Жанр: Драма
Кукла
...сивая, благовоспитанная христианка из хорошего
дома будет мне признаваться в любви... Тут, братец мой, целый миллион
удовольствий. Вот бы я позабавился, глядя, как она старается добиться моей
руки и сердца! Вот бы позабавился, слушая, как она декламирует о своей
жертве на благо семьи, а может, и родины. И, наконец, вот еще развлечение -
наблюдать, как она станет вознаграждать себя за свою жертву, изменяя мне -
по старому ли методу, то есть тайком, или по-новому, то есть открыто, и
даже, может быть, требуя моего попустительства...
Вокульский за голову схватился.
- Ужасно... - вырвалось у него.
Шуман искоса следил за ним.
- Старый романтик... старый романтик!.. - произнес он. - Ты хватаешься
за голову, потому что в твоем расстроенном воображении все еще гнездится
химера идеальной любви, женщины с ангельской душой... Такие попадаются не
более одной на десяток-значит, у тебя девять шансов против одного, что такой
ты не встретишь. А хочешь знать, каково большинство?.. Присмотрись, как люди
живут. Либо мужчина, как петух, увивается за десятком кур, либо женщина, как
волчица в феврале, приманивает к себе целую стаю одуревших волков или
псов... И, скажу тебе, нет ничего унизительнее, чем оказаться в этакой стае
и попасть в зависимость от волчицы... Тут лишишься и богатства, и здоровья,
и сердца, и энергии, а напоследок и рассудка... Стыд и срам тому, кто не
способен вырваться из такой грязи.
Вокульский сидел молча, с широко открытыми глазами. Потом тихо сказал:
- Ты прав...
Доктор схватил его за руку и, сильно встряхнув ее, закричал:
- Я прав?.. И ты это говоришь?.. Ну, значит, ты спасен... Да, из тебя
еще будет толк. Плюнь на все прошлое: на собственные горести и на чужую
подлость... Найди себе какую-нибудь цель, все равно какую, и начинай новую
жизнь. Продолжай зарабатывать деньги или делай замечательные открытия,
женись на Ставской или основывай новое торговое общество - только стремись к
чему-нибудь и что-нибудь делай. Понятно? И боже тебя упаси прилепиться к
женской юбке! Люди с твоей энергией командуют, а не исполняют, руководят, а
не идут на поводу... Особа, имевшая возможность выбирать между тобою и
Старским и выбравшая Старского, тем самым доказала, что недостойна даже
его... Вот мой рецепт, ясно? А теперь будь здоров и оставайся со своими
мыслями.
Вокульский не удерживал его.
- Сердишься? - спросил Шуман. - Не удивительно, я выжег тебе
основательную язву; а то, что осталось, само пройдет. Ну, будь здоров.
После ухода доктора Вокульский распахнул окно и расстегнул ворот
рубашки. Ему было душно, жарко, казалось - вот-вот его хватит удар. Он
вспомнил Заславек и обманутого барона, при котором сам играл почти такую же
роль, какую Шуман при нем...
Он дал волю воображению, и рядом с видением панны Изабеллы в объятиях
Старского ему представилась стая запыхавшихся волков, гоняющихся по снегу за
волчицей... И он был тоже среди них!..
Снова он почуствовал нестерпимую боль и в то же время отвращение и
гадливость к самому себе.
- Как я был глуп и ничтожен!.. - воскликнул он, хлопнув себя по лбу. -
Столько видеть, столько слышать и все же пасть так низко... Я... я!..
соперничал со Старским и черт знает с кем еще!
На этот раз он смело вызвал в своей памяти образ панны Изабеллы; смело
всматривался в ее точеные черты, пепельные волосы, в глаза, отливающие всеми
цветами - от голубого до черного. И ему почудилось, что на ее лице, шее,
плечах и груди пятнами выступили следы поцелуев Старского.
"Прав был Шуман, - подумал он, - я действительно выздоровел".
Однако понемногу гнев его остыл, и снова вкрались в сердце сожаление и
тоска.
В следующие дни Вокульский уже ничего не читал. Он вел оживленную
переписку с Сузиным и много размышлял.
Размышлял о том, что теперь, проведя около двух месяцев взаперти в
своем кабинете, он перестал быть человеком и уподобился до известной степени
устрице, которая, сидя на одном месте, потребляет без разбора все, что
подсунет ей случай.
А ему что дал случай?
