Жанр: Драма
Кукла
...сстроенные нервы успокоились. Он погасил свет, лег, поглядел на
занавески, которые раздувал ветер, врывавшийся в открытое окно, и заснул
мертвым сном.
Встал он в семь часов в таком бодром и веселом расположении духа, что
слуга, заметив это, замешкался в комнате.
- Чего тебе? - спросил Вокульский.
- Мне ничего. А вот сторож, ваша милость, не смеет только беспокоить, а
хотел просить вас, барин, в крестные к его младенцу.
- А-а-а! А он спрашивал, хочу ли я, чтобы у него был младенец?
- Он бы спросил, да вы тогда были на войне.
- Ну ладно. Буду ему кумом.
- Так, может, по такому случаю вы пожалуете мне старый сюртук, а то как
же я пойду на крестины?
- Хорошо, возьми себе сюртук.
- А приладить по мне...
- Вот дурень, да отвяжись ты... Вели переделать - все что угодно.
- Да мне бы, ваша милость, бархатный воротничок...
- Пришей себе бархатный воротничок и убирайся ко всем чертям...
- Напрасно изволите гневаться, это я не для себя стараюсь, а чтобы вам
уважение оказать, - возразил слуга и вышел, бесцеремонно хлопнув дверью.
Он чувствовал, что барин необыкновенно благодушно настроен.
Вокульский оделся и сел за счетные книги, между делом выпив пустого
чаю. Закончив подсчеты, он написал одну телеграмму в Москву - о присылке
чека на сто тысяч рублей, и другую - в Вену своему агенту, чтобы он задержал
некоторые заказы.
Около десяти пришел Марушевич. Молодой человек казался еще более
потасканным и робким, чем вчера.
- Вы позвольте мне, - сказал он, здороваясь, - сразу раскрыть свои
карты. У меня к вам необычное предложение...
- Готов выслушать самое необычное...
- Баронесса Кшешовская (я дружен с обоими супругами) хочет сбыть с рук
скаковую кобылу. Мне сразу пришло в голову, что вы, при ваших связях, может
быть пожелаете приобрести такую лошадь... У нее огромные шансы на выигрыш,
потому, что, кроме нее, бегут еще только две лошади, значительно более
слабые...
- Почему же баронесса не хочет участвовать в скачках?
- Баронесса? Да она ненавидит скачки.
- Зачем же она купила скаковую лошадь?
- По двум причинам. Во-первых, барону нужно было заплатить долг чести и
он заявил, что застрелится, если не получит восьмисот рублей, пусть даже за
свою любимую кобылу; а во-вторых, баронесса не желает, чтобы ее супруг
участвовал в скачках. Вот она и купила у него лошадь. А теперь бедняжка
расхворалась со стыда и горя и готова сбыть ее за любую цену.
- А именно?
- Восемьсот рублей, - ответил молодой человек, опуская глаза.
- Где эта лошадь?
- В манеже Миллера.
- А документы?
- Вот они, - повеселел молодой человек и достал пачку бумаг из бокового
кармана сюртука.
- Что же, сразу и заключим сделку? - спросил Вокульский, просматривая
бумаги.
- Если угодно.
- После обеда пойдем смотреть лошадь?
- О, конечно!
- Напишите расписку, - сказал Вокульский и вынул из ящика деньги.
- На восемьсот?
- Да, да...
Марушевич проворно взял перо и бумагу и принялся писать. Вокульский
заметил, что у молодого человека дрожат руки и лицо то краснеет, то
бледнеет.
Расписка была написана по всем правилам. Вокульский положил на стол
восемь сотенных и спрятал бумаги. Через минуту Марушевич, все еще не
оправившись от смущения, вышел из кабинета; сбегая по лестнице, он думал:
"Я подлец, да, подлец... Но в конце концов через несколько дней я верну
этой бабе двести рублей и скажу, что их добавил Вокульский, оценив
достоинства лошади. Они ведь не встретятся - ни барон с женой, ни этот...
купчик... с ними... Велел написать расписку... каков! Сразу виден торгаш и
выскочка... Ох, как страшно я наказан за свое легкомыслие!"
