Жанр: Драма
Кукла
...двое - баронесса, внучка покойницы то
есть, и этот сукин сын Старский...
Вокульский вздрогнул.
- Кто? - еле слышно переспросил он.
- Да Старский, тоже внук покойной заславской барыни; при жизни-то он
все подлизывался к ней, а теперь не желает ее завещание признавать -
дескать, бабка перед смертью умом тронулась... Вот он каков!
С минуту помолчав, Венгелек продолжал.
- Стоят себе с баронессой под ручку, смотрят на наш камень, а больше
между собой переговариваются, хи-хи да ха-ха. Потом вижу, Старский смотрит в
нашу сторону. Увидел мою жену и этак ей усмехнулся, а она чего-то побелела
как полотно... "Ты что, Марыся?" - говорю ей. А она: "Ничего..." А баронесса
с басурманом этим сбежали с горки и пошли в орешник. "Ты что?.. - говорю я
опять Марысе. - Выкладывай все как есть, я и так смекнул, что ты с этим
стервецом путалась..." А она села на землю и давай реветь: "Накажи его бог!
- говорит. - Ведь это он первый меня погубил..."
Вокульский закрыл глаза. Венгелек продолжал с волнением:
- Как услыхал я это, ваша милость, так, думаю, догоню его сейчас и не
посмотрю ни на какую баронессу - ногами затопчу насмерть. Такая меня обида
взяла! Но тут же сам рассудил: "А зачем ты, дурак, женился на ней?.. Знал
ведь, каковская она..." И в эту минуту сердце у меня так и зашлось - с горки
даже ступить боюсь, а на жену и не глянул. Она говорит: "Ты сердишься?.." А
я: "Тут вы небось тоже встречались?" - "Бог мне свидетель, - она отвечает, -
после того я его больше и не видала..." - "Хорошо же вы друг к дружке
присмотрелись! - говорю я. - Глаза бы мои на тебя не глядели... Лучше б я
сдох, раньше чем тебя встретил..." А она ревмя ревет: "За что же ты
сердишься..." Я ей тогда сказал, в первый и последний раз: "Свинья ты, и
больше ничего!.." - потому что сердце мое не стерпело.
Тут, смотрю, бежит сам барон; закашлялся, аж посинел весь, и
спрашивает: "Не видал ли ты, Венгелек, моей жены?.." Меня словно бес
толкнул, я и брякни ему: "Видел, ваша милость, пошла в кусты с паном
Старским. Видно, у него денег-то не хватает на девок, так принялся за
барынек!.." А он как глянет на меня, даром что барон...
Венгелек украдкой вытер глаза.
- Вот какая моя жизнь, ваша милость. Жил я себе спокойно, пока не
увидел ее соблазнителя; а теперь, кого ни встречу, все мне думается, может и
этот мне родня... А от жены, хоть я ей ни слова не говорю, меня так и
воротит... так и воротит, ну словно что стоит между нами. Даже поцеловать
ее, как бывало, не могу. И кабы не дал я обета перед алтарем, давно бы все
бросил и ушел бы куда глаза глядят... А все через мою к ней слабость. Сами
посудите: не люби я ее, так мне что?.. Хозяйка она домовитая, и стряпать и
шить мастерица, сама смирная, ее и не слышно в доме. Заводила бы себе
дружков любезных на здоровье. Да ведь я ее любил, оттого мне и горько,
оттого и злоблюсь на нее так, что все внутри у меня горит...
Венгелек дрожал от гнева.
- Вначале, как мы поженились, ваша милость, я все ждал: вот пойдут
дети... А теперь меня страх берет: а ну как вместо своего увижу я прижитого
невесть с кем? Уж известное дело: стоит легавой суке хоть раз ощениться от
дворового пса, так потом подавай ей хоть самых распородистых, все равно в
щенках скажется кровь дворняги - видать, оттого, что на него
заглядывалась...
