Жанр: Драма
Кукла
...й.
При виде Вонсовской Вокульский неожиданно для себя обрадовался и
умилился; он бросился к ней и горячо поцеловал у нее руку.
- В сущности, не следовало бы даже разговаривать с вами, - сказала она,
отдергивая руку.
- Так зачем же вы позвали меня? - с удивлением спросил Вокульский. Его
словно окатили холодной водой.
- Садитесь.
Вокульский молча сел. Вонсовская продолжала шагать по гостиной.
- Отлично вы себя ведете, нечего сказать, - с негодованием заговорила
она после минутной паузы. - По вашей милости светскую женщину затравили
сплетнями, отец ее заболел, вся родня в расстройстве... Между тем вы сидите
месяцами взаперти, подводите десятки людей, которые безгранично верили вам,
и теперь даже наш славный князь называет все ваши чудачества "иллюстрацией к
поведению женщин"... Поздравляю... И добро бы так поступал какой-нибудь
студентик...
Она запнулась... Вокульский страшно переменился в лице.
- Ах, надеюсь, вы не упадете в обморок? - испугалась она. - Выпейте
воды или лучше вина...
- Благодарю вас, - ответил он. Лицо его уже приняло обычное выражение.
- Вы видите, я в самом деле нездоров.
Вонсовская пристально посмотрела на него.
- Да, - заметила она, - вы исхудали, но борода вам идет... Не брейте
ее, так вы стали интересным мужчиной...
Вокульский покраснел, как мальчишка. Он слушал Вонсовскую и удивлялся,
чуствуя, что робеет и чуть ли не конфузится перед ней.
"Что со мной происходит?" - подумал он.
- Во всяком случае, вам следует уехать за город, - продолжала она. -
Где это слыхано - сидеть в Варшаве в начале августа!.. Хватит, сударь мой...
Послезавтра я увезу вас к себе в деревню, иначе тень покойной председательши
не даст мне покоя... И с нынешнего же дня извольте приходить ко мне обедать
и ужинать; после обеда мы поедем на прогулку, а послезавтра... прощай,
Варшава!.. Довольно!..
Вокульский, ошеломленный этим натиском, не нашелся, что ответить. Он не
знал, куда девать руки, и чуствовал, что лицо его горит как в огне.
Вонсовская позвонила. Вошел лакей.
- Принеси вина, - распорядилась она. - Знаешь, того венгерского...
Прошу вас, пан Вокульский, курите.
Вокульский взял папиросу, молясь в душе, чтобы ему удалось совладать со
своими дрожащими пальцами. Лакей принес вино и две рюмки. Вонсовская налила
обе.
- Пейте, - сказала она.
Вокульский выпил залпом.
- Вот и прекрасно! За ваше здоровье... - прибавила она и подняла рюмку.
- А теперь вы должны выпить за мое здоровье...
Вокульский осушил вторую рюмку.
- А теперь вы выпьете за исполнение моих замыслов... Пожалуйста,
пожалуйста... только сразу.
- Простите, сударыня, - запротестовал он, - я не хочу опьянеть.
- Значит, вы не желаете исполнения моих замыслов?
- Почему же, только сначала я должен узнать их.
- Вот вы как?.. - протянула Вонсовская. - Это новость... Хорошо, можете
не пить.
Она отвернулась к окну, постукивая ножкой об пол. Вокульский задумался.
Молчание длилось несколько минут; наконец его прервала хозяйка:
- Вы слышали, что сделал барон? Как это вам нравится?
- Отлично сделал, - ответил Вокульский совершенно спокойным голосом.
Вонсовская вскочила с кресла.
- Что?.. - крикнула она. - Вы защищаете человека, который покрыл
женщину позором?.. Грубого эгоиста, который ради мести не побрезговал самыми
гнусными средствами?..
- Что же он такое сделал?..
- Ах, так вы ничего не знаете?! Вообразите, он потребовал развода и,
чтобы придать скандалу еще большую огласку, стрелялся со Старским.
