Жанр: Драма
Кукла
...красно, - продолжал он, оживляясь, - но не для человека его склада.
- Что вы под этим понимаете? - подхватил Жецкий, которому разговор о
Вокульском доставлял такое же наслаждение, как влюбленному разговор о
предмете его страсти. - Что вы под этим понимаете?.. Вы его близко знали? -
настойчиво спрашивал он, и глаза его блестели.
- Узнать его нетрудно. Это был, коротко выражаясь, человек широкой
души.
- Вот именно! - подтвердил Жецкий, постукивая пальцем по столу и глядя
на Охоцкого, как на икону. - Однако что вы понимаете под широтой? Прекрасно
сказано! Объясните мне только яснее.
Охоцкий усмехнулся.
- Видите ли, - начал он, - люди с маленькой душонкой заботятся только о
своих делах, способны охватить мыслью только сегодняшний день и питают
отвращение ко всему неизведанному... Им лишь бы прожить в спокойствии и
достатке... А человек такого типа, как он, думает о тысячах, глядит иногда
на десятки лет вперед, все неведомое и неразрешенное влечет его неодолимо.
Это даже не заслуга, а попросту необходимость. Как железо непроизвольно
тянется к магниту или пчела лепит свои соты, так и эта порода людей рвется к
великим идеям и грандиозному труду...
Жецкий крепко пожал ему обе руки, дрожа от волнения.
- Шуман, умный доктор Шуман говорит, что Стах безумец, польский
романтик! - заметил он.
- Шуман глуп со своим еврейским реализмом! - возразил Охоцкий. - Ему
даже невдомек, что цивилизацию создавали не дельцы, не обыватели, а вот
именно такие безумцы... Если б ум заключался в умении наживаться, люди
поныне оставались бы обезьянами...
- Святые ваши слова... прекраснейшие слова! - повторял старый
приказчик. - Но объясните мне все-таки, каким образом такой человек, как
Вокульский, мог... так вот... запутаться?..
- Помилуйте, я удивляюсь, что это случилось так поздно! - пожал плечами
Охоцкий. - Ведь я знаю его жизнь, знаю, как он задыхался тут с детских лет.
Было у него стремление к науке, но не было возможности его осуществить, была
сильно развита общественная жилка, но к чему бы он ни прикоснулся, все
проваливалось... Даже это ничтожное торговое общество, которое он основал,
принесло ему только нарекания и ненависть...
- Вы правы... вы правы!.. - повторял Жецкий. - А тут еще эта панна
Изабелла...
- Да, она могла вернуть ему покой. Удовлетворив потребность личного
счастья, он легче примирился бы с окружающей средой и употребил бы свою
энергию в тех направлениях, какие у нас возможны. Но... его постигла
неудача.
- Что же дальше?
- Кто знает... - тихо произнес Охоцкий. - Сейчас он похож на дерево,
вырванное с корнем. Если он найдет подходящую почву, а в Европе это
возможно, и если у него еще не иссякла энергия, то он с головой окунется в
какую-нибудь работу и, пожалуй, начнет по-настоящему жить... Но если он
исчерпал себя, что в его возрасте тоже не исключено...
Жецкий приложил палец к губам.
- Ш-ш-ш-ш... у Стаха есть энергия... есть. Он еще выкарабкается...
выка...
Старик отошел к окну и, прислонившись к косяку, разрыдался.
- Я совсем болен... нервы не в порядке... - говорил он. - У меня,
кажется, порок сердца... Но это пройдет... пройдет... Только зачем он так
убегает... прячется... не пишет?..
- Ах, как мне понятно это отвращение измученного человека ко всему, что
напоминает ему прошлое! - воскликнул Охоцкий. - Мне знакомо это по опыту,
хотя и скромному... Представьте себе, когда я сдавал экзамен на аттестат
зрелости, мне пришлось в пять недель пройти курс латыни и греческого за семь
классов, потому что я всегда от этого отлынивал. Ну, на экзамене я кое-как
выкрутился, но перед тем столько работал, что переутомился.