- Мне надо уходить, - внезапно перебил его Вокульский. - До свиданья...
А перед отъездом зайди ко мне, хорошо?..
Венгелек простился с ним очень сердечно, а в передней сказал лакею:
- Точит что-то вашего барина, точит... сперва-то я думал, он здоров,
хоть и осунулся, а видно, и впрямь неладно с ним... Храни вас господь бог...
- Говорил я тебе, не лезь к барину и лишнего не болтай, - мрачно
ответил лакей, выпроваживая Венгелека за дверь.
Оставшись один, Вокульский впал в глубокое раздумье.
- Они стояли против моего камня и смеялись! - бормотал он. - Даже
камень ему надо было осквернить, ни в чем не повинный камень!
На мгновение ему показалось, что он нашел наконец новую цель в жизни, и
остается только выбрать, что лучше: пристрелить Старского, как собаку,
предварительно прочитав ему список его жертв, или, может быть, оставить его
в живых, доведя до крайней степени нищеты и унижения?
Но, остыв, он рассудил, что было бы ребячеством и даже пошлостью
лишаться состояния, работы и душевного покоя ради мести такому ничтожеству.
"Лучше уж заняться истреблением полевых мышей или тараканов, потому что
это подлинный бич, а Старский... черт его знает, что он такое!.. Да и
немыслимо, чтобы такой ограниченный человек мог быть единственной причиной
стольких несчастий. Он - только искра, поджигающая уже подготовленный
материал..."
Вокульский растянулся на кушетке и продолжал размышлять.
"Он поступил со мной подло... а почему?.. Да потому, что нашел
достойную сообщницу, а второй сообщницей была моя глупость. Как можно было
сразу не разгадать такую женщину и сделать ее своим кумиром только потому,
что она разыгрывала высшее существо?.. Он и с Дальским подло поступил, но
кто ж виноват, что барон на старости лет без памяти влюбился в особу,
моральные качества которой были видны как на ладони?.. Причиной таких
катастроф являются не Старские и им подобные, а в первую очередь - глупость
их жертв. И, наконец, ни Старский, ни панна Изабелла, ни пани Эвелина не
свалились с луны, они выросли в определенной среде, эпохе, в атмосфере
определенных понятий... Они - словно сыпь, которая сама по себе не является
болезнью, но служит симптомом заражения общественного организма. Какой же
смысл им мстить или истреблять их?"
В тот вечер Вокульский впервые вышел на улицу и убедился, что он
ослабел, как ребенок. От грохота пролеток и мелькания прохожих голова у него
кружилась, и он просто боялся далеко уходить от дома. Ему казалось, что он
не доберется до Нового Свята, не попадет обратно или ни с того ни с сего
выкинет какую-нибудь глупость. А больше всего он опасался встретить
знакомых.
Домой он вернулся усталый и возбужденный, но спал в эту ночь хорошо.
Через неделю после посещения Венгелека пришел к нему Охоцкий. Он
возмужал, загорел и стал похож на молодого помещика.
- Откуда это вы? - спросил Вокульский.
- Прямо из Заславека, где просидел почти два месяца, - ответил Охоцкий.
- Да ну их ко всем чертям! Вот ведь ввязался я в историю.
- Вы?
- Я, голубчик мой, я. И вдобавок за чужие грехи! У вас волосы встанут
дыбом...
Он закурил и продолжал:
- Не знаю, дошло ли до вас, что покойная председательша завещала все
свое состояние, кроме незначительной части, благотворительным учреждениям:
больницам, приютам для подкидышей, начальным школам, сельским лавкам и так
далее... А князь, Дальский и я назначены ее душеприказчиками. Отлично...
Приступаем мы к делу, вернее хлопочем об утверждении завещания, как вдруг
(примерно месяц назад) возвращается из Кракова Старский и заявляет нам, что
от имени обойденных родственников подает в суд о непризнании завещания.