В одиннадцать часов Вокульский вышел на улицу, намереваясь отправиться
к адвокату.
Но едва он вышел из подъезда, как три извозчика, завидев светлое пальто
и белую шляпу, поспешили осадить лошадей. Один въехал дышлом в соседнюю
пролетку с откинутым верхом, а третий, желая обогнать первых двух, едва не
задавил грузчика, тащившего тяжелый шкаф. Поднялась суматоха, драка, в ход
пошли кнуты, засвистели полицейские, собралась толпа - и в результате двое
особенно горячих сами отвезли себя в участок в собственных экипажах.
"Дурная примета, - подумал Вокульский и вдруг хлопнул себя по лбу. - Ну
и хорош же я! Поручаю адвокату купить для меня дом, а сам не знаю, ни каков
он с виду, ни даже, где находится!"
Он вернулся к себе и, как был, в шляпе, с тростью под мышкой, стал
перелистывать адрес-календарь. По счастью, он слышал, что дом Ленцких
находится где-то возле Иерусалимской Аллеи; прошло все же несколько минут,
пока он отыскал в календаре улицу и номер дома.
"Отлично бы я зарекомендовал себя перед адвокатом, - думал он,
спускаясь по лестнице. - Убеждаю людей вверить мне свои капиталы, а сам
покупаю кота в мешке. Конечно, я бы сразу скомпрометировал себя или... панну
Изабеллу".
Он вскочил в проезжавшую пролетку и приказал ехать к Иерусалимской
Аллее. На углу он отпустил извозчика и свернул в одну из боковых улиц.
День был прекрасный, на небе ни облачка, на мостовой ни пылинки. Во
многих домах окна были уже раскрыты, тут и там их только принимались мыть;
игривый ветерок раздувал юбки у горничных, причем можно было заметить, что
варшавская прислуга охотнее решается мыть окна в четвертом этаже, чем
собственные ноги. Из квартир доносились звуки рояля, со дворов - дребезжание
шарманки, монотонные выкрики старьевщиков, разносчиков песка, лоточников и
тому подобных предпринимателей. Кое-где у ворот зевал дворник в синей
рубахе; несколько собак носились по пустынной мостовой; тут же забавлялись
ребятишки, сдирая кору с молодых каштанов, на которых еще не успела
потемнеть нежная зелень.
Вообще улица казалась чистенькой, спокойной и веселой. В конце ее даже
виднелся клочок неба и купа деревьев; но этот сельский пейзаж, столь
чужеродный в Варшаве, загораживали строительные леса и высокая кирпичная
стена.
Вокульский шел правой стороной улицы и уже издали заметил слева дом
пронзительно-желтого цвета. Варшава отличается обилием желтых домов;
пожалуй, это самый желтый город под солнцем. Однако этот дом был желтее всех
остальных и наверняка получил бы первый приз на выставке желтых предметов
(которая, несомненно, будет устроена в свое время).
Подойдя ближе, Вокульский убедился, что не только он обратил внимание
на этот особенный дом; даже псы оставляли тут свои визитные карточки чаще,
чем у других стен.
- Черт побери! - выругался он. - Кажется, это он и есть.
Действительно, это был дом Ленцких. Вокульский принялся разглядывать
его. Дом был четырехэтажный, с железными балконами, причем каждый этаж был
построен в другом стиле. Зато в архитектуре ворот царил единый мотив - веер.
Верхняя часть ворот имела форму раскрытого веера, которым могла бы
обмахиваться допотопная великанша. На обеих створках виднелись огромные
резные прямоугольники, углы которых также были украшены полураскрытыми
веерами. Однако главным и самым ценным украшением ворот были выступавшие в
центре обеих створок литые шляпки гвоздей таких исполинских размеров, словно
именно эти гвозди прикрепляли ворота к дому, а дом к городу.
Подлинную достопримечательность представляла собой подворотня с
прогнившим настилом, но зато с живописными ландшафтами по стенам. Там было
столько холмов, лесов, скал и потоков, что обитатели дома смело могли никуда
не выезжать на лето.