Сначала книги; одни открыли ему, что он Дон-Кихот, а другие пробудили в
нем влечение к миру чудес, где люди обладают властью над силами природы.
Теперь его не прельщала уже роль Дон-Кихота, ему захотелось обладать
властью над силами природы.
По очереди забегали к нему Шлангбаум и Шуман, и от них он узнал, что
две еврейские партии ведут между собою борьбу за руководящую роль в Обществе
после его ухода. Во всей стране не было никого, кто способен был
осуществлять и развивать его замыслы, - никого, кроме евреев, а те выступали
во всеоружии кастового нахальства, пронырливости и бессердечия, да еще
убеждали его в том, будто его упадок, а их торжество послужат на пользу
родине...
И его охватило такое отвращение к торговле, коммерческим обществам и
всяким прибылям, что он сам себе удивлялся: как он мог почти два года
заниматься подобными делами?
"Я добивался богатства ради нее... - думал он. - Торговля... Я и
торговля!.. И это я нажил свыше полумиллиона рублей за два года, связывался
с дельцами, ставил на карту свой труд и жизнь... И выиграл... Да, выиграл.
Разве я не понимал, я, идеалист, ученый, что трудом не заработаешь
полмиллиона даже за целую жизнь, за три жизни!.. Хорошо, хоть одно утешение
оставили мне эти шулерские махинации - сознание, что я не воровал и не
жульничал... Видно, бог дураков любит..."
Потом случай (опять случай!) принес ему письмо из Парижа о смерти
Ставского, с тех пор мысль о Ставской всякий раз напоминала ему о Гейсте.
"Говоря по правде, я должен бы вернуть обществу этот шулерский выигрыш.
Бедность и темнота у нас страшные, и именно эти бедные и темные люди, как
человеческий материал, наиболее достойны уважения... А для этого
единственный способ - жениться на Ставской. Она, несомненно, не только бы не
противилась, но, напротив, всей душой поддерживала бы мои намерения. Ей
самой пришлось испытать и тяжелую трудовую жизнь, и бедность, и она поистине
великодушна..." Так рассуждал Вокульский, но чуствовал совсем иное:
презрение к людям, которых хотел осчастливить. Он чуствовал, что пессимизм
Шумана не только поколебал в нем страсть к панне Изабелле, но и отравил его
самого. Ему трудно было отделаться от въевшихся в душу слов, что
человеческий род состоит либо из кур, зазывающих петуха, либо из волков,
гоняющихся за волчицей, и что, куда ни посмотришь, девять шансов против
одного, что наткнешься на зверя, а не на человека.
- Черт бы его побрал вместе с его лечением! - проворчал Вокульский. И
задумался над тем, что говорил Шуман.
Три человека различали в людском роде звериные черты: он сам, Гейст и
Шуман. Но он считал, что звери в человеческом образе являются исключением, а
человечество в целом состоит из положительных единиц. Гейст утверждал
обратное, - для него человеческая толпа была стадом скотов, а отдельные
положительные индивиды являлись исключением; однако Гейст верил, что со
временем число хороших людей увеличится и они начнут управлять миром, -
потому-то он десятки лет работал над открытием, которое должно было
способствовать этому торжеству. Шуман также утверждал, что огромное
большинство людей - звери, но не верил в лучшее будущее и другим не внушал
подобной надежды. Он навеки обрекал человеческий род на скотское состояние,
причем евреям все же была предназначена почетная роль щук среди карасей.
"Хороша философия", - думал Вокульский.
Однако сам чуствовал, что в его истерзанной душе, словно на
свежевспаханном поле, шумановский пессимизм быстро пускает корни. Он
замечал, что в нем угасает не только любовь, но и возмущение против панны
Изабеллы. Ибо, поскольку весь мир состоит из скотов, нет смысла ни
влюбляться в них, ни сердиться, если кто-нибудь оказался скотом, не лучшим
и, наверное, не худшим, чем все остальные.
"Дьявольское лечение! - повторял он. - Но, впрочем, может быть, самое
радикальное!.. Я катастрофически обанкротился со своими воззрениями; но кто
поручится, что и Гейст не ошибается в своих, что не окажется прав Шуман?
Жецкий - тварь, Ставская - тварь, Гейст - тварь, я сам - тварь... Идеалы -
это размалеванные ясли, а в них намалеванная трава, которая никого не
насытит. Итак, к чему жертвовать собою, к чему влюбляться? Нужно просто
вылечиться, а потом поочередно потчевать себя сочным мясом и красивыми
женщинами, запивая то и другое душистым винцом... Иногда что-нибудь почитать
или куда-нибудь съездить, послушать концерт - и так дотянуть до старости!"