Разумеется, и князь и я слышать об этом не хотим, но барон под влиянием
жены, которую подстрекает Старский, начинает поддаваться... Мы даже по этому
поводу с ним несколько раз крупно поговорили, а князь просто порвал с ним
отношения.
- Тем временем что же происходит? - продолжал Охоцкий, понизив голос. -
Однажды, в воскресенье, барон с женой и со Старским отправились в Заслав на
прогулку. Что там у них вышло - неизвестно, но результат был следующий.
Барон самым категорическим образом заявил, что оспаривать завещание не
позволит. Но это еще не все... Тот же барон решительно разводится со своей
обожаемой супругой (вы слышите?)... Но и это еще не все: десять дней назад
барон стрелялся со Старским, и тот оцарапал ему пулей ребра...
Представляете, как будто ему крючком разодрали кожу справа налево через всю
грудь... Старикашка злится, шумит, ругается, кипятится, а жене приказал
тотчас же отправляться к своим родным; я уверен, что он больше ее на порог
не пустит. Упрямый старик! И до того вошел в раж, что, больной, лежа в
постели, велел цирюльнику, назло баронессе, покрасить ему волосы и бородку и
теперь выглядит, как труп двадцатилетнего юноши...
Вокульский улыбнулся.
- С барынькой он поступил правильно, но волосы покрасил напрасно.
- Ну, и дал себя продырявить тоже напрасно, - заметил Охоцкий. - А ведь
чуть было не угодил Старскому в лоб! Пуля дура! Поверите ли, я даже
расхворался от огорчения.
- Где же теперь этот герой?
- Старский?.. Махнул за границу, и не столько из-за афронтов, которые
начали сыпаться на него, сколько из-за кредиторов. Голубчик мой, это
виртуоз!.. Ведь у него долгов тысяч сто!..
Наступила долгая пауза. Вокульский сидел спиной к окну, опустив голову.
Охоцкий тихо насвистывал, думая о чем-то своем; вдруг он встрепенулся и
заговорил, как бы с самим собой:
- Что за удивительная путаница - человеческая жизнь! Кому бы пришло в
голову, что такое дрянцо, как Старский, может сделать столько добра...
именно потому, что он дрянцо?
Вокульский поднял голову и вопросительно поглядел на Охоцкого.
- Не правда ли, удивительно? - продолжал тот. - А ведь так оно и есть.
Будь Старский человеком порядочным и не заведи он шашней с баронессой,
Дальский непременно поддержал бы его претензии насчет завещания, мало того -
снабдил бы его деньгами на ведение процесса, благо на этом выиграла бы и его
супруга. Но так как Старский дрянцо и напакостил барону... воля покойницы
соблюдена. И вот еще даже не родившиеся поколения Заславских крестьян должны
благословлять имя Старского за то, что он любезничал с баронессой.
- Парадокс! - заметил Вокульский.
- Парадокс?.. Да ведь это факты... А вы считаете, что Старский не
оказал услугу барону, избавив его от подобной женщины?.. Между нами говоря,
у этой женщины мозг лягушки. Голова у нее забита лишь нарядами,
развлечениями и кокетством; не знаю, прочла ли она хоть одну книжку,
интересовалась ли хоть чем-нибудь стоящим... Просто кусок мяса с костями,
который выдает свой желудок за душу. Вы ее не знали, вы не представляете
себе, что это за автомат, в этом подобии человека нет ничего человеческого.
Раскусив ее наконец, барон все равно что выиграл в лотерее!
- Боже мой! - вырвалось у Вокульского.
- Что вы сказали? - переспросил Охоцкий.
- Нет, ничего.
- Однако то, что Старский спас завещание покойной председательши и
избавил барона от подобной жены, составляет лишь малую часть его заслуг...
Вокульский замер в кресле.