Двор, со всех сторон замкнутый четырехэтажными флигелями, напоминал дно
широкого колодца и источал благоухания. В каждом углу было по двери, а в
одном из них - две; под окном дворницкой находился мусорный ящик и
водопроводный кран.
Вокульский мимоходом заглянул в главный подъезд, куда вели застекленные
двери. Лестница была очень грязная, зато рядом с нею, в нише, красовалась
нимфа с кувшином над головой и с отбитым носом. Лицо у нимфы было желтое,
грудь зеленая, ноги голубые, а кувшин малиновый, ибо, как нетрудно было
догадаться, каменная дева стояла против окна с разноцветными стеклами.
- Ну-ну! - буркнул Вокульский тоном, не выражавшим особого восхищения.
В эту минуту из правого флигеля вышла красивая молодая женщина с
маленькой девочкой.
- Теперь, мамочка, мы пойдем в сад? - спросила девочка.
- Нет, родненькая. Сейчас мы пойдем в магазин, а в сад после обеда, -
ответила дама очень приятным голосом.
Это была высокая шатенка с серыми глазами и классически правильными
чертами лица. Они взглянули друг на друга и дама покраснела.
"Откуда я ее знаю?" - подумал Вокульский, выходя на улицу.
Дама оглянулась, но, заметив, что он смотрит на нее, отвернулась.
"Да, - думал он, - я видел ее в апреле у гроба господня, а потом в
магазине. Жецкий даже обращал на нее мое внимание, особенно на ее прелестные
ножки. Действительно, хороши".
Он опять вошел в подворотню и принялся читать список жильцов.
"Что? В третьем этаже баронесса Кшешовская? Что, что?.. В левом
флигеле, во втором этаже - Марушевич? Интересное совпадение! В четвертом
этаже студенты... Кто же эта красавица? В правом флигеле, во втором этаже -
Ядвига Мисевич, пенсионерка, и Элена Ставская с дочерью. Наверное, она".
Он вошел во двор и стал смотреть по сторонам. Почти везде окна были
раскрыты. В заднем флигеле внизу была прачечная, именовавшаяся "Парижской";
с четвертого этажа доносился стук сапожного молотка, пониже на карнизе
ворковала пара голубей, а в третьем этаже того же флигеля уже некоторое
время раздавались размеренные звуки рояля и чье-то визгливое сопрано
выводило гамму:
- А!.. а!.. а!.. а!.. а!.. а!.. а!.. а!..
Вокульский услышал, как высоко над его головою, в четвертом этаже,
громкий бас проговорил:
- Ох! Опять она приняла "куссин". Из нее уже полез солитер... Марыся!
Иди же скорее сюда!
Одновременно из окна третьего этажа высунулась женская голова и
закричала:
- Марыся!.. Сию минуту ступай домой... Марыся!
- Честное слово, это Кшешовская! - сказал Вокульский.
В ту же секунду он услышал подозрительное журчанье: струя воды с
четвертого этажа обдала высунувшуюся голову Кшешовской и расплескалась по
двору.
- Марыся! Иди сюда! - призывал бас.
- Негодяй! - закричала Кшешовская, задирая голову.
Новая струя воды, хлынувшая из верхнего окна, вынудила ее замолчать.
Одновременно оттуда высунулся чернобородый молодой человек и, заметив
отпрянувшую физиономию Кшешовской, воскликнул великолепным басом:
- Ах, это вы, сударыня? Простите, пожалуйста... Ему ответили судорожные
рыдания из квартиры Кшешовской:
- О, я несчастная! Готова поклясться, что это он, негодяй, натравил на
меня этих бандитов... Так он меня благодарит за то, что я вытянула его из
нужды!.. Купила его лошадь!..
Тем временем внизу прачки стирали белье, в четвертом этаже стучал
молотком сапожник, а в третьем - бренчал рояль и раздавалась визгливая
гамма:
- А!..а!.. а!.. а!.. а!.. а!.. а!.. а!..