С тех пор я смотреть не мог на латинские или греческие книжки, даже
вспоминать о них было противно. Я не выносил вида гимназического здания,
избегал товарищей, готовившихся вместе со мной к экзамену, даже съехал со
старой квартиры. Это продолжалось несколько месяцев, и я не успокоился,
пока... знаете, что я сделал? Бросил в печку и сжег эти проклятые греческие
и латинские учебники. Добрый час вся эта дрянь тлела и дымила, но зато
потом, когда я велел высыпать пепел в мусорный ящик, болезнь мою как рукой
сняло! Но и сейчас меня еще пробирает дрожь при виде греческих букв или
латинских исключений: panis, piscis, crinis*... Бррр... Гадость!
_____________
* Хлеб, рыба, волосы (лат.)
Итак, не удивляйтесь, что Вокульский сбежал отсюда в Китай... Долгая
мука может довести человека до бешенства... Но и это проходит...
- А сорок шесть лет, милый мой? - напомнил Жецкий.
- А сильный организм?.. А крепкий мозг?.. Ну, и заболтался я с вами...
Всего хорошего, поправляйтесь...
- Вы уезжаете?
- Да, в Петербург. Я должен присмотреть за исполнением последней воли
покойной Заславской, а то благородные родственники собираются оспаривать ее
завещание. Просижу там, пожалуй, до конца октября.
- Как только я получу известие от Стаха, тотчас же сообщу вам. Только
пришлите мне свой адрес.
- И я вам дам знать, если что-нибудь случайно услышу... Хотя
сомневаюсь... До свиданья.
- Желаю вам поскорее вернуться!
Беседа с Охоцким чрезвычайно ободрила пана Игнация. Старый приказчик
словно набрался сил, наговорившись с человеком, который не только понимал
дорогого Стаха, но даже напоминал его многими чертами характера.
"И он был такой же, - думал Жецкий. - Энергичный, здравомыслящий и в то
же время всегда исполненный возвышенных порывов..."
Можно сказать, что с этого дня началось выздоровление пана Игнация. Он
встал с постели, затем сменил халат на сюртук, стал ходить в магазин и даже
часто прогуливался по улице. Шуман восхищался своим методом лечения, столь
успешно приостановившим болезнь.
- Как пойдет дальше, неизвестно, - говорил он Шлангбауму, - но факт,
что уже несколько дней, как старик начал поправляться. У него опять появился
аппетит, он стал спать, а главное - поборол апатию. С Вокульским было точно
так же.
В действительности Жецкого поддерживала надежда, что рано или поздно он
получит письмо от своего Стаха.
"Может быть, он уже в Индии, - думал пан Игнаций, - значит, в конце
сентября должна прийти от него весточка... Конечно, в таких случаях возможна
задержка; но уж за октябрь я головой ручаюсь..."
В указанный срок действительно получились известия о Вокульском, но
весьма странные.
Как-то вечером, в конце сентября, зашел к Жецкому Шуман и со смехом
сказал:
- Удивительное дело, сколько людей интересуется этим полоумным!
Арендатор из Заславека сообщил Шлангбауму, что кучер покойной председательши
недавно видел Вокульского в заславском лесу. Он даже описывал, как тот был
одет и на какой ехал лошади...
- Что же! Возможно! - оживился пан Игнаций.
- Чепуха! Где Крым, а где Рим; где Индия, а где Заславек? - возразил
доктор. - Тем более что почти одновременно другой еврей, торговец углем,
видел Вокульского в Домброве... Мало того, он якобы разузнал, что Вокульский
купил у одного пьяницы шахтера два динамитных заряда... Ну, такой вздор,
надеюсь, и вы не станете защищать?
- Но что все это значит?
- Ничего. Очевидно, Шлангбаум объявил среди евреев, что выдаст награду
за сведения о Вокульском, - вот теперь Вокульский и мерещится всем чуть ли
не в мышиной норе... Святой рубль рождает ясновидцев! - заключил доктор,
иронически рассмеявшись.
