Жанр: Драма
Кукла
...сть.
- Сударь! Так не разговаривают с человеком, стоящим на краю могилы.
Если я пришел, то лишь затем, чтобы доказать, что при всех моих заблуждениях
сердце у меня благородное.
- Зачем же вы тогда стоите на краю могилы?
- Чтобы спасти свою честь, которой вы хотите меня лишить.
- О!.. Оставьте при себе это бесценное сокровище, - ответил Вокульский
и вынул из стола роковые бумаги. - Речь идет об этих документах, не правда
ли?
- Вы еще спрашиваете? Вы издеваетесь над моим отчаянием!
- Послушайте, пан Марушевич, - сказал Вокульский, просматривая
документы, - я мог бы сейчас прочитать вам нотацию или просто помучить вас
неизвестностью. Но поскольку мы оба уже совершеннолетние, то...
Он разорвал бумаги на мелкие клочки и отдал их Марушевичу.
- Сохраните это себе на память.
Марушевич упал перед ним на колени.
- Сударь! - вскричал он. - Вы подарили мне жизнь! Моя благодарность...
- Не ломайтесь, - перебил его Вокульский. - За вашу жизнь я был
совершенно спокоен, так же как я совершенно уверен, что рано или поздно вы
угодите в тюрьму. Просто мне не хотелось сокращать вам этот путь.
- О, вы безжалостны! - ответил Марушевич, машинально стряхивая пыль с
колен. - Одно доброе слово, одно теплое рукопожатие могло бы повернуть меня
на новую стезю. Но вы на это неспособны...
- Ну, прощайте, пан Марушевич. Только не вздумайте когда-нибудь
подписаться моим именем, потому что тогда... понятно?
Марушевич ушел разобиженный.
"Это ради тебя, ради тебя, любимая, сегодня я избавил от тюрьмы
человека. Страшное дело - лишить кого-нибудь свободы, даже вора или
клеветника!" - размышлял Вокульский.
С минуту еще в нем происходила борьба. Он то упрекал себя, что не
воспользовался случаем избавить общество от негодяя, то задумывался - что
сталось бы с ним, если б его засадили в тюрьму, оторвали от панны Изабеллы
на долгие месяцы, может быть годы.
"Какой ужас - никогда более не видеть ее!.. и, наконец, кто знает, не в
милосердии ли высшая справедливость?.. Как я стал сентиментален!.."
Глава тринадцатая
Tempus fugit, aeternitas manet*
______________
* Время течет, вечность неизменна (лат.).
Хотя дело Марушевича было улажено с глазу на глаз, все же оно не
осталось в тайне. Вокульский рассказал о его посещении Жецкому и велел
вычеркнуть из книг мнимый долг барона, Марушевич же повинился барону,
прибавив, однако, что теперь уже не за что сердиться, раз долг списан со
счета, а он, Марушевич, намерен исправиться.
- Я чуствую, - говорил он, вздыхая, - что мог бы совершенно
перемениться, будь у меня хоть тысячи три в год... Подлый мир, где такие
люди, как я, зря пропадают!
- Ну, ну, полно, Марушевич, - успокаивал его барон. - Я тебя очень
люблю, но ведь всем известно, что ты прохвост.
- А в мое сердце вы заглянули? Знаете вы, какие в нем чувства? О, если
б существовал суд, умеющий читать в душе человека, еще не известно, кто из
нас был бы оправдан, я или те, кто судят меня?
В общем, и Жецкий, и барон, и князь, и два или три графа, узнавшие о
"новой проделке" Марушевича, - все признавали, что Вокульский поступил
великодушно, но не по-мужски.
- Поступок прекрасный, - говорил князь, - но... не в стиле Вокульского.
Мне казалось, он принадлежит к числу людей, которые представляют в обществе
силу, творящую добро и карающую мерзавцев. Любой ксендз мог поступить так,
как Вокульский с Марушевичем... Боюсь, он теряет свою энергию...