- Вообразите, что благодаря распутству этого дрянного субъекта может
произойти событие поистине огромной важности, - продолжал Охоцкий. - Дело
вот в чем. Я не раз намекал Дальскому, - как, впрочем, и каждому, у кого
есть деньги, - что следовало бы основать в Варшаве опытную лабораторию
химической и механической технологии. Понимаете ли, у нас не делают открытий
прежде всего из-за того, что делать-то их негде. Разумеется, барон все мои
рассуждения в одно ухо впускал, а из другого выпускал. Но, как видно, в
мозгу у него кое-что застряло; и вот, после того как Старский пощекотал ему
сердце и ребра, мой барон принялся раздумывать, как бы лишить наследства
свою супругу, и по целым дням беседовал со мной о технологической
лаборатории: а зачем она нужна? и действительно ли люди станут лучше и
умнее, если им устроить лабораторию? а во сколько она обойдется? и не
возьмусь ли я организовать ее?.. К моему отъезду дело обстояло так: барон
вызвал нотариуса и составил какой-то акт, - насколько могу судить по намекам
барона, именно насчет лаборатории. К тому же Дальский просил меня подыскать
ему специалистов, которые могли бы руководить таким предприятием. Ну, вот и
судите: разве не насмешка судьбы, что Старский - этакая мразь, этакая
разновидность публичного мужчины для ублажения скучающих барынь, этакий пшют
- положил начало технологической лаборатории!.. Пусть-ка мне теперь докажут,
что в мире есть что-нибудь ненужное!
Вокульский отер пот со лба. По сравнению с белым платком лицо его
казалось пепельно-серым.
- Может быть, я утомил вас? - спохватился Охоцкий.
- Ничего, говорите... Хотя... мне кажется вы несколько переоцениваете
заслуги этого... господина и уж совсем забываете о...
- О чем?
- ...о том, что технологическая лаборатория вырастет на муках, на
обломках человеческого счастья. И вы даже не задаетесь вопросом: какой путь
прошел барон от супружеской любви до... технологической лаборатории!..
- А мне-то какое дело! - вскричал Охоцкий, замахав руками. - Достигнуть
общественного прогресса ценою пусть даже мучительнейших страданий отдельной
личности - ей-богу, это дешево!
- А известно ли вам по крайней мере, что такое страдания отдельной
личности?
- Известно, известно! Мне вырывали без хлороформа ноготь на ноге, и
вдобавок на большом пальце...
- Ноготь? - задумчиво повторил Вокульский. - А знакомо ли вам старое
изречение: "Иногда дух человеческий раздирается надвое и борется с самим
собой?.." Кто знает, не мучительнее ли это, чем когда удаляют ноготь или
даже всю кожу сдирают!
- Э-э-э-э... это уж какая-то не мужская боль! - возразил Охоцкий,
поморщившись. - Может быть, женщины и испытывают нечто подобное при родах...
но мужчина...
Вокульский расхохотался.
- Вы надо мной смеетесь? - вспыхнул Охоцкий.
- Нет, над бароном... Почему же вы не взялись за организацию
лаборатории?
- Еще чего не хватало! Я предпочитаю поехать в уже существующую
лабораторию. Пока еще создашь новую, толку от нее вряд ли дождешься, а силы
свои растратишь. Тут нужно иметь административные и педагогические
способности и отнюдь не помышлять о летательных машинах...
- Итак?
- Что "итак"? Мне бы только получить мой капиталец, - он уже три года,
как вложен в ипотеку, и я никак не могу добиться наличных, - а там сразу
махну за границу и возьмусь всерьез за работу. Здесь можно не только
разлениться, но вдобавок поглупеть и заплесневеть...
- Работать можно везде.