Жецкий должен был признать, что слухи эти лишены всякого смысла, а
толкование Шумана вполне правдоподобно; при всем том тревога его за Стаха
усилилась...
Вскоре, однако, тревога его сменилась просто испугом, когда обнаружился
факт, уже не подлежавший никакому сомнению. А именно, первого октября один
из нотариусов вызвал к себе Жецкого и показал ему нотариальный акт,
подписанный Вокульским перед отъездом в Москву.
Это было завещание, составленное по всем правилам. В нем Вокульский
выражал свою волю относительно раздела оставшихся в Варшаве денег, из
которых семьдесят тысяч рублей лежали в банке, а сто двадцать тысяч - у
Шлангбаума.
Для людей посторонних завещание это послужило доказательством
невменяемости Вокульского, Жецкий же нашел его вполне логичным. Завещатель
назначил огромную сумму в сто сорок тысяч рублей Охоцкому, двадцать пять
тысяч рублей Жецкому и двадцать тысяч малолетней Элене Ставской. Остальные
пять тысяч рублей он разделил между бывшими служащими магазина и лично
знакомыми ему бедными людьми. Из этой суммы получили по пятьсот рублей:
Венгелек - заславский столяр, Высоцкий - варшавский возчик и второй Высоцкий
- его брат, стрелочник из Скерневиц.
В трогательных выражениях Вокульский обращался ко всем упомянутым в
завещании лицам, прося принять его дар как от умершего, а нотариуса обязал
не оглашать сего акта ранее первого октября.
Среди людей, знавших Вокульского, поднялся шум, начались сплетни, не
обошлось без обид и оскорбительных намеков... А Шуман в разговоре с Жецким
высказал следующее суждение:
- О дарственной для вас я давно знал... Охоцкому он дал почти миллион
злотых, потому что открыл в нем безумца своей породы... Ну, а подарок дочке
прекрасной пани Ставской, - прибавил он, смеясь, - мне тоже понятен. Только
одно меня интригует...
- Что именно? - осведомился Жецкий, покусывая усы.
- Откуда взялся среди наследников этот стрелочник Высоцкий?
Шуман записал его имя и фамилию и ушел в раздумье.
Велика была тревога Жецкого: что могло приключиться с Вокульским?
Почему он составил завещание и почему обращался к ним, как человек, думающий
о близкой смерти? Однако вскоре произошли события, пробудившие в Жецком
искру надежды и до некоторой степени осветившие странное поведение
Вокульского.
Прежде всего Охоцкий, узнав о доставшихся ему деньгах, не только
немедленно ответил из Петербурга, что принимает их и просит всю сумму
приготовить наличными к началу ноября, но вдобавок оговорил у Шлангбаума
проценты за октябрь месяц.
Затем письменно запросил Жецкого, не даст ли тот из своего капитала
двадцать одну тысячу рублей, наличными, взамен суммы, которую он, Охоцкий,
должен получить в день святого Яна.
"Мне чрезвычайно важно, - кончал он письмо, - иметь на руках весь
принадлежащий мне капитал, так как в ноябре я непременно должен выехать за
границу. Я все объясню вам при личном свидании..."
"Почему он так спешно уезжает за границу и почему забирает с собой все
деньги? - задавал себе вопрос Жецкий. - Почему, наконец, откладывает
объяснение до встречи?.."
Разумеется, он принял предложение Охоцкого. Ему казалось, что в этом
поспешном отъезде и недомолвках кроется нечто обнадеживающее.
"Кто знает, - раздумывал он, - действительно ли Стах со своим
полмиллионом поехал в Индию? Может быть, они встретятся с Охоцким в Париже,
у того чудака Гейста? Какие-то металлы... воздушные шары... По-видимому, им
нужно до поры до времени все сохранить в тайне".