За неделю до заседания, которое должно было решить судьбу торгового
общества, к Вокульскому зачастили с визитами. Приходили купцы, аристократы,
юристы, и все заклинали его не покидать председательский пост и не
подвергать опасности организацию, созданную им самим. Вокульский принимал
посетителей с таким холодным равнодушием, что у них отпадала охота излагать
свои аргументы; он говорил, что устал, болен и потому вынужден выйти из
Общества.
Посетители уходили, потеряв надежду, но каждый признавал, что,
по-видимому, Вокульский действительно тяжело болен. Он исхудал, отвечал
немногословно и резко, а глаза его лихорадочно горели.
- Надорвался от жадности! - говорили купцы.
За несколько дней до окончательного срока Вокульский вызвал своего
поверенного и просил его сообщить компаньонам, что, согласно заключенному с
ними договору, он изымает свою долю капитала и выбывает из членов Общества.
Остальные могут сделать то же самое.
- А деньги? - спросил поверенный.
- Для них уже приготовлены в банке, а у меня свои расчеты с Сузиным.
Поверенный ушел в подавленном состоянии. В тот же день к Вокульскому
приехал князь.
- Что я слышу! - начал он, пожимая Вокульскому руку. - Ваш поверенный
держится так, словно вы и вправду собираетесь нас покинуть.
- А вы, князь, думали, я шучу?
- Да нет... Просто, я думаю, вы заметили какую-то несообразность в
нашем договоре и...
- И торгуюсь, чтобы вынудить вас подписать другой, в силу которого ваши
проценты уменьшатся, а мои прибыли возрастут?.. - подхватил Вокульский. -
Нет, князь, я отстраняюсь совершенно серьезно.
- Значит, вы подводите своих компаньонов?
- Почему? Вы сами, господа, заключили со мной соглашение только на год,
и сами же требовали такого ведения дела, чтобы в течение месяца по
расторжении договора каждый из членов мог изъять свой капитал. Таково было
ваше настойчивое требование. Я же отступаю от договора только в том, что
возвращу деньги не через месяц, а через час после ликвидации Общества.
Князь упал в кресло.
- Общество останется, но вместо вас в него войдут иудеи... - тихо
сказал он.
- Это уж зависит от вас.
- Евреи в нашем Обществе! - вздохнул князь. - Они, чего доброго, даже
на заседаниях будут говорить по-еврейски... несчастная наша отчизна!
Несчастный язык!
- Ничего страшного, - заметил Вокульский. - Большинство наших
компаньонов обычно разговаривали на заседаниях по-французски, и с языком
ничего не случилось; так не повредят ему, наверное, и несколько слов
по-еврейски.
Князь покраснел.
- Да ведь иудеи, почтеннейший... чуждая раса!.. А как раз сейчас все
так восстановлены против них...
- Это ничего не значит. Впрочем, кто вам мешает собрать нужные
капиталы, как это сделали евреи, и доверить их не Шлангбауму, а кому-нибудь
из купцов христиан?
- Мы не знаем такого, который заслуживал бы доверия.
- А Шлангбаума вы знаете?
- Кроме того, у нас нет достаточно способных людей. Все это приказчики,
а не финансисты...
- А я чем был? Тоже приказчиком и даже прислуживал в ресторане, а все
же Общество приносило обещанные прибыли.
- Вы исключение...
- Откуда вы знаете, что нет еще таких же исключений за прилавками и в
погребках? Поищите.
- Иудеи сами приходят к нам...
- Вот именно! - воскликнул Вокульский. - Евреи приходят к вам или вы
приходите к ним, но парвеню из христиан не может к вам даже подступиться,
столько помех стоит у него на пути. Я кое-что знаю об этом. Ваши двери так
плотно закрыты перед купцом и промышленником, что надо либо бомбардировать
их сотнями тысяч рублей, либо пролезать в щель наподобие клопа. Приоткройте
двери, и тогда, может быть, сумеете обойтись без евреев.
Князь закрыл лицо руками.
- Ох, пан Вокульский... все, что вы говорите, вполне справедливо, но
очень горько, очень жестоко... Однако не об этом речь... Я понимаю ваше
озлобление против нас, но... есть ведь обязанности перед Обществом.
- Ну, я не считаю, что исполнял их, получая с моего капитала пятнадцать
процентов. И не думаю, что стану худшим гражданином, ограничившись пятью...