- Действительно, - сказал Вокульский, подумав. - Он ведь мог без лишних
разговоров просто пустить себе пулю в лоб, предварительно завещав жене все
свое состояние.
Вонсовская вспыхнула от негодования.
- Несомненно, так бы и поступил всякий мужчина, наделенный хоть каплей
благородства и чести. Он предпочел бы убить себя, чем тащить к позорному
столбу бедную женщину, слабое создание, которому так легко мстить, имея за
плечами богатство, высокое положение и общественные предрассудки. Но от вас
я этого не ожидала... Ха-ха-ха!.. Вот он - этот новый человек, этот герой,
который молча страдает!.. О, все вы одинаковы!
- Простите... но в чем вы, собственно, упрекаете барона?
В глазах Вонсовской вспыхнули молнии.
- Любил барон Эвелину или нет? - спросила она.
- С ума сходил по ней.
- Вот и неправда. Он притворялся, что любит, лгал, что обожает... А при
первом же случае доказал, что относится к ней даже не как к равному себе
человеку, а как к рабыне, которой можно в наказание за минутную слабость
накинуть на шею веревку, потащить на площадь и осрамить перед всеми. Эх вы,
властелины мира, лицемеры! Пока вас ослепляет животный инстинкт, вы ползаете
у наших ног, готовы на подлости, лжете. "О моя любимая, обожаемая... за тебя
и жизнь отдам..." А стоит бедной жертве поверить вашим лживым клятвам, вы
мигом охладеваете; если же она, не дай бог, поддастся естественной
человеческой слабости, вы топчете ее ногами... Ах, как это возмутительно,
как низко! Да скажите же что-нибудь!
- Верно ли, что у баронессы был со Старским роман?
- Ну... уж сразу и роман! Она с ним флиртовала, он был ее... предметом,
что ли...
- Предметом? Вот оно что! Итак, если она питала пристрастие к
Старскому, зачем вышла за барона?
- Да потому, что он ее на коленях молил... грозился покончить
самоубийством...
- Простите, пожалуйста... Разве он молил ее только о том, чтобы она
соблаговолила принять его имя и состояние? Может быть, также и о том, чтобы
она не питала пристрастия к другим мужчинам?
- А вы, мужчины?.. Что вы себе позволяете до свадьбы и после свадьбы?..
Значит, и женщина...
- Видите ли, сударыня, нам с детства внушают, что мы грубые животные, и
единственное, что может очеловечить нас, это любовь к женщине, которая своим
благородством, чистотою и верностью удерживает мир от полного озверения. Ну,
мы и верим в это благородство, чистоту и так далее, боготворим ее,
преклоняемся перед ней...
- И правильно делаете, потому что сами вы куда хуже женщин.
- Мы признаем это и на тысячи ладов твердим, что, хотя мужчина и
создает цивилизацию, - только женщина может ее одухотворить и придать ей
возвышенный характер... Но если женщины примутся подражать нам в смысле
животных проявлений натуры, то чем же они будут нас превосходить? А главное
- за что нам боготворить их?
- За любовь.
- Не спорю, прекрасная вещь. Но если пан Старский получает любовь
только за прекрасные глаза и усики, то с какой стати кто-то другой должен
платить за нее своим именем, состоянием и свободой?
- Я перестаю понимать вас, - сказала Вонсовская. - Признаете вы, что
женщина равна мужчине, или нет?
- В конечном счете - равна, в частностях - нет. По уму и
трудоспособности средняя женщина стоит ниже мужчины, а нравственностью и
чуствами якобы настолько его превосходит, что это уравновешивает создавшееся
неравенство. По крайней мере так нам постоянно твердят, мы в это верим и,
несмотря на множество проявлений женской неполноценности, ставим их выше
себя... Но поскольку баронесса попрала достоинства своего пола, - а что это
так, мы все можем засвидетельствовать, - нечего удивляться, что она лишилась
и своих привилегий. Муж порвал с нею, как с нечестным компаньоном.