Энергии Вокульский не терял, но действительно изменился во многих
отношениях. Например, магазин он совсем забросил, даже мысль о нем внушала
ему отвращение, потому что звание галантерейного купца роняло его в глазах
панны Изабеллы. Зато с большим рвением занялся Обществом по торговле с
Россией, так как оно приносило огромные прибыли и тем самым увеличивало
состояние, которое он хотел сложить к ногам панны Изабеллы.
С той минуты, как он сделал предложение и получил согласие, его
охватило какое-то странное чувcтво размягченности и жалостливости. Ему
казалось, что он не только не способен кого-нибудь обидеть, но и сам не
сумел бы защитить себя, если, конечно, дело не касалось панны Изабеллы. Зато
он испытывал непреодолимую потребность делать людям добро. Не ограничившись
дарственной в пользу Жецкого, он дал Лисецкому и Клейну, своим бывшим
приказчикам, по четыре тысячи рублей - за ущерб, который нанес им, продав
магазин Шлангбауму. Он назначил также около двенадцати тысяч на награды
инкассаторам, швейцарам, посыльным и возчикам.
Венгелеку он не только справил пышную свадьбу, но и прибавил к сумме,
которую обещал новобрачным, еще несколько сот рублей. Как раз в эту пору у
возчика Высоцкого родилась дочь, и Вокульского пригласили в крестные, а
когда сметливый отец назвал новорожденную Изабеллой, Вокульский преподнес
своей крестнице пятьсот рублей на приданое.
Это имя было ему очень дорого. Нередко в тишине своей одинокой квартиры
он брал карандаш, бумагу и без конца писал: "Изабелла, Иза... Белла...", а
потом сжигал листки, чтобы имя любимой не попало в чужие руки. Он собирался
купить под Варшавой небольшой земельный участок, построить виллу и назвать
ее "Изабелин". Однажды ему вспомнилось, как во время его скитаний по Уралу
один ученый нашел новый минерал и советовался, как бы его назвать. Тогда
Вокульский не знал еще панны Изабеллы, но теперь упрекал себя в
недогадливости и огорчался, что не предложил назвать его "изабелитом".
Наконец, прочитав в газетах о том, что открыт новый астероид и открывший его
астроном не знает, как назвать его, Вокульский собирался назначить крупную
награду тому, кто откроет новую планету и назовет ее "Изабелла".
Безмерная страсть к одной женщине все же не вполне вытеснила мысли о
другой. Иногда он вспоминал пани Ставскую, которая, как он знал, готова была
для него пожертвовать всем, и чуствовал как бы угрызения совести.
- Но что же делать? - говорил он себе. - Не моя вина, что я люблю
другую... Хоть бы она скорей забыла меня и была счастлива...
Он решил, во всяком случае, обеспечить ее будущее и окончательно
выяснить судьбу ее мужа.
"Пусть хоть не тревожится о завтрашнем дне и не думает о приданом для
дочери..."
Часто он видел панну Изабеллу в многочисленном кругу знакомых, молодых
и старых. Но его уже не задевали ни ухаживания мужчин, ни ее взгляды и
улыбки.
"Такая уж у нее натура, - думал он. - Иначе она не умеет ни смотреть,
ни смеяться. Она как цветок или солнце, которые невольно дарят счастьем всех
и всех чаруют своей красотой".
Однажды он получил телеграмму из Заславека - приглашение на похороны
председательши.
- Умерла?.. - прошептал он. - Жаль, прекрасной души была женщина!..
Почему я не был подле нее в последние минуты?..
Он огорчился, загрустил, но на похороны старушки, которая проявила к
нему столько участия, не поехал. У него не хватило духу расстаться с панной
Изабеллой хотя бы на несколько дней...