Однако на этот раз расчеты его опрокинул Шуман, сказав по какому-то
поводу:
- Я наводил в Париже справки о пресловутом Гейсте, потому что подумал -
не к нему ли направился Вокульский. Ну, и оказалось, что Гейст, некогда
весьма талантливый химик, теперь совершенно свихнулся... Вся Академия
смеется над его выдумками.
Насмешки Академии над Гейстом сильно поколебали надежды Жецкого.
Кто-кто, а уж Французская академия оценила бы по заслугам эти металлы или
шары... А если такие мудрецы считают Гейста сумасшедшим, так Вокульскому у
него делать нечего.
"В таком случае, куда и зачем он поехал? - размышлял Жецкий. - Ну
конечно, отправился путешествовать, потому что ему тут было плохо... Если
Охоцкий съехал с квартиры, где его замучила греческая грамматика, то с тем
большим основанием Вокульский мог уехать из города, где его так мучила
женщина... Да и не только она! Был ли на свете человек, которого бы столько
чернили, как его?
Но зачем он составил чуть ли не завещание и вдобавок намечал в нем о
своей смерти?.." - терзался пан Игнаций.
Сомнения его рассеял приезд Мрачевского. Молодой человек явился в
Варшаву неожиданно и пришел к Жецкому сильно озабоченный. Говорил он
отрывисто, больше недомолвками, а под конец намекнул, что Ставская
колеблется, принять ли дар Вокульского, да и сам он считает, что тут не все
ясно...
- Дорогой мой, это ребячество! - возмутился пан Игнаций, - Вокульский
отписал ей, верней Элюне, двадцать тысяч рублей, потому что был к этой
женщине привязан; а привязан был потому, что у нее в доме обретал душевный
покой в самый тяжелый период своей жизни... Ведь ты знаешь, что он любил
панну Изабеллу?
- Это я знаю, - несколько спокойнее отвечал Мрачевский, - но знаю и то,
что Злена была неравнодушна к Вокульскому...
- Что же из того? Сейчас Вокульский для всех нас почти умер, и, бог
весть, увидим ли мы его еще когда-нибудь...
Лицо Мрачевского прояснилось.
- Верно, - сказал он, - верно! От умершего пани Ставская может принять
дар, а мне нечего опасаться напоминаний о нем.
И он ушел, весьма довольный тем, что Вокульского, может быть, уже нет в
живых.
"Прав был Стах, придавая такую форму своей дарственной, - подумал пан
Игнаций. - Меньше хлопот для тех, кого он одарил, особенно для славной пани
Элены..."
В магазине Жецкий бывал все реже и реже, раз в несколько дней, и
единственным его занятием, к слову сказать даровым, было устройство витрин в
ночь с субботы на воскресенье. Старый приказчик очень любил эту работу, и
Шлангбаум сам просил его взять на себя витрины, в тайной надежде, что пан
Игнаций поместит у него свой капитал на скромных процентах.
Но и этих редких посещений пану Игнацию было довольно, чтобы заметить в
магазине значительные перемены к худшему. Товары были красивы на вид и даже
несколько снизились в цене, но одновременно еще более в качестве; приказчики
грубили покупателям и позволяли себе мелкие злоупотребления, которые не
ускользнули от внимания Жецкого. Наконец, два новых инкассатора растратили
более ста рублей...
Когда пан Игнаций указал на это Шлангбауму, то услышал следующий ответ:
- Помилуйте, покупателям нравятся не доброкачественные товары, а
дешевые!.. А что до растрат, так они случаются везде. Да и где найти честных
людей?
Шлангбаум прикидывался равнодушным, но в душе огорчался, а Шуман
беспощадно издевался над ним.
- Не правда ли, пан Шлангбаум, - говорил он, - если б в нашей стране
остались только евреи, мы бы с вами вылетели в трубу? Ибо часть населения
нас бы обжуливала, а остальные не позволяли бы нам себя надувать...