- Да ведь барон - немощный старец!
- Зачем же она вышла за него, зачем слушала его любовные признания?
- Так вы не понимаете, что иногда женщина бывает вынуждена продаться? -
спросила Вонсовская, меняясь в лице.
- Понимаю, сударыня, потому что... и я когда-то продался, только не
ради богатства, а из крайней нужды.
- И что же?
- Прежде всего, жена не обольщалась насчет моей невинности, а я не
клялся ей в любви. Мужем я был прескверным, но раз уж продался, то считал
своим долгом быть добросовестнейшим приказчиком и преданнейшим слугой. Я
ходил с нею в костелы, концерты и театры, развлекал ее гостей и фактически
утроил доходы с ее магазина.
- И у вас не было любовниц?
- Нет, сударыня. Я так горько переживал свое рабство, что просто не
смел смотреть на других женщин. Итак, согласитесь, что я имею право строго
осудить баронессу, которая, продаваясь, знала, что у нее покупают... не
рабочую силу.
- Какая гадость! - прошептала Вонсовская, глядя в землю.
- Да, сударыня. Торговать живым товаром чрезвычайно гадко, а еще гаже
торговать самим собой. Но верх бесстыдства - заключая подобную сделку,
стараться смошенничать. В таких случаях, если поймают с поличным,
последствия всегда неприятны для того, кто попадается.
Оба некоторое время молчали. Вонсовская нервничала, Вокульский был
мрачен.
- Нет!.. - вдруг воскликнула она. - Я добьюсь-таки от вас последнего
слова!
- Насчет чего?
- Насчет разных вопросов, на которые вы дадите мне простой и ясный
ответ.
- Что это, экзамен?
- Вроде того.
- Я вас слушаю.
По-видимому, она не решалась начать; наконец пересилила себя и
спросила:
- Итак, вы настаиваете на том, что барон имел право бросить и опозорить
женщину?
- Которая обманула его? Да, имел.
- Что вы называете обманом?
- То, что она принимала преклонение барона, несмотря на то что Старский
был ее предметом, как вы выражаетесь.
Вонсовская закусила губку.
- А у барона не было подобных предметов?
- Наверное, были всякий раз, когда подвертывался случай и приходила
охота, - ответил Вокульский. - Но барон не разыгрывал невинности, не называл
себя образцом нравственной чистоты и не претендовал по этому поводу на
всеобщее уважение... Если бы барон покорил чье-нибудь сердце, уверяя, что
никогда не имел любовниц, а в действительности имел их, он тоже был бы
обманщиком. Правда, кажется, не это беспокоило его невесту.
Вонсовская усмехнулась.
- Вы просто великолепны... Какая же женщина станет уверять вас, что у
нее не было любовников?
- Ах, значит, и у вас были?
- Милостивый государь! - вспыхнула вдова, срываясь с места. Однако тут
же сдержалась и холодно произнесла: - Я попрошу вас несколько осмотрительнее
выбирать свои аргументы.
- Почему же? Ведь у нас с вами равные права, а я ничуть не обижусь,
если вы спросите, сколько у меня было любовниц.
- И не подумаю любопытствовать.
Она принялась ходить по гостиной. Вокульский кипел от гнева, но держал
себя в руках.
- Да, признаюсь, - снова заговорила она, - что я не свободна от
предрассудков. Но ведь я только женщина, у меня даже мозг легче, как
утверждают ваши антропологи; вдобавок надо мной довлеет положение в свете,
дурные привычки и многое другое. Однако, если бы я была рассудительным
мужчиной, как вы, и верила в прогресс, как вы, я бы сумела освободиться от
этих наносных влияний и по крайней мере признать, что рано или поздно
женщины должны быть уравнены с мужчинами.
- То есть в смысле вышеупомянутых пристрастий?
- То есть... то есть... - передразнила она. - Об этом-то я и говорю...