- Мы же расходуем эти деньги, - возразил уже несколько обиженно князь.
- Мы даем заработок людям...
- И я буду расходовать. Поеду летом в Остенде, на осень в Париж, на
зиму в Ниццу...
- Извините! Мы не только за границей поддерживаем людей. Мало ли
здешних ремесленников...
- Дожидается платы за свой труд по году и дольше, - подхватил
Вокульский. - Оба мы, ваше сиятельство, знаем таких покровителей
отечественной промышленности даже среди компаньонов нашего Общества...
Князь вскочил с кресла.
- Ну-уу... это уж некрасиво, пан Вокульский! - задыхаясь, сказал он. -
У нас немало серьезных недостатков, не спорю, немало грехов, но вам-то
жаловаться на нас не приходится... Вы всегда пользовались нашей
поддержкой... уважением!
- Уважением! - рассмеялся Вокульский. - Неужели вы думаете, князь, я не
понимал, чего стоило это уважение и какое место было мне отведено среди
вас?.. Пан Шастальский, пан Нивинский и... даже пан Старский, всю жизнь
бездельничавший и неизвестно откуда бравший деньги, - все они пользовались у
вас во сто крат большим уважением, чем я. Да что я говорю! Любой проходимец,
будь он только иностранцем, без труда проникал в ваши гостиные, а мне
пришлось брать их приступом, пуская в ход... да хотя бы те же пятнадцать
процентов от вверенных мне капиталов!.. Вот кто пользовался вашим уважением
и несравненно большими привилегиями, чем я... В то время как каждый из
перечисленных господ в подметки не годится моему швейцару, потому что тот
занимается делом и по крайней мере не разлагает общество...
- Пан Вокульский, вы к нам несправедливы... Я понимаю, что вы имеете в
виду, и стыжусь, честное слово... Но мы не отвечаем за проступки отдельных
личностей...
- Нет, все вы отвечаете, потому что личности эти росли среди вас, а то,
что вы, князь, называете проступком, является лишь плодом ваших воззрений,
вашего неуважения ко всякому труду и ко всяким обязанностям...
- В вас говорит обида, - запротестовал князь и собрался уходить. -
Обида понятная, но, пожалуй, неправильно адресованная... Прощайте. Итак, вы
отдаете нас на съедение иудеям?
- Надеюсь, вы с ними сговоритесь легче, чем с нами, - насмешливо
ответил Вокульский.
У князя на глазах показались слезы.
- Я думал, - взволнованно произнес он, - вы послужите золотым мостом
между нами и теми, что... все дальше отходят от нас.
- Я готов был служить мостом, но его подпилили, и он рухнул... -
ответил Вокульский, кланяясь.
- Значит, мы снова возвращаемся в окопы святой троицы?..
- Это еще не окопы, а пока лишь торговое соглашение с евреями...
- И это говорите вы? - спросил князь, бледнея. - В таком случае, я... в
этом Обществе не останусь... О, наша несчастная отчизна!
Он кивнул Вокульскому и ушел.
Наконец состоялось заседание, решившее судьбу Общества по торговле с
Россией.
Прежде всего правление, организованное Вокульским, представило отчет за
истекший год. Оказалось, что оборот раз в пятнадцать превышал капитал,
принесший не пятнадцать, а восемнадцать процентов прибыли. Члены Общества
были растроганы этим сообщением и, по предложению князя, поднялись с мест,
выражая свою благодарность правлению и отсутствующему Вокульскому.
Потом встал поверенный Вокульского и заявил, что его клиент по
состоянию здоровья устраняется от участия не только в правлении, но и в
Обществе. Все давно были подготовлены к этому известию, тем не менее оно
произвело угнетающее впечатление.
Воспользовавшись паузой, князь попросил слова и уведомил собравшихся,
что вследствие ухода Вокульского он также выбывает из Общества. Сообщив это,
он немедля покинул зал заседания, а уходя, сказал одному из своих приятелей:
- Я никогда не обладал коммерческими способностями, а Вокульский -
единственный человек, которому я мог доверить честь своего имени. Раз его
нет, так и мне здесь нечего делать.
- А дивиденды?.. - тихо спросил приятель.
Князь взглянул на него свысока.
- То, что мною сделано, я делал не ради дивидендов, а ради нашей
несчастной отчизны. Я хотел влить в нашу среду немного свежей крови и свежих
воззрений; однако, должен признаться, я проиграл, и отнюдь не по вине
Вокульского... Бедная наша отчизна!