У пана Игнация было немало досуга, он много размышлял и удивлялся, что
его по целым дням занимают вопросы, которые раньше ему и в голову не
приходили.
"Почему наш магазин стал хуже? Потому что в нем хозяйничает не
Вокульский, а Шлангбаум. А почему не хозяйничает Вокульский? Потому что, как
выразился Охоцкий, он задыхался чуть ли не с детства и наконец вынужден был
вырваться на свежий воздух..."
И он вспомнил наиболее значительные моменты в жизни Вокульского. Когда
он, работая еще официантом у Гопфера, захотел учиться, все ему мешали. Когда
он поступил в университет, от него потребовали самопожертвования. Когда он
вернулся на родину, ему отказали даже в работе. Когда он разбогател, на него
посыпались подозрения, а когда он влюбился, обожаемая женщина самым подлым
образом обманула его.
"Учитывая обстоятельства, надо признать, что он сделал все, что мог", -
говорил себе пан Игнаций.
Но если уж в силу создавшихся условий Вокульскому пришлось ехать за
границу, то почему же магазин его перешел не к нему, Жецкому, а, скажем, к
Шлангбауму?
Потому что он, Жецкий, никогда не помышлял о собственном магазине. Он
сражался за интересы венгерцев или ждал, когда потомки Наполеона перестроят
мир. И что же?.. Мир не стал лучше, род Наполеона угас, а владельцем
магазина стал Шлангбаум.
"Страшно подумать, сколько честных людей у нас пропадает зря, -
сокрушался Жецкий. - Кац пустил себе пулю в лоб, Вокульский уехал, Клейн бог
знает где, да и Лисецкому пришлось убраться, потому что для него не нашлось
здесь места..."
Размышляя об этих предметах, пан Игнаций терзался угрызениями совести,
под влиянием которых в уме его созревал некий план на будущее.
- Войду-ка я в компанию с пани Ставской и Мрачевским. У них двадцать
тысяч рублей да у меня двадцать пять, а на такую сумму уже можно открыть
порядочный магазин, хоть бы под боком у Шлангбаума.
План этот так захватил его, что он почуствовал себя значительно крепче.
Правда, все чаще повторялись боли в плече и удушье, но он не обращал на них
внимания.
"Пожалуй, поеду я подлечиться за границу, - думал он, - избавлюсь от
этого дурацкого удушья и примусь по-настоящему за работу... Что ж, в самом
деле, только Шлангбауму богатеть у нас?.."
Он чуствовал себя моложе, бодрее, хотя Шуман не советовал ему выходить
из дому и рекомендовал не волноваться.
Однако сам доктор неоднократно забывал о своих предписаниях.
Однажды утром он ворвался к Жецкому в необычайном возбуждении, даже без
галстука на шее.
- Ну, - закричал он, - хорошенькую историю узнал я о Вокульском!
Пан Игнаций отложил нож и вилку - он как раз ел бифштекс с брусникой -
и сразу ощутил боль в плече.
- А что случилось? - слабым голосом спросил он.
- Ай да Стась! Герой! Я разыскал в Скерневицах железнодорожника
Высоцкого, допросил его, и знаете, что обнаружилось?
- Да что же, что? - едва пролепетал Жецкий, чувствуя, как у него
темнеет в глазах.
- Вообразите только, - волновался Шуман, - он... этот остолоп... тварь
этакая... тогда, в мае, когда ехал с Ленцкими в Краков, бросился в
Скерневицах под поезд! И Высоцкий его спас!
- Э-э! - протянул Жецкий.
- Не "э-э", а так оно и было... Из чего я заключил, что милый Стасек,
кроме романтизма, страдал еще манией самоубийства... Готов держать пари на
всё мое состояние, что его уже нет в живых!
Доктор осекся, заметив, как изменился в лице пан Игнаций. В сильнейшем
смятении он чуть не на руках перенес больного в постель и поклялся в душе
никогда более не касаться этой темы.
Но судьба судила иначе.