- О... зачем же дожидаться сомнительных результатов прогресса? И сейчас
уже многие женщины в этом смысле сравнялись с мужчинами. Они образуют весьма
влиятельную организацию и именуются кокотками... Но странное дело: пользуясь
успехом у мужчин, дамы эти отнюдь не могут похвалиться расположением
женщин...
- С вами невозможно разговаривать, пан Вокульский, - пыталась урезонить
его вдовушка.
- Невозможно разговаривать насчет равноправия женщин?
У Вонсовской загорелись глаза и кровь прилила к лицу. Она бросилась в
кресло и, стукнув рукой по столу, крикнула:
- Хорошо же! Не испугаюсь я вашего цинизма и буду разговаривать даже о
кокотках... Знайте же, только самые низкие люди способны сравнивать дам,
которые продаются за деньги, с порядочными и благородными женщинами, которые
отдаются из любви...
- Продолжая разыгрывать невинность?
- Пусть даже так...
- И, обманывая одного за другим простаков, которые в нее верят...
- А что им сделается от такого обмана? - спросила она, дерзко глядя ему
в глаза.
Вокульский стиснул зубы, но овладел собою и спокойно продолжал:
- Как вы полагаете, сударыня, что сказали бы мои компаньоны, если б
капитал мой составлял не шестьсот тысяч рублей, как они считали, а всего
шесть тысяч, и я, зная об этих слухах, не опровергал бы их?.. Ведь разница
всего только в двух нулях...
- Денежные вопросы тут ни при чем, - перебила его Вонсовская.
- Отлично. Что сказали бы вы обо мне сами, сударыня, если б я,
допустим, назывался не Вокульский, а Волькуский и с помощью такой
незначительной перестановки букв завоевал бы симпатию покойной
председательши, втерся к ней в дом и там имел честь познакомиться с вами?..
Как вы назвали бы подобный способ завязывать знакомства и приобретать
расположение людей?
На подвижном лице Вонсовской отразилось отвращение.
- Но что же тут общего с историей барона и его жены?
- Общее то, - отвечал Вокульский, - что нельзя присваивать себе чужие
звания. В конце концов кокотка может быть существом полезным, и никто не
вправе ее попрекать выбранной профессией; но кокотка, прикрывающаяся маской
так называемой непорочности, - обманщица. А за это можно упрекать.
- Какая гадость! - вскипела Вонсовская. - Но пусть... Скажите мне
все-таки, что теряет общество от подобной мистификации?
У Вокульского зашумело в ушах.
- Иногда даже выигрывает. Например, когда какой-нибудь доверчивый
простачок поддается безумию, именуемому идеальной любовью, бросается
навстречу самым страшным опасностям и добывает состояние, чтобы сложить его
к ногам своего идеала. Но иногда и теряет, когда, например, такой безумец,
разоблачив мистификацию, сломлен настолько, что становится ни к чему не
способным... или... не распорядившись капиталом, бросается... то есть
стреляется с паном Старским, который ему попадает в ребра... Итак, сударыня,
потери общества: одно разбитое счастье, один свихнувшийся ум, а может быть,
и человек, который мог что-нибудь совершить...
- Этот человек сам виноват...
- Вы правы: был бы виноват, если бы не спохватился и не поступил, как
барон, то есть не покончил со своим постыдным ослеплением...
- Короче говоря, мужчины не откажутся добровольно от своих варварских
привилегий?
- То есть не признают женской привилегии на притворство.
- Но отвергать соглашение - значит начинать войну, - запальчиво заявила
вдова.
- Войну? - смеясь, повторил Вокульский.
- Да, войну, и победит в ней тот, кто окажется сильнее... А кто из нас
сильнее, мы еще увидим! - вскричала она, потрясая кулачком.
В эту минуту произошло нечто неожиданное. Вокульский схватил обе руки
Вонсовской и сжал их тремя пальцами своей руки.
- Что это такое? - спросила она, бледнея.
- Померяемся силами.
- Ну... довольно шутить...