- Чепуха! - возразил Охоцкий. - Не говоря уже об отсутствии
лабораторий, здесь прежде всего нет соответствующей атмосферы для научной
работы. Это город карьеристов, где серьезный исследователь слывет
неотесанным мужланом или сумасшедшим. Здесь учатся не ради знаний, а ради
чинов; а чины и репутацию получают с помощью связей, женщин, раутов и бог
весть чего... Я уже окунался в это болотце. Видел подлинных ученых, даже
людей с талантом - и что же? Талантам этим не дали развиться, и пришлось им
заняться уроками или строчить популярные статейки, которых и читать-то никто
не станет, а если прочитает, все равно ничего не поймет. Беседовал я с
крупными промышленниками - думал, уговорю их оказать поддержку науке хотя бы
ради изобретений в области прикладных наук. И что обнаружилось?.. Они
столько же смыслят в науке, сколько гусь в логарифмах. А знаете, какие им
нужны изобретения?.. Только два: одно - как увеличивать дивиденды, а другое
- как составлять торговые обязательства, чтобы надуть заказчика на цене или
качестве. Ведь пока они думали, что вы их всех обжулите в Обществе по
торговле с Россией, вас называли гением; а сейчас, когда вы заплатили своим
компаньонам на три процента больше обещанного, говорят, что у вас
размягчение мозга.
- Я знаю, - подтвердил Вокульский.
- Вот и подите работайте с такими людьми на научном поприще! С голоду
помрешь либо вконец отупеешь. Зато если умеешь танцевать, играть на
каком-нибудь инструменте или выступать в любительских спектаклях, а главное
- развлекать дам, - о-о-о!.. тогда быстро пойдешь в гору. Тотчас же объявят
тебя знаменитостью и предоставят пост, на котором будешь получать раз в
десять больше того, что стоят твои труды. Рауты и дамы, дамы и рауты... А
так как я не лакей, чтобы с ног сбиваться, бегая по раутам, а дам считаю
существами весьма полезными, но только для деторождения, - уберусь-ка я
лучше отсюда хотя бы в Цюрих.
- А не хотели бы вы поехать к Гейсту? - спросил Вокульский.
Охоцкий задумался.
- Там нужны сотни тысяч, а у меня их нет, - ответил он. - Да если бы и
были, я бы хотел раньше проверить, что это такое на самом деле. Мне
уменьшение удельного веса тел кажется просто сказкой.
- Я ведь показывал вам пластинку, - возразил Вокульский.
- Ага, верно... Ну-ка, покажите еще раз. Лицо Вокульского на миг
вспыхнуло болезненным румянцем.
- У меня ее нет, - ответил он глухо.
- Куда ж она делась? - удивился Охоцкий.
- Неважно... Допустим, упала в канаву... Ну а будь у вас деньги -
поехали бы вы к Гейсту?..
- Разумеется, и прежде всего, чтобы проверить это явление. Вы меня
простите, но все, что я знаю о химических веществах, несовместимо с теорией
изменяемости удельного веса дальше определенной границы.
Больше говорить было не о чем, и вскоре Охоцкий простился.
Беседа с Охоцким направила мысли Вокульского в новое русло.
Он почувствовал не только охоту, но просто непреодолимое желание
вспомнить химические опыты и в тот же день побежал покупать реторты,
пробирки, мензурки и всевозможные реактивы.
Поглощенный своей задачей, он смело вышел на улицу и даже взял
извозчика; на людей смотрел равнодушно и без всякого неприятного чуства
заметил, что одни с любопытством поглядывают на него, другие не узнают, а
кое-кто при виде его злорадно улыбается.
Но в магазине лабораторных принадлежностей, а еще яснее на складе
аптекарских товаров он вдруг понял, насколько утратил не только энергию, но
и просто самостоятельность мышления, если случайный разговор с Охоцким ни с
того ни с сего натолкнул его на мысль о химии, которой он не занимался уже
много лет.
- Не все ли равно, - пробормотал он, - если это заполнит мою жизнь...
На следующий день он купил точные весы и несколько более сложных
приборов и принялся за работу, словно новичок, приступающий к первым опытам.