В конце октября почтальон вручил Жецкому заказное письмо, адресованное
Вокульскому. Письмо было отправлено из Заслава, адрес написан неумелой
рукой.
"Неужели от Венгелека?.." - подумал пан Игнаций и распечатал конверт.
"Ваша милость! - писал Венгелек. - В первых строках благодарим вашу
милость за то, что изволили вспомнить про нас, и за пятьсот рублей, что ваша
милость нам опять пожаловали; и за все благодеяния ваши, что получили мы от
щедрот ваших, благодарим: мать моя, жена и я...
Затем мы все трое спрашиваем про здоровье и жизнь вашей милости и
счастливо ли вы прибыли домой? Так оно, наверное, и есть, а то ваша милость
не прислали бы нам столь драгоценный подарок. Только жена моя очень за вашу
милость беспокоится, не спит по ночам и даже хотела, чтобы я сам поехал в
Варшаву: известное дело - женщина.
А беспокоимся мы потому, что в сентябре, в тот самый день, как ваша
милость по дороге к замку встретили мою мать возле картофельного поля, у нас
вот что случилось. Только мамаша успела вернуться и собрала ужинать, вдруг в
замке что-то грохнуло, раз и другой как гром ударило, в городке даже все
стекла задрожали. У мамаши горшок вывалился из рук, и она сразу говорит мне:
"Беги во весь дух к замку, не там ли еще пан Вокульский, как бы с ним беды
не стряслось". Я и полетел туда.
Царь небесный! Еле узнал я ту гору. От четырех стен замка, крепких еще,
осталась только одна, а три рассыпались прахом. Камень, на котором мы в
прошлом году вырезали стишок, разлетелся вдребезги, а в том месте, где был
засыпанный колодец, сделалась яма, и обломков в ней, как зерна на гумне. Я
так думаю, что стены сами развалились от старости; но мамаша полагает, не
покойник ли кузнец, о котором я вашей милости рассказывал, напроказил.
Я никому ни словечком не обмолвился, что ваша милость тогда шли к
замку, а сам целую неделю разгребал обломки - не случилось ли, боже упаси,
какой беды! А когда никаких следов не нашел, то до того обрадовался, что на
месте том хочу крест поставить из цельного дуба, некрашеный, - память о том,
как ваша милость спаслись от беды. Но жена моя, по своему женскому обычаю,
все тревожится... А потому покорнейше прошу вашу милость уведомить нас, что
вы живы и пребываете в добром здравии...
Наш приходский ксендз присоветовал мне вырезать на кресте такую
надпись: "Non omnis moriar"*.
_______________
* "Весь я не умру"{458} (лат.)
Чтобы люди знали, что хоть старый замок, памятка былых времен, и
развалился, но не весь пропал и немало еще осталось от него, на что стоит
посмотреть даже внукам нашим..."
- Значит, Вокульский был здесь в сентябре! - обрадовался Жецкий и
послал за доктором, прося его прийти немедля.
Не прошло и четверти часа, как Шуман явился. Он дважды перечитал письмо
Венгелека и с удивлением поглядывал на оживленную физиономию Жецкого.
- Ну, что вы скажете? - с торжествующим видом спросил пан Игнаций.
Шуман еще более удивился.
- Что я скажу? - повторил он. - Произошло то, что я предсказывал
Вокульскому еще перед его отъездом в Болгарию. Ясно, что Стах в Заславе
погиб...
Жецкий усмехнулся.
- Да вы рассудите сами, пан Игнаций, - говорил доктор, с трудом
сдерживая волнение. - Вы подумайте только: его видели в Домброве, когда он
покупал динамитные заряды; потом его видели в окрестностях Заслава и,
наконец, в самом Заславе. По всей вероятности, в замке в свое время
произошло что-то между ним и этой... Ну, этой панной, будь она проклята!..
Он мне однажды сказал, что хотел бы провалиться сквозь землю,
глубоко-глубоко, как в заславский колодец...