Он уже сознавал, что больше не принадлежит себе, что все его мысли,
чуства, стремления, все помыслы его и надежды неразрывно связаны с одной
женщиной. Умри она - и ему не пришлось бы даже убивать себя: душа его сама
полетела бы за ней, как птица, лишь на минутку присевшая на ветку. Он даже
не говорил ей о своей любви - как не говорят о тяжести собственного тела или
о воздухе, который наполняет человека и окружает его со всех сторон. Если
ему случалось подумать о ком-нибудь другом, не о ней, он в изумлении
вздрагивал, как человек, чудом занесенный в незнакомую местность.
Это была не любовь, а экстаз.
Однажды, в мае, его вызвал к себе Ленцкий.
- Представь себе, - сказал он, - мы должны ехать в Краков. Гортензия
больна, хочет видеть Беллу (кажется, речь идет о завещании), ну, и, конечно,
она рада будет познакомиться с тобой... Ты можешь поехать с нами?
- В любую минуту, - ответил Вокульский. - Когда вы едете?
- Надо бы сегодня, но, наверное, задержимся до завтра.
Вокульский обещал к завтрашнему дню собраться. Когда он, попрощавшись с
паном Томашем, зашел к панне Изабелле, она сообщила ему, что Старский в
Варшаве.
- Бедный мальчик! - со смехом сказала она. - Получил от председательши
только две тысячи в год да на руки десять тысяч. Я советую ему жениться на
богатой, но он предпочитает отправиться в Вену, а оттуда, всего вернее, в
Монте-Карло... Я предложила ему ехать с нами. Будет веселей, не правда ли?
- Разумеется, - ответил Вокульский. - Тем более что мы возьмем
отдельный вагон.
- Так до завтра.
Вокульский уладил самые неотложные дела, заказал на железной дороге
салон-вагон до Кракова и в восемь часов, отправив свои вещи, был у Ленцких.
Они втроем выпили чаю и к десяти часам поехали на вокзал.
- Где же пан Старский? - спросил Вокульский.
- Понятия не имею, - ответила панна Изабелла. - Может, он и вовсе не
поедет... Это такой ветрогон!
Они уже сидели в вагоне, а Старского все не было. Панна Изабелла кусала
губы и поминутно выглядывала в окно. Наконец, после второго звонка,
показался на перроне Старский.
- Сюда, сюда! - закричала панна Изабелла. Но Старский не слышал;
Вокульский выбежал из вагона и привел его.
- Я думала, вы уж не приедете, - сказала панна Изабелла.
- Чуть было так и не случилось, - ответил Старский, здороваясь с паном
Томашем. - Я был у Кшешовского, и вообразите, кузина, мы играли с двух часов
дня до девяти вечера...
- И снова проигрались?
- Конечно... Таким, как я, не везет в карты... - прибавил он, взглянув
на нее.
Панна Изабелла слегка покраснела.
Поезд тронулся. Старский сел по левую руку панны Изабеллы, и они стали
разговаривать то по-польски, то по-английски, все чаще переходя на
английский. Вокульский сидел справа от панны Изабеллы; не желая мешать
разговору, он сел к окну, возле пана Томаша.
Ленцкому нездоровилось; он укутался в крылатку и плед, укрыл одеялом
ноги. Затем велел закрыть все окна в вагоне и завесить фонари, потому что
его раздражал свет. Теперь он надеялся заснуть, его даже начало клонить ко
сну; но тут он заговорил с Вокульским и увлекся, пространно рассказывая о
сестре своей Гортензии, которая смолоду была к нему очень привязана, о
нравах при дворе Наполеона III, с которым он несколько раз беседовал, о
прекрасных манерах и любовных похождениях Виктора-Эммануила и о многом
другом.
До Пруткова Вокульский внимательно слушал его. За Прутковым слабый и
монотонный голос пана Томаша начал действовать ему на нервы. Зато все чаще
до его слуха долетал разговор панны Изабеллы со Старским, который они вели
по-английски. Несколько фраз заставило его насторожиться, и он даже спросил
себя: не предупредить ли их, что он понимает по-английски?
Он уже собирался встать, но случайно посмотрел в противоположное окно
вагона и увидел в стекле, словно в зеркале, тусклое отражение панны Изабеллы
и Старского. Они сидели очень близко друг к другу и оба раскраснелись, хотя
беседовали таким тоном, словно речь шла о чем-то безразличном.