- Веселенький дом, нечего сказать, - пробормотал Вокульский, стряхивая
с рукава капли воды.
Он вышел на улицу, еще раз осмотрел недвижимость, хозяином которой
собирался стать, и свернул в Иерусалимскую Аллею. Там он нанял извозчика и
поехал к адвокату.
В передней адвоката Вокульский застал нескольких оборванных евреев и
старуху, повязанную платком. В открытую дверь налево можно было видеть
шкафы, набитые папками, трех делопроизводителей, что-то усердно строчивших,
и несколько посетителей, по виду мещан, из которых у одного была физиономия
определенно преступная, а у остальных - скучающие.
Посетителей встречал старый седоусый лакей с недоверчивым взглядом.
Сняв с Вокульского пальто, он спросил:
- У вас, ваше благородие, длинный разговор?
- Нет, короткий.
Он ввел Вокульского в залу направо.
- Как прикажете доложить?
Вокульский дал ему визитную карточку и остался один. В зале стояла
мебель, крытая малиновым бархатом, как в вагонах первого класса, было здесь
также несколько резных шкафов с роскошно переплетенными книгами, которых,
по-видимому, никто никогда не читал, а на столе - иллюстрированные журналы и
альбомы, которые, по-видимому, разглядывали все. В углу стояла гипсовая
статуя богини Фемиды с медными весами и грязными коленками.
- Пожалуйте, - пригласил его слуга, приоткрыв дверь.
В кабинете знаменитого адвоката он увидел обитую коричневой кожей
мебель, коричневые занавески на окнах и коричневые узоры на обоях. Сам
хозяин был в коричневом сюртуке и держал в руке предлинный чубук,
оправленный наверху в необычайно массивный янтарь с перышком.
- Я был уверен, милостивый государь, что сегодня увижу вас у себя, -
сказал адвокат, пододвигая ему кресло на колесиках и расправляя ногой
завернувшийся уголок ковра. - Два слова, - продолжал он, - относительно
вкладов в нашу компанию: мы можем рассчитывать тысяч на триста. А что к
нотариусу мы пойдем не мешкая и соберем все наличные до последней копейки -
в этом уж можете положиться на меня...
Он подчеркивал голосом особо важные слова, пожимая Вокульскому локоть и
искоса наблюдая за ним.
- Ах да... торговое общество!.. - повторил клиент, опускаясь в кресло.
- Это уж их дело, сколько они соберут наличными.
- Ну, все-таки капитал... - заметил адвокат.
- С меня хватит и своего.
- Это знак доверия...
- Мне достаточно собственного.
Адвокат замолчал и принялся сосать трубку.
- У меня к вам просьба, - сказал, помолчав, Вокульский.
Адвокат уставился на него, стараясь отгадать, в чем заключается эта
просьба, ибо от характера ее зависело, как надлежало слушать. Очевидно, он
не обнаружил ничего угрожающего, так как физиономия его приняла серьезное,
но вполне дружелюбное выражение.
- Я хочу купить дом, - сказал Вокульский.
- Уже? - спросил адвокат, подняв брови и наклонив голову. - Поздравляю,
от души поздравляю. Торговый дом не зря называется домом. Собственный дом
для купца - то же, что стремя для всадника: он увереннее держится в делах.
Коммерция, не опирающаяся на такую реальную основу, как дом, - это просто
мелочная торговля. О каком же здании идет речь, если только вам угодно
почтить меня своим доверием?
- На днях продается с аукциона дом пана Ленцкого...
- Знаю, - прервал адвокат. - Постройка основательная, только деревянные
части следовало бы постепенно заменить новыми; позади сад... Баронесса
Кшешовская даст до шестидесяти тысяч рублей, конкурентов, наверно, не будет,
так что мы купим, самое большое, за шестьдесят тысяч.
- Да хоть и за девяносто или еще дороже, - сказал Вокульский.
- Зачем? - подскочил в кресле адвокат. - Баронесса больше шестидесяти
тысяч не даст, сейчас никто домов не покупает... Дело совсем неплохое.
- Для меня оно будет неплохим даже за девяносто тысяч...