Для начала он получил водород, что напомнило ему студенческие годы,
когда водород приготовляли в бутылке, обернутой полотенцем, используя также
банки из-под ваксы. Счастливые времена!.. Потом вспомнились ему воздушные
шары собственной конструкции, а потом Гейст, утверждавший, что химия
водородных соединений изменит судьбы человечества...
"А вдруг мне удастся через несколько лет получить металл, который ищет
Гейст?.. - задался он вопросом. - Гейст говорил, что открытие требует
проверки при помощи нескольких тысяч реакций; значит, это вроде лотереи, а
мне ведь везет... Если б я открыл этот металл, что бы тогда сказала панна
Изабелла?.."
При воспоминании о ней его охватил гнев.
- Ах, хорошо бы прославиться и показать ей, как я ее презираю... -
прошептал он.
Однако, поразмыслив, решил, что презрение проявляется не в гневе и не в
желании унизить, - и опять принялся за работу.
Самое большое удовольствие доставляли ему элементарные опыты с
водородом, и он повторял их чаще других.
Однажды он смастерил что-то вроде химической гармоники, и она так
громко играла, что на другой день к нему явился домовладелец и весьма
вежливо осведомился - не пожелает ли он освободить квартиру к началу
следующего квартала?
- А кто-нибудь хочет ее снять? - спросил Вокульский.
- То есть... как будто... почти... - смутился хозяин.
- В таком случае, я съеду.
Хозяин был несколько озадачен сговорчивостью Вокульского, но явно
обрадовался. Оставшись один, Вокульский рассмеялся.
"Конечно, он считает меня чудаком или банкротом... Тем лучше. По правде
говоря, я прекрасно могу жить в двух комнатах, а не в восьми..."
Минутами, сам не понимая почему, он начинал жалеть, что поторопился
уступить свою квартиру. Но тогда он напоминал себе о бароне и Венгелеке.
- Барон, - говорил он себе, - разводится с женою, которая завела роман
с другим; Венгелек охладел к своей Марысе только потому, что собственными
глазами увидел одного из ее любовников... что же следовало сделать мне?..
И он опять принимался за химические анализы, с удовольствием убеждаясь,
что не очень отвык от этих занятий.
Работа целиком поглощала его. Случалось, он по нескольку часов не думал
о панне Изабелле и тогда чуствовал, что его измученный мозг действительно
отдыхает. У него уже почти исчез страх перед людьми и улицей, и он стал чаще
выходить из дому. Однажды он поехал в Лазенки и даже решился заглянуть в ту
аллею, по которой некогда гулял с панной Изабеллой. В эту минуту лебеди на
чей-то зов распустили крылья и, хлопая ими по воде, подлетели к берегу. Это
зрелище потрясло Вокульского, напомнив ему отъезд панны Изабеллы из
Заславека... Как безумный, он бросился вон из парка, вскочил в пролетку,
закрыл глаза и не открывал их, пока не доехал до дому.
В этот день он ничем не занимался, а ночью видел странный сон.
Приснилось ему, что перед ним стоит панна Изабелла и со слезами на
глазах спрашивает, за что он ее бросил... Ведь та поездка, закончившаяся у
Скерневиц, разговор со Старским и флирт с ним - все это было лишь сном. Да,
все это просто ему приснилось.
Вокульский вскочил с постели и зажег свет.
"Что же тут сон?.. - спрашивал он себя. - Путешествие в Скерневицы или
ее грусть и упреки?.."
Он не мог заснуть до утра; его терзали сомнения и вопросы чрезвычайной
важности.
"Может ли оконное стекло едва освещенного вагона что-нибудь отражать?
Не было ли все, что я тогда увидел, просто галлюцинацией? Знаю ли я
настолько английский язык, чтобы не ошибиться в значении некоторых слов?..
Что она подумала обо мне, если я нанес ей такое оскорбление без всякой
причины?.. Могут же кузен и кузина, тем более знакомые с детства, вести
разговоры на щекотливые темы, не возбуждая ничьих подозрений?..