Уход князя, при всей его неожиданности, не произвел особенного
впечатления, ибо присутствующие уже были предупреждены, что так или иначе, а
Общество не распадется.
Затем выступил один из юристов и дрожащим голосом произнес весьма
прочуственную речь, в коей возвестил, что с уходом Вокульского Общество
теряет не только руководителя, но и пять шестых капитала. "Можно было
ожидать, что оно рухнет, засыпав обломками всю страну, тысячи служащих,
сотни семейств..." Тут оратор остановился, рассчитывая на ошеломляющий
эффект. Но собравшиеся приняли его слова с полным равнодушием, заранее зная,
что последует дальше.
Юрист заговорил снова, призывая присутствующих не падать духом, "ибо
нашелся доблестный гражданин, человек с коммерческим опытом и даже друг и
компаньон Вокульского, который готов поддержать пошатнувшееся Общество, как
Атлас поддержал небо. Сей муж, жаждущий утереть слезы тысячам людей, спасти
от разорения отчизну и повести нашу торговлю по новым путям..."
При этих словах все головы повернулись к тому месту, где сидел потный и
красный Шлангбаум.
- Сей муж, - вскричал юрист, - это...
- Мой сын Генричек... - откликнулся из угла чей-то голос.
Такого эффекта никто не ожидал, и зал разразился хохотом. Тем не менее
члены правления притворились, будто они приятно изумлены, и обратились к
собранию с вопросом: угодно ли ему принять пана Шлангбаума в качестве
компаньона и руководителя? И, получив единодушное согласие, пригласили
нового руководителя на председательское место.
Тут опять произошло небольшое замешательство: немедленно потребовал
слова Шлангбаум-отец и, произнеся несколько похвал в адрес сына и членов
правления, заявил, что Общество впредь не может гарантировать более десяти
процентов годового дохода.
Поднялся шум, выступило человек пятнадцать, и после весьма оживленных
прений было вынесено постановление о приеме новых членов, рекомендованных
паном Шлангбаумом, а также о передаче руководства делами Общества тому же
пану Шлангбауму.
Последним эпизодом явилась речь доктора Шумана, который, получив
приглашение вступить в члены правления, не только отказался от столь
почетного поста, но даже позволил себе язвительно подшутить над объединением
аристократов с евреями.
- Это нечто вроде внебрачной связи, - сказал он. - Но, поскольку иногда
от такого сожительства рождаются гениальные дети, будем надеяться, что и
наше объединение даст какие-нибудь редкостные плоды...
Члены правления забеспокоились, кое-кто из собравшихся возмутился, но
большинство наградило оратора шумными аплодисментами.
Вокульский знал о ходе заседания во всех подробностях; с неделю еще он
не мог отделаться от посетителей и писем, подписанных и анонимных.
Благодаря этим обстоятельствам он испытал новое, странное состояние
духа. Словно оборвались все нити, связывавшие его с людьми, и они стали ему
безразличны и безразлично стало все, что их интересует. Он чувствовал себя
актером, который, окончив свою роль и сойдя со сцены, где минуту назад
смеялся, сердился и плакал, теперь сидит среди зрителей и смотрит на игру
своих товарищей, как на ребяческую забаву.
"Чего они мечутся?.. Как это глупо..." - думал он. Ему казалось, будто
он смотрит на мир откуда-то извне, и дела человеческие представлялись ему с
какой-то новой, неожиданной стороны.
В первые дни ему не давали покоя компаньоны, служащие и клиенты
Общества, недовольные правлением Шлангбаума, а может быть, и опасавшиеся за
собственную судьбу. Они уговаривали его вернуться и занять оставленный пост,
пока еще не поздно и пока договор с Шлангбаумом не подписан.
При этом многие рисовали свое положение в самых мрачных красках, иные
плакали, и Вокульский на минуту жалел их. Но вместе с тем он обнаружил в
себе такую черствость и равнодушие к людскому горю, что сам удивился.
"Что-то умерло во мне..." - думал он, наотрез отказывая просителям.
Потом хлынула новая волна посетителей; эти приходили якобы
поблагодарить за оказанные им услуги, а в действительности желали
удовлетворить свое любопытство и посмотреть, как выглядит этот некогда
сильный человек, о котором теперь шла молва, будто он совсем опустился.