Однако Вокульский заметил, что этот безразличный тон не соответствует
содержанию разговора; ему почудилось даже, что, болтая так непринужденно,
они хотят кого-то ввести в заблуждение. И тогда впервые, с тех пор как он
знал панну Изабеллу, в голове его пронеслось страшное слово: "Ложь! ложь!"
Он сидел, прижавшись к спинке дивана, смотрел на оконное стекло и -
слушал. Каждое слово Старского и панны Изабеллы падало ему на лицо, на
голову, на грудь каплями свинцового дождя...
Теперь он уже не думал предупреждать их, что понимает, о чем они
говорят, только слушал, слушал...
Поезд как раз отъехал от Радзивиллова, когда внимание Вокульского
привлекла следующая фраза:
- Ты можешь поставить ему в упрек что угодно, - говорила по-английски
панна Изабелла. - Он не молод и не изыскан, слишком сентиментален и
временами скучен; но обвинить его в жадности?.. Даже папа находит его
чересчур щедрым...
- А случай с паном К.? - возразил Старский.
- Насчет скаковой лошади?.. Вот и видно, что ты приехал из захолустья.
У нас недавно был барон и сказал, что именно в этом случае господин, о
котором мы говорим, поступил как джентльмен.
- Джентльмен не спустил бы мошеннику, если б не был с ним связан
какими-нибудь темными делишками, - с усмешкой заметил Старский.
- А сколько раз спускал ему барон?
- Как раз за бароном-то и водятся разные грешки, о которых известно
пану М. Ты плохо защищаешь своих протеже, кузина, - насмешливо сказал
Старский.
Вокульский крепче прижался к спинке дивана, чтобы не сорваться и не
ударить Старского. Но сдержался.
"Каждый вправе судить других, - сказал он себе. - Посмотрим, что будет
дальше".
Несколько минут он слышал только стук колес и заметил, что вагон сильно
раскачивается.
"Никогда я не ощущал такой качки в вагоне", - подумал он.
- А этот медальон, - издевался Старский, - хорош подарок к обручению...
Не очень-то щедрый жених: влюблен, как трубадур, а...
- Будь уверен, - перебила его панна Изабелла, - что он отдал бы мне все
свое состояние...
- Так бери же, бери, кузина, и дай мне в долг тысяч сто... А что,
нашлась его чудотворная медяшка?
- Нет, не нашлась, и я очень огорчена. Боже, если б он когда-нибудь
узнал...
- О том, что мы потеряли его медяшку, или о том, как мы искали его
медальон? - чуть слышно проговорил Старский, прижимаясь к ее плечу.
У Вокульского потемнело в глазах.
"Я теряю сознание..." - подумал он, хватаясь за оконный ремень. Ему
казалось, что вагон скачет по рельсам и вот-вот произойдет крушение.
- Перестань, это наглость!.. - говорила панна Изабелла, понизив голос.
- В этом моя сила, - ответил Старский.
- Ради бога... Ведь он может увидеть... Я тебя возненавижу!
- Нет, влюбишься в меня без памяти, потому что никто другой бы не
отважился... Женщинам нравятся демонические мужчины...
Панна Изабелла придвинулась ближе к отцу. Вокульский смотрел в
противоположное окно и слушал.
- Предупреждаю тебя, - сказала она с раздражением, - ты не переступишь
порога нашего дома... А если осмелишься... я ему все расскажу!
Старский рассмеялся.
- Не бойся, милая кузина, не приду, пока ты сама меня не позовешь, и
уверен, что ждать придется недолго. Через неделю этот чересчур благоговеющий
супруг наскучит тебе и ты захочешь развлечься. Тут ты и вспомнишь
повесу-кузена, который никогда не умел быть серьезным, постоянно острил, а
иногда был отчаянно смел... И пожалеешь о том, кто всегда готов был тебя
обожать, но никогда не ревновал, умел уступать другим, потакал твоим
капризам...