- Нет, сударыня, я не шучу... Я только скромно доказываю, что с вами,
представительницей воинствующей стороны, я могу сделать все, что мне угодно.
Верно или нет?
- Пустите меня! - крикнула она, вырываясь. - Я позову слуг...
Вокульский выпустил ее руки.
- Ах, значит, дамы будут с нами воевать, прибегая к помощи слуг?
Интересно, какой платы потребуют эти союзники и позволят ли вам нарушать
обязательства?
Вонсовская пристально посмотрела на него - сначала с некоторым
беспокойством, затем с негодованием и, наконец, пожала плечами.
- Знаете, что мне пришло в голову?
- Что я сошел с ума?
- Приблизительно так.
- В обществе столь очаровательной женщины и за таким спором это было бы
совершенно естественно.
- Ах, какой пошлый комплимент! - поморщилась она. - Во всяком случае,
должна признать, что вы мне почти понравились... Почти. Но вы не выдержали
роли, отпустили меня, и я разочаровалась...
- О, меня хватило бы на то, чтобы не выпустить вас.
- А меня хватило бы на то, чтобы позвать слуг...
- А я, вы уж простите, сударыня, заткнул бы вам рот...
- Что?.. что?..
- То, что вы слышали.
Вонсовская опять изумилась.
- Знаете, - сказала она, по-наполеоновски скрестив руки, - вы либо
очень оригинальны, либо... очень плохо воспитаны.
- Я совсем не воспитан.
- Значит, действительно оригинальны, - тихо произнесла она. - Жаль, что
Белла не узнала вас с этой стороны...
Вокульский остолбенел. Не потому, что услышал это имя, а потому, что
почуствовал в себе разительную перемену. Панна Изабелла была ему совершенно
безразлична, зато его весьма занимала пани Вонсовская.
- Следовало сразу выложить ей свои теории, как мне, - продолжала вдова,
- и между вами не произошло бы никакого недоразумения.
- Недоразумения? - переспросил Вокульский, широко раскрывая глаза.
- Ну да; насколько я знаю, она готова простить вас.
- Простить?..
- Я вижу, вы еще не совсем... оправились, - заметила она небрежным
тоном, - если сами не чуствуете, как безобразно вы поступили... По сравнению
с вашими эксцентричными выходками даже барон кажется человеком изысканным.
Вокульский так искренне расхохотался, что его самого это озадачило.
- Вы смеетесь? - заговорила снова Вонсовская. - Я не сержусь, так как
понимаю, что означает подобный смех... Высшую степень страдания...
- Клянусь, вот уже два месяца я не чуствовал себя так свободно... Боже
мой... пожалуй, даже два года! Мне кажется, все это время мой мозг омрачало
какое-то страшное наваждение, а сию минуту оно рассеялось... Только теперь я
почуствовал, что спасен, и спасен благодаря вам.
Голос его дрожал. Он взял обе ее руки и поцеловал их почти страстно.
Вонсовской показалось, что в глазах его блеснули слезы.
- Спасен... и свободен! - повторял он.
- Послушайте, - холодно произнесла Вонсовская, отнимая руки. - Я знаю
все, что произошло между вами... Вы поступили недостойно, подслушав
разговор, который известен мне во всех подробностях, как и многое другое...
Это был самый обыкновенный флирт...
- Ах, значит это называется флиртом! - перебил он. - Когда женщина
уподобляется буфетной салфетке, которою всякий может вытирать себе пальцы и
губы... так это называется флиртом? Прекрасно!
- Замолчите! - крикнула она. - Я не спорю, Белла поступила нехорошо,
но... судите сами о своем поведении, когда я скажу, что она вас...
- Любит, не так ли? - подхватил Вокульский, поглаживая бороду.