Безумец, что я натворил? А вдруг я ошибся, ослепленный бессмысленной
ревностью?.. Ведь Старский волочился за баронессой, панна Изабелла об этом
знала и поистине должна бы потерять всякий стыд, чтобы заводить роман с
чужим любовником".
Тут он подумал, как пуста, как страшно пуста его нынешняя жизнь... Он
порвал со всем, чем до сих пор занимался, порвал с людьми, а впереди не было
ничего, решительно ничего! За что приняться?.. Читать фантастические романы?
Производить бесцельные опыты? Поехать куда-нибудь? Жениться на Ставской? Да
ведь что ни выбери, куда ни поезжай - нигде не избавиться от тоски и
одиночества!
"Ну, а барон?.. - спросил он себя. - Женился на своей панне Эвелине, и
что?.. Теперь помышляет об устройстве технологической лаборатории - он-то,
вряд ли даже понимающий, что такое технология!.."
Наступило утро. Вокульский освежился под душем, и мысли его приняли
новое направление.
"У меня по меньшей мере тридцать, даже сорок тысяч рублей годового
дохода; на себя я истрачу не более двух-трех тысяч. Что же делать с
остальными, со всем этим богатством, которое просто подавляет меня своими
размерами?.. Такими огромными деньгами можно обеспечить тысячу семейств, но
к чему мне это: одни будут несчастны, подобно Венгелеку, а другие
отблагодарят меня, как стрелочник Высоцкий..."
Он опять вспомнил Гейста и его таинственную лабораторию, в которой
созревал зародыш новой цивилизации. Вот где сторицей - нет, в миллион
миллионов раз окупились бы вложенные усилия и капитал! Тут и гигантская
цель, и возможность заполнить свою жизнь, и перспектива славы и могущества,
каких мир не видал... Металлические корабли, плывущие по воздуху... Какое
великое будущее предстоит подобному открытию!..
"А если не я найду этот металл, а кто-нибудь другой, что весьма
вероятно, тогда что?" - задал он себе вопрос.
"Ну так что же? В худшем случае я окажусь в числе немногих
способствовавших успеху открытия. Ради этого стоит отдать ненужные деньги и
постылую жизнь. Неужели лучше прозябать в четырех стенах или тупеть за
преферансом, чем пытаться завоевать бессмертную славу?.."
Постепенно в душе Вокульского зарождался, вырисовываясь все отчетливее,
некий план; однако чем подробнее он обдумывал его, чем больше открывал в нем
достоинств, тем явственнее ощущал, что для осуществления этого плана ему не
хватает ни энергии, ни охоты.
Воля его была совершенно парализована, и пробудить ее могло лишь
сильное потрясение. Между тем потрясение не являлось, а будничное течение
жизни все глубже погружало его в апатию.
"Я уже не погибаю, я просто гнию", - говорил он себе.
Жецкий, навещавший его все реже, с ужасом смотрел на своего друга.
- Неправильно ты поступаешь, Стах, - не раз говорил он. - Плохо,
плохо... Лучше уж вовсе не жить, чем жить так...
Однажды слуга подал Вокульскому конверт, надписанный женской рукой.
Он вскрыл его и прочел:
"Мне нужно видеть Вас. Жду Вас сегодня в три часа дня.
Вонсовская".
- Зачем я ей понадобился? - удивился он. Но в третьем часу поехал.
Ровно в три Вокульский был в прихожей у Вонсовской. Лакей, даже не
спрашивая, как доложить, распахнул дверь в гостиную, по которой быстро
шагала из угла в угол прелестная вдовушка.
На ней было темное платье, прекрасно обрисовывавшее ее точеную фигуру;
рыжеватые волосы, по обыкновению, были собраны в тяжелый узел, но вместо
шпильки его придерживал узкий стилет с золотой рукоятко
...Закладка в соц.сетях