- Но за шестьдесят пять лучше...
- Я не хочу обижать моего будущего компаньона.
- Компаньона?.. - вскричал адвокат. - Да ведь почтенный пан Ленцкий
окончательный банкрот; вы просто повредите ему, заплатив лишние несколько
тысяч. Я знаю, как его сестра, графиня, смотрит на это дело... Как только у
пана Ленцкого не останется за душой ни гроша, его прелестная дочка, которую
мы все обожаем, выйдет за барона или за предводителя...
У Вокульского так дико блеснули глаза, что адвокат умолк. Он пристально
поглядел на своего гостя, подумал... и вдруг хлопнул себя по лбу.
- Скажите, почтеннейший, - спросил он, - вы твердо решили дать
девяносто тысяч за эту развалину?
- Да, - глухо ответил Вокульский.
- Девяносто минус шестьдесят... приданое панны Изабеллы... -
пробормотал адвокат. - Ага!
Физиономия и вся его повадка до неузнаваемости изменились. Он выпустил
из трубки целое облако дыма, развалился в кресле и, успокаивающе помахивая
рукой, заговорил:
- Мы друг друга понимаем, пан Вокульский. Признаюсь, я еще пять минут
назад подозревал вас - сам не знаю в чем, ибо дела ваши чисты. Но сейчас,
верьте мне, вы имеете в моем лице доброжелателя и... союзника.
- Теперь я вас не понимаю, - тихо проговорил Вокульский, опуская глаза.
На щеках у адвоката выступил кирпичный румянец. Он позвонил, вошел
слуга.
- Не впускать сюда никого, пока я не позвоню.
- Слушаюсь, ваша милость, - отвечал угрюмый лакей.
Они снова остались вдвоем.
- Пан Станислав, - начал адвокат. - Вы знаете, что такое наша
аристократия и ее присные... Это несколько тысяч людей, которые тянут соки
из страны, мотают деньги за границей, привозят оттуда наихудшие привычки,
заражают ими наши якобы здоровые средние классы и сами безнадежно гибнут:
экономически, физиологически и морально. Если б удалось заставить их
работать, если б скрестить их с другими слоями общества... может, получилось
бы что-нибудь дельное, поскольку организация их, несомненно, тоньше нашей.
Вы понимаете... скрестить, но... не швырять тридцать тысяч рублей на то,
чтобы поддержать их. Так вот, в скрещивании я берусь вам помочь, но
транжирить тридцать тысяч - нет, в этом я вам не помощник!
- Я вас совершенно не понимаю, - тихо возразил Вокульский.
- Понимаете, только не хотите довериться мне. Недоверчивость - это
великое достоинство, и я не стану вас лечить от нее. Скажу вам только одно:
Ленцкий-банкрот может... породниться даже с купцом, в особенности если он
дворянин. Но Ленцкий с тридцатью тысячами в кармане...
- Сударь, - прервал его Вокульский, - возьметесь ли вы от моего имени
участвовать в аукционе?
- Возьмусь, но свыше того, что предложит Кшешовская, дам не более трех
- пяти тысяч. Вы меня извините, но сам с собою я торговаться не могу.
- А если найдется третий претендент?
- Что ж! В таком случае, я и его оставлю позади, чтобы удовлетворить
ваш каприз.
Вокульский встал.
- Благодарю вас за откровенность, - сказал он. - Вы правы, но у меня
есть свои соображения. Деньги принесу вам завтра... А сейчас - до свиданья.
- Жаль мне вас, - отвечал адвокат, пожимая ему руку.
- Почему же?
- Видите ли, я твердо знаю, что если человек хочет чего-нибудь
добиться, он должен победить, придушить противника, а не кормить его из
собственной кладовой. Вы совершаете ошибку, которая вас не приблизит, а
скорее отдалит от цели.
- Вы ошибаетесь.
- Романтик, романтик! - с улыбкой повторял адвокат.