Эти не упрашивали Вокульского вернуться в Общество, ограничиваясь
похвалами его прошлой деятельности и уверениями, что не скоро найдется
деятель подобного масштаба.
Третья волна гостей навещала его и вовсе не известно зачем. Они даже не
расточали ему комплиментов, а все чаще упоминали об энергии и способностях
Шлангбаума.
Среди множества посетителей только возчик Высоцкий вел себя иначе. Он
пришел проститься со своим прежним работодателем, хотел было что-то сказать,
но вдруг расплакался, поцеловал ему обе руки и выбежал вон.
Примерно то же повторялось и в письмах от знакомых и незнакомых лиц.
Одни заклинали его не отстраняться от дел, ибо уход его явится бедствием для
страны; другие расхваливали его прошлую деятельность или выражали сожаление
по поводу его ухода; третьи советовали ему объединиться с Шлангбаумом как с
человеком способным и полезным Обществу. Зато в анонимных письмах его
поносили самым бесцеремонным образом, упрекая в том, что в прошлом году он
погубил отечественную промышленность, ввозя заграничные ткани, а сейчас
губит торговлю, продавая ее евреям. Указывали даже полученную им сумму.
Вокульский размышлял обо всем этом совершенно спокойно. Ему казалось,
что он покойник, взирающий на собственные похороны; он видел людей, которые
его хвалили, сожалели о нем или злословили; видел того, кто занял его место
и к кому уже обращались общие симпатии, и, наконец, понял, что он уже забыт
и никому не нужен. Так камень, брошенный в воду, на минуту возмущает ее
покой; потом поднятая им рябь становится все меньше, меньше... пока не
уляжется совсем. И снова над местом его падения образуется зеркальная гладь,
которую могут всколыхнуть новые волны, но уже поднятые в других местах
кем-то другим.
Он вспомнил совет Шумана - найти себе какую-нибудь цель в жизни. Совет
хороший, но... как исполнить его, если он не испытывает никаких желаний,
если у него нет ни сил, ни охоты?.. Он словно высохший лист, готовый лететь
туда, куда его понесет ветер.
"Когда-то мне казалось, что я испытывал подобное состояние, - думал он,
- но теперь вижу, что понятия о нем не имел..."
Однажды он услышал громкие пререкания в передней. Выглянув, он увидел
Венгелека, которого лакей не хотел впускать.
- Ах, это ты? - сказал Вокульский. - Входи же... Что у вас слышно?
Венгелек сначала тревожно приглядывался к нему, потом понемногу
повеселел и приободрился.
- Говорили про вас, будто вы уж на ладан дышите, - начал он, улыбаясь,
- а я вижу, что все это враки. Похудеть-то вы похудели, но на тот свет вам
еще рано...
- Что же слышно? - повторил Вокульский.
Венгелек пространно рассказал, что уже обзавелся домом, куда лучше
того, который сгорел, и что от заказчиков просто отбоя нет. Он и в Варшаву
приехал материал закупить да нанять двух работников.
- Впору фабрику закладывать, ваша милость, - похвалился он под конец.
Вокульский молча слушал и вдруг спросил:
- А с женою ты счастливо живешь?
По лицу Венгелека скользнула тень.
- Женщина она хорошая, только... Ну, да перед вами, как перед господом
богом... Не то уже теперь между нами... Правду говорят: чего глаза не видят,
то и сердце не томит, а как увидят...
Он утер рукавом слезы.
- Да что случилось? - удивился Вокульский.
- Ничего. Знал ведь, кого беру, но беспокоиться не беспокоился: женщина
она хорошая, смирная, работящая и ко мне привязалась, как собачонка... Ну, а
что с того... Был я спокоен, пока не увидел ее соблазнителя или как там...
- Где?..
- Да в Заславе же, ваша милость. Раз в воскресенье пошли мы с Марысей к
замку; хотел я показать ей ручей, где кузнец погиб, и камень, на котором
ваша милость велела надпись вырезать. Вдруг вижу - коляска барона Дальского,
что женились на внучке покойной барыни из Заслава... Хорошая была барыня,
царствие ей небесное...
- Ты знаешь барона?
- А как же? Ведь барон теперь управляет имениями покойницы, чего-то там
никак не уладят. А я уже при нем оклеивал комнаты и чинил рамы. Знаю его...
Старательный барин и щедрый...
- Что же дальше?
- Стоим, значит, мы с Марысей около замка и смотрим на ручей, а тут
откуда ни возьмись лезут на развалины
...Закладка в соц.сетях
