где-то там уже точат на меня зубы, дезертир,
мол... Знаю: что бы ты ни решил сделать с собою, все будет хорошо и разумно,
но... не лучше ли всего жениться на Ставской?.. Ведь она вроде как бы твоя
жертва...
Вокульский схватился за голову.
- Бог ты мой! - крикнул он. - Развяжусь ли я когда-нибудь с бабами!..
Одна льстит себя мыслью, что я сделался ее жертвой, другая сама стала моей
жертвой, третья хотела стать моей жертвой, да еще нашлось бы с десяток
таких, которые бы охотно приняли в жертву меня с моим богатством в
придачу... Любопытная страна, где бабы играют первую скрипку и где люди не
интересуются ничем, кроме счастливой или несчастной любви...
- Ну, ну, ну... - успокаивал его Жецкий. - Ведь я тебя за шиворот не
тащу... Только, видишь ли, Шуман говорил, что тебе поскорей нужно завести
новый роман...
- Эх, нет... Мне гораздо нужнее переменить климат, и я уже прописал
себе это лекарство.
- Ты уезжаешь?
- Самое позднее послезавтра - в Москву, а там... куда бог пошлет...
- Ты имеешь что-нибудь в виду? - таинственно спросил Жецкий.
Вокульский задумался.
- Я еще ни на чем определенном не могу остановиться; я колеблюсь -
словно раскачиваюсь на высоченных качелях. Иногда мне кажется, что я еще
совершу что-нибудь полезное...
- Ох, вот, вот...
- Но минутами меня охватывает такое отчаяние, что хочется сквозь землю
провалиться со всем, к чему только я ни прикасался...
- Это уж неразумно... неразумно... - заметил Жецкий.
- Знаю... И говорю тебе: равно вероятно, что имя мое когда-нибудь еще
прогремит как и то, что я покончу все счеты с жизнью.
Они просидели до позднего вечера.
Через несколько дней разнесся слух, что Вокульский куда-то уехал и,
может быть, навсегда.
Все его движимое имущество, начиная с мебели и кончая экипажем и
лошадьми, оптом приобрел Шлангбаум по сходной цене.
Глава шестнадцатая
Дневник старого приказчика
"Уже несколько месяцев упорно поговаривают, будто 26 июня сего года в
Африке погиб принц Луи-Наполеон, сын императора. И погиб вдобавок в борьбе с
каким-то диким народом, который даже неизвестно где живет и как называется.
Не может же в самом деле народ называться "зулусами"!
Слух этот все повторяют. Якобы даже императрица Евгения собирается туда
поехать, чтобы перевезти в Англию останки сына. Так оно или нет, не знаю,
ибо с июля не читал газет и избегаю говорить о политике.
Вздорная вещь политика! Раньше не было ни телеграмм, ни передовиц,
однако же человечество шло вперед, и всякий, у кого была голова на плечах,
мог без труда разобраться в политической ситуации. Теперь же к вашим услугам
и телеграммы, и передовицы, и последние новости, - а все это только сбивает
с толку. И мало того что с толку сбивают, - ведь просто душу выворачивают! А
не будь у нас Кенига{432} или славного Сулицкого - право, можно было бы
усомниться в справедливости всевышнего. Ужас, что печатается нынче в
газетах!
Что же касается принца Луи-Наполеона, то он мог и погибнуть, но мог и
укрыться где-нибудь от агентов Гамбетты. Я-то вообще не придаю значения
слухам.
Клейна все нет и нет, а Лисецкий переехал на Волгу, в Астрахань. На
прощанье он сказал мне, что скоро тут останутся одни евреи.
Лисецкий всегда любил преувеличивать.
Со здоровьем у м
...Закладка в соц.сетях