- Если б он собирался покончить с собой, то мог бы давно это сделать, -
возразил Жецкий. - К тому же для этого довольно и пистолета и вовсе не нужен
динамит.
- Он ведь уже пытался покончить с собой... Но поскольку это был до
мозга костей неистовый дьявол, ему мало было пистолета... Ему нужен был
паровоз! Самоубийцы бывают привередливы, я-то знаю...
Жецкий покачивал головой и продолжал усмехаться.
- Что вы мотаете головой, черт возьми? - вышел из себя доктор. - У вас
есть другая гипотеза?
- Есть. Просто Стаха преследовали воспоминания об этом замке, он и
захотел уничтожить его, как Охоцкий уничтожил греческую грамматику, после
того как намучился над нею. И в то же время это ответ барышне, которая,
говорят, ездила каждый день вздыхать среди развалин замка...
- Да ведь это ребячество!.. Сорокалетний мужчина не станет действовать,
как школьник...
- Это зависит от темперамента, - спокойно возразил Жецкий. - Иные
отсылают назад памятки прошлого, а он свою взорвал динамитом... Жаль только,
что этой Дульцинеи не было среди развалин...
Доктор задумался.
- Вот неистовый дьявол! Но куда же он теперь девался, если жив?
- А теперь он путешествует с легким сердцем. Нам же не пишет потому,
видно, что мы все ему опротивели... - тише прибавил пан Игнаций. - Наконец,
если бы он там погиб, остались бы какие-нибудь следы...
- Что ж, я бы не поручился, что вы не правы, хотя... как-то не верится,
- пробормотал Шуман. Он грустно покачал головой и продолжал:
- Романтики должны вымереть, ничего не поделаешь; нынешний мир не для
них... Все тайное стало явным, и мы уже не верим ни в ангельскую чистоту
женщин, ни в существование идеалов. Тот, кто этого не понимает, должен
погибнуть или добровольно устраниться. Но как он выдержал стиль! -
неожиданно воскликнул доктор. - Погиб под обломками феодализма... Умер так,
что земля дрогнула... Любопытный тип, любопытный...
Он вдруг схватил свою шляпу и бросился вон, бормоча под нос:
- Безумцы... безумцы... Они весь мир способны заразить своим
безумием...
Жецкий продолжал усмехаться.
"Черт меня побери, если я не прав насчет Стаха, - говорил он себе. -
Попрощался с барышней! Adieu! И уехал себе. Вот и весь секрет. Пусть только
вернется Охоцкий, от него мы узнаем правду..."
Он был в таком прекрасном настроении, что вытащил из-под кровати
гитару, натянул струны и, аккомпанируя себе, замурлыкал:
Во всей природе весна пробудилась,
Томный разносится глас соловья...
В роще зеленой, на бреге ручья,
Роза прекрасная уж распустилась...
Острая боль в груди возобновилась, словно напоминая, что ему вредно
утомляться.
Тем не менее он ощущал огромный подъем.
"Стах, - думал он, - принялся за какую-то важную работу, Охоцкий едет к
нему - значит, и мне надо показать, на что я способен. Долой химеры!..
Наполеоновскому роду уже не исправить мира, и никому его не исправить,
если мы по-прежнему будем действовать, как лунатики... Войду в компанию с
Мрачевскими, выпишу Лисецкого, разыщу Клейна - и тогда, пан Шлангбаум,
посмотрим! И что, черт возьми, может быть проще, чем разбогатеть, если этого
хочешь?
Да еще при таких капиталах и с такими людьми..."
В субботу вечером, когда приказчики разошлись, пан Игнаций взял у
Шлангбаума ключ от задних дверей магазина и пошел обновлять витрины на
следующую неделю.
Он зажег лампу, открыл главную витрину и с помощью Казимежа вытащил из
нее жардиньерку и две саксонские вазы, а на их место поставил японские вазы
и столик в древнеримском стиле. Затем отослал слугу спать, так
...Закладка в соц.сетях