- Вознаграждая себя в других местах, - докончила панна Изабелла.
- Вот именно! Поступай я иначе, тебе нечего было бы мне прощать, ты
боялась бы моих упреков.
Не меняя позы, он обнял ее правой рукой, а левой сжал ее ручку,
прикрытую накидкой.
- Да, кузина, - продолжал он. - Такой женщине, как ты, мало насущного
хлеба уважения и пряничков обожания... Время от времени тебе нужно
шампанское, кто-нибудь должен опьянять тебя, хотя бы цинизмом...
- Циником быть легко...
- Не у каждого хватает на это смелости. Спроси-ка у этого господина,
мог ли он когда-нибудь предположить, что его неземное преклонение стоит
меньше моих богохульств?
Вокульский уже не слышал продолжения разговора; он был поглощен другим:
стремительной переменой, которая происходила в нем самом. Если бы вчера ему
сказали, что он будет немым свидетелем подобной беседы, он бы не поверил; он
посчитал бы, что первая же фраза убьет его или приведет в бешенство. Но
когда это случилось, он убедился, что существует нечто худшее, чем измена,
чем разочарование и унижение...
Что же?.. Да езда по железной дороге. Как содрогается вагон... как он
мчится!.. Сотрясение поезда передается его ногам, легким, сердцу, мозгу; в
нем самом все дрожит, каждая косточка, каждый нерв...
А поезд все мчится по бескрайнему полю, под исполинским сводом небес!..
И ему придется ехать еще бог весть как долго... может быть, пять, а может, и
десять минут!..
Что ему Старский или даже панна Изабелла... Они стоят друг друга!.. Но
вот поезд, поезд... ах, как качает...
Он боялся, что вот-вот расплачется, закричит, разобьет окно и выскочит
из вагона... Хуже того: будет молить Старского, чтобы тот его спас: от
чего?.. Был момент, когда он хотел забиться под диван, просить своих
спутников навалиться на него, чтобы как-нибудь доехать до станции.
Он закрыл глаза, стиснул зубы, вцепился обеими руками в бахрому обивки;
на лбу у него выступил пот и стекал по лицу, а поезд все раскачивался и
мчался вперед... Наконец раздался свисток... один, другой... и поезд
остановился.
"Я спасен", - подумал Вокульский.
В это время проснулся Ленцкий.
- Какая это станция? - спросил он Вокульского.
- Скерневицы, - ответила панна Изабелла.
Кондуктор открыл дверь. Вокульский сорвался с места. Он толкнул пана
Томаша, едва не упал на противоположный диван, споткнулся на ступеньках и
побежал к буфету.
- Водки! - крикнул он.
Удивленная буфетчица подала ему рюмку. Вокульский поднес ее к губам, но
почуствовал в горле спазмы, тошноту и поставил нетронутую рюмку на стойку.
Между тем Старский говорил панне Изабелле:
- Ну, уж извини, дорогая, при дамах не бросаются сломя голову из
вагона.
- Может быть, он нездоров? - ответила она, чуствуя смутную тревогу.
- Нездоровье, во всяком случае, не столь опасное, сколь не терпящее
отлагательства... Не заказать ли тебе что-нибудь в буфете?
- Пусть принесут сельтерской.
Старский ушел; панна Изабелла взглянула в окно. Ее тревога все
возрастала.
"Тут что-то кроется... - думала она. - Как он странно выглядел!"
Из буфета Вокульский прошел в конец перрона. Он несколько раз глубоко
вздохнул, напился воды из бочки, возле которой стояла какая-то бедная
женщина и несколько евреев, и немного пришел в себя. Увидев обер-кондуктора,
Вокульский окликнул его:
- Любезный, возьмите в руки листок бумаги...
- Что с вами, сударь?
- Ничего. Возьмите в конторе какую-нибудь бумажку, подойдите к нашему
вагону и скажите, что получена телеграмма для Вокульского.
- Это для вас?..