- О, любит... Пока что просто жалеет... Я не хочу вдаваться в
подробности, скажу лишь, что за эти два месяца я почти ежедневно встречалась
с нею... что все время она только и говорила о вас и что излюбленное место
ее прогулок - заславский замок... Как часто сидела она на том большом камне
с надписью, как часто видела я на глазах ее слезы... А однажды она горько
разрыдалась, повторяя вырезанные на камне строки:
Везде, всегда с тобой я буду вместе,
Ведь там оставил я души частицу.
Что же вы скажете?
- Что я скажу? - повторил Вокульский. - Клянусь, единственное, чего я
хотел бы в эту минуту, - чтобы не сохранилось ни малейшего следа от моего
знакомства с панной Ленцкой. И прежде всего - чтобы исчез злополучный
камень, который приводит ее в такое умиление...
- Будь это правда, я получила бы прекрасное доказательство мужского
постоянства...
- Нет, вы получили бы доказательство чудесного исцеления, -
взволнованно сказал он. - Боже мой... мне кажется, что кто-то
замагнетизировал меня на несколько лет, что два месяца назад меня
неосторожно и неумело разбудили, и только сегодня наконец я действительно
пришел в себя.
- Вы говорите серьезно?
- Разве вы не видите, как я счастлив? Я обрел самого себя, я снова
принадлежу себе... Поверьте мне, это чудо, которого я совершенно не понимаю;
я могу сравнить себя сейчас только с человеком, который очнулся от
летаргического сна, уже лежа в гробу.
- Чему же вы это приписываете? - спросила она, потупив глаза.
- В первую очередь вам... И еще тому, что я наконец решился ясно
высказать перед кем-то мысли, которые уже давно созрели во мне, только
смелости не хватало в этом признаться. Панна Изабелла - женщина иной, чуждой
мне породы, и только какое-то помрачение ума могло приковать меня к ней.
- И что же вы сделаете после столь интересного открытия?
- Не знаю.
- Может быть, вы уже встретили женщину своей породы?
- Может быть.
- Это, наверное, та... пани Ста... Ста...
- Ставская? Нет. Скорее вы.
Вонсовская поднялась с надменным видом.
- Понимаю, - сказал Вокульский. - Мне следует уйти?
- Как считаете нужным.
- И мы не поедем вместе в деревню?
- О, это уж наверное... Впрочем... я не запрещаю вам приехать туда... У
меня, вероятно, будет Белла...
- В таком случае, я не приеду.
- Я не говорю, что она обязательно будет.
- И я застану вас одну?
- Возможно.
- И мы будем беседовать, как сегодня?.. И ездить верхом, как тогда?..
- И между нами действительно начнется война.
- Предупреждаю, я ее выиграю.
- В самом деле? И, может быть, сделаете меня своей рабыней?
- Да. Сначала я докажу вам, что умею властвовать, а потом на коленях
вымолю у вас позволения стать вашим рабом...
Вонсовская повернулась и вышла. В дверях она на минутку остановилась и,
слегка кивнув, бросила:
- До свидания... в деревне!..
Вокульский ушел от нее словно пьяный. Уже шагая по улице, он
пробормотал:
- Ну конечно, я одурел.
Обернувшись, он заметил, что Вонсовская смотрит ему вслед из-за
занавески.
"Черт побери! - подумал он. - Не попался ли я снова в историю?"
По дороге домой Вокульский все время раздумывал о происшедшей в нем
перемене.
Он словно выкарабкался на свет из бездны, где царили мрак и безумие.
Кровь быстрее струилась в его жилах, он глубже дышал, мысли текли с
необычайной свободой, он ощущал во всем теле какую-то бодрость, а в сердце
невыразимый покой.
Его уже не раздражала сумятица улицы, радовал вид толпы. Небо как будто
посинело, дома посветлели, и даже пыль, пронизанная солнечным светом, была
прекрасна.
Но всего приятнее было глядеть на молодых женщин, на их гибкие
движения, улыбающиеся губы и манящие глаза. Две или три посмотрели ему прямо
в лицо, ласково и кокетливо. У Вокульского заколотилось сердце, и словно
горячий ток пробежал с головы до ног.