- Да...
Обер-кондуктор был крайне удивлен, однако поспешил на телеграф. Через
минуту он вышел оттуда и, подойдя к вагону, в котором сидел пан Ленцкий с
дочерью, крикнул:
- Телеграмма для пана Вокульского!
- Что это значит? Покажите-ка... - послышался встревоженный голос пана
Томаша.
Но в тот же момент возле кондуктора очутился Вокульский, взял бумагу,
спокойно развернул ее и, хотя было темно, сделал вид, что читает.
- Что это за телеграмма? - спросил его пан Томаш.
- Из Варшавы, - ответил Вокульский. - Я должен вернуться...
- Вы возвращаетесь? - испугалась панна Изабелла. - Случилось
какое-нибудь несчастье?
- Нет, сударыня. Меня вызывает компаньон.
- Прибыль или убыток? - тихо спросил пан Томаш, высовываясь в окно.
- Колоссальная прибыль! - в тон ему ответил Вокульский.
- А... тогда поезжай... - посоветовал пан Томаш.
- Но зачем же вам оставаться здесь? - воскликнула панна Изабелла. - Вам
придется ждать варшавского поезда; лучше поезжайте с нами, навстречу ему. Мы
проведем еще несколько часов вместе...
- Белла отлично придумала! - заметил пан Томаш.
- Нет, сударь. Я уж поеду отсюда хотя бы на паровозе, чтобы не терять
несколько часов.
Панна Изабелла смотрела на него широко раскрытыми глазами. Что-то
открылось ей в нем, что-то совсем новое - и заинтересовало. "Какая богатая
натура!" - подумала она.
В несколько минут Вокульский, без всякого повода, вырос в ее глазах, а
Старский показался маленьким и смешным.
"Но отчего он остается? Откуда тут взялась телеграмма?" - спрашивала
она себя, и вслед за смутной тревогой ее охватил страх.
Вокульский снова пошел в буфет, за носильщиком, чтобы тот вынес его
вещи из вагона, и столкнулся со Старским.
- Что с вами? - вскричал Старский, вглядываясь в лицо Вокульского, на
которое падала полоса света из окна.
Вокульский взял его под руку и повел в конец перрона.
- Пан Старский, не обижайтесь на то, что я вам скажу, - глухо произнес
он. - Вы заблуждаетесь в оценке своей особы... В вас столько же
демонического, сколько в спичке яда... И вы не обладаете никакими свойствами
шампанского... Скорей свойством лежалого сыра, который возбуждающе действует
на больные желудки, но у здорового человека может вызвать рвоту... Извините,
пожалуйста.
Старский был ошеломлен. Он ничего не понял и вместе с тем как будто
что-то начинал понимать... "Уж не сумасшедший ли передо мной", - подумал он.
Раздался второй звонок, пассажиры гурьбой бросились из буфета к
вагонам.
- И еще я хотел вам дать совет, пан Старский: наслаждаясь
благосклонностью прекрасного пола, применяйте уж лучше традиционную
осторожность, чем эту вашу демоническую дерзость. Ваша дерзость разоблачает
женщин. А женщины разоблачений не любят, и вы рискуете потерять их
расположение, что было бы весьма прискорбно и для вас, и для ваших
фавориток.
Старский все еще смотрел на него с недоумением.
- Если я вас чем-нибудь оскорбил, - сказал он, - то готов дать
удовлетворение.
Прозвучал третий звонок.
- Господа, прошу садиться! - кричали кондукторы.
- Нет, сударь, - отвечал Вокульский, направляясь к вагону Ленцких. -
Если б я хотел получить от вас удовлетворение, то сделал бы это без лишних
формальностей, и вас бы уже не было в живых. Скорей уж вы вправе требовать
от меня удовлетворения за то, что я посмел вторгнуться в садик, где вы
выращиваете свои цветочки... В любое время к вашим услугам... Вы знаете мой
адрес?
Они подошли к вагону, у дверей которого уже стоял кондуктор. Вокульский
силой заставил Старского подняться на ступеньки, втолкнул его внутрь, и
кондуктор захлопнул дверь.
- Что же ты не прощаешься, пан Станислав? - удивленно крикнул пан
Томаш.
- Счастливого пути!.. - ответил Вокульский, кланяясь.
В окне показалась панна Изабелла. Обер-кондуктор свистнул, в ответ
загудел паровоз.
- Farewell, miss Iza, farewell!* - крикнул Вокульский.
______________
* Прощайте, мисс Иза, прощайте! (англ.)
Поезд тронулся. Панна Изабелла бросилась на диван против отца; Старский
отошел в угол.
- Так, так... - пробормотал Вокульский. - Поладите, голубчики, не
доезжая Петркова...
Он смотрел на мелькающие вагоны и смеялся.
На перроне никого не было. Вокульский прислушивался к шуму удалявшегося
поезда; он то ослабевал, то снова звучал громче и, наконец, совсем стих.
Потом он слышал шаги железнодорожников, уходивших со станции, грохот
сдвигаемых столиков в буфете; потом в буфете один за другим погасли огни, и
официант, зевая, закрыл стеклянные двери, проскрипевшие какое-то слово.
"Они потеряли мою пластинку, разыскивая медальон!.. - думал Вокульский.
- Я сентиментален и скучен... Ей, кроме насущного хлеба уважения и пряничков
обожания, нужно шампанское... Прянички обожания - неплохая острота!.. А
какое бишь шампанское ей по вкусу?.. Ага, цинизма!.. Шампанское цинизма -
тоже неплохая острота... что ж, хотя бы ради этого стоило учиться
английскому..."
Бесцельно блуждая, он очутился между двумя вереницами запасных вагонов.
С минуту он не знал, куда идти. И вдруг с ним сделалось что-то странное: то
была галлюцинация. Ему показалось, что он стоит внутри огромной башни,
которая рушится без малейшего шума. Он жив, но его завалило грудой обломков,
из-под которых он не может выбраться. Не было выхода!
Он тряхнул головой, и видение исчезло.
"Просто меня клонит ко сну, - подумал он. - В сущности, не произошло
ничего неожиданного; все это можно было заранее предугадать, и ведь я все
видел... Какие пошлые разговоры она вела со мной!.. Что ее занимало?.. Балы,
рауты, концерты, наряды... Что она любила?.. Только себя. Ей казалось, что
весь мир существует для нее, а она создана для развлечений. Она
кокетничала... да, да, бесстыдно кокетничала со всеми мужчинами; а у женщин
оспаривала первенство в красоте, преклонении и нарядах... Что она делала?
Ничего. Служила украшением гостиных... Единственная ценность, благодаря
которой она могла достигнуть благосостояния, была ее любовь - поддельный
товар!.. А Старский... что же Старский? Такой же паразит, как она... Он был
лишь эпизодом в ее жизни, богатой опытом. К нему нечего предъявлять
претензии: они одного поля ягоды. Да и к ней тоже... Да, она любит дразнить
воображение, как настоящая Мессалина! Ее обнимал и искал медальон кто
попало, даже такой вот Старский, бедняга, вынужденный за неимением дела
стать соблазнителем...
Верил я прежде, что есть в этом мире
Белые ангелы с светлыми крыльями!..{335}
Хороши ангелы! Ну и светлые крылья!.. Молинари, Старский и, как знать,
сколько других... Вот к чему приводит знакомство с женщинами по поэтическим
произведениям!
Надо было изучать женщин не через посредство Мицкевичей, Красинских и
Словацких, а по данным статистики, которая учит, что десятая часть этих
белых ангелов - проститутки; ну, а если бы случилось на этот счет
обмануться, то по крайней мере разочарование было бы приятным..."
В эту минуту послышался какой-то рев: наливали воду в котел или
резервуар. Вокульский остановился. В этом протяжном, унылом звуке ему
почудился целый оркестр, исполняющий м
...Закладка в соц.сетях