"Прелестны..." - подумал он.
Но тут же вспомнил Вонсовскую и должен был признать, что она красивее
всех этих прелестных женщин, а главное - соблазнительнее. Как сложена, какая
чудесная линия ноги, а цвет лица, а глаза - бархатистые и искрящиеся, как
бриллианты... Он готов был поклясться, что ощущает запах ее кожи, слышит ее
нервный смешок, и в голове у него зашумело при одной мысли о прикосновении к
ней.
- Вот, должно быть, бешеный темперамент... - прошептал он. - Искусал бы
ее...
Образ Вонсовской неотступно преследовал его и дразнил, и вдруг он
подумал - не пойти ли к ней опять сегодня вечером?
"Ведь она приглашала меня обедать и ужинать, - убеждал он себя,
чуствуя, как в нем закипает кровь. - Выгонит? А к чему бы ей было
кокетничать? Что я не противен ей, знаю давно; во мне же она возбуждает
желание, а это, ей-богу, многого стоит..."
Мимо него прошла какая-то шатенка с глазами, как фиалки, и детским
личиком, и Вокульский с изумлением заметил, что она ему тоже нравится.
В нескольких шагах от своего дома он услышал окрик:
- Эй! Эй! Стах!
Вокульский оглянулся и увидел под навесом кафе доктора Шумана. Бросив
недоеденное мороженое, он швырнул на столик серебряную монету и подбежал к
Вокульскому.
- Я к тебе, - сказал Шуман, взяв его под руку. - Знаешь, давно уже ты
не выглядел таким молодцом. Бьюсь об заклад, ты еще вернешься в Общество и
разгонишь этих паршивцев... Ну и лицо!.. Ну и взгляд!.. Наконец-то я узнаю
прежнего Стаха!
Они вошли в подъезд, поднялись по лестнице и постучали в квартиру
Вокульского.
- А я было испугался, что мне угрожает новая болезнь... - рассмеялся
Вокульский. - Хочешь сигару?
- Какая болезнь?
- Представь себе, вот уже час, как на меня неотразимо действуют
женщины... Мне просто страшно...
Шуман расхохотался во все горло.
- Вот чудак!.. Вместо того чтобы устроить обед по случаю такой радости,
он боится... А что ж, по-твоему, ты был здоров, когда с ума сходил по одной
женщине? Ты здоров сейчас, когда тебе нравятся все, и теперь первым делом
тебе надо добиваться взаимности той, которая влечет тебя больше других.
- Легко сказать! А если это великосветская дама?
- Тем лучше... тем лучше... Великосветские дамы куда аппетитнее
горничных. Женственность очень выигрывает от интеллигентности, а главное -
от неприступного вида. Какие величавые позы ты увидишь, какие услышишь
возвышенные речи... Ах, поверь мне, это в три раза интереснее.
По лицу Вокульского скользнула тень.
- Ого-го! - воскликнул Шуман. - Вот я уже вижу за тобою длинное ухо
того святого, на котором Иисус въехал в Иерусалим. Ну, чего тебя
передернуло? Обязательно ухаживай за великосветскими дамами, плебеи
возбуждают их любопытство.
В передней раздался звонок, и вошел Охоцкий. Взглянув на
разгорячившегося доктора, он спросил:
- Я вам не помешал?
- Нет, - ответил Шуман, - вы можете даже помочь. Я как раз советую
Стаху лечиться новым романом, только... не идеальным. Хватит с него
идеалов...
- А знаете, этот урок и я охотно послушаю, - сказал Охоцкий, закуривая
предложенную сигару.
- Вздор! - проворчал Вокульский.
- Ничуть не вздор, - упирался Шуман. - Человек с твоим состоянием может
быть совершенно счастлив, ибо для разумного счастья требуется: каждый день
есть новые блюда и надевать чистое белье, а каждый квартал переезжать на
новое место и менять любовниц.
- Женщин не хватит, - замети
...Закладка в соц.сетях