Вокульский поспешно покинул дом адвоката и, сев в пролетку, велел ехать
на Электоральную. Он был расстроен тем, что адвокат проник в его тайну, и
тем, что он осуждал его метод действия. Конечно, если хочешь достичь цели,
нужно задушить противника; но ведь его добычей должна стать панна
Изабелла!..
Он остановил извозчика перед невзрачной лавчонкой, над которой висела
черная вывеска с желтоватой надписью: "Вексельная и лотерейная контора
С.Шлангбаума".
Лавка была открыта; за конторкой, обитой жестью и отгороженной от
публики проволочной сеткой, сидел старый лысый еврей с седой бородой, словно
приклеенной к лежавшему на столе "Курьеру".
- Здравствуйте, пан Шлангбаум, - громко сказал Вокульский.
Еврей поднял голову и сдвинул очки со лба на нос.
- Ах, это вы, ваша милость! - ответил он, пожимая руку гостю. - Как,
неужели и вам уже нужны деньги?
- Нет, - сказал Вокульский, бросаясь в плетеное кресло перед конторкой.
Он постеснялся сразу объяснить, что его сюда привело, и начал с вопроса: -
Ну, как дела, пан Шлангбаум?
- Нехорошо! - вздохнул старик. - Стали преследовать евреев. Может, это
и к лучшему. Когда нас будут лягать, и травить, и плевать на нас, то, даст
бог, опомнятся молодые евреи вроде моего Генрика, которые вырядились в
сюртуки и забыли свою веру.
- Да кто вас преследует! - возразил Вокульский.
- Вам нужны доказательства? - спросил еврей. - Вот вам доказательства в
этом "Курьере". Позавчера я им послал шараду. Вы умеете разгадывать шарады?
Так я послал такую:
Первое и второе - животное с копытом.
Первое и третье - на голове украшение мод.
Целое - на войне грозное и сердитое,
Пусть от него нас бог убережет.
Вы знаете, что это? Первое и второе - это ко-за; первое и третье - это
ко-ки, а целое - это козаки. А знаете, что они мне ответили?.. Минуточку...
Он взял "Курьер" и начал читать:
- Ответы редакции. "Пану В.В. Большая энциклопедия Оргельбранда..." Не
то... "Пану Мотыльку. Фрак одевается..." Не то... Ах, вот! "Пану
С.Шлангбауму! Ваша шарада политическая, но не грамматическая". Скажите на
милость: ну что тут политического? Если б я написал шараду про Дизраэли или
про Бисмарка - это еще была бы политика, но про казаков - это же не
политика, это просто военное.
- Ну, а при чем тут преследование евреев? - спросил Вокульский.
- Сейчас объясню. Вам самому пришлось защищать от преследований моего
Генрика, - я все знаю, хотя и не от него. Теперь о шараде. Когда я полгода
назад отнес свою шараду к пану Шимановскому{250}, так он мне сказал: "Пан
Шлангбаум, мы эти шарады печатать не будем, и все же я вам советую: лучше
писать шарады, чем брать с людей проценты". А я говорю: "Пан редактор, если
вы мне столько дадите за шарады, сколько я имею с процентов, так я буду
писать". А пан Шимановский на это: "У нас, пан Шлангбаум, нет таких денег,
чтобы заплатить за ваши шарады". Это сказал сам пан Шимановский, слышите?
Ну, а сегодня они мне в "Курьере" пишут, что это не политично и не
грамматично... Еще полгода назад говорили иначе. А что сейчас в газетах
печатают об евреях!
Вокульский слушал истории о преследовании евреев, посматривая на
лотерейную таблицу, висевшую на стене, и барабаня пальцами по конторке. Но
думал он о другом, все не решаясь приступить к делу.
- Так вы все время занимаетесь шарадами, пан Шлангбаум? - спросил он.
- Я-то что... - ответил старый еврей. - Вот у меня есть внучек от
Генрика, ему всего девять лет, и вы бы только послушали, какое он мне
написал письмо на той неделе. "Дедушка, - это он пишет, маленький Михась, -
мне надо такую шараду:
Первое - буква, второе - с ногтями.
А целое - суконная вещь с помочами.
Дедушка, а когда вы разгадаете, - это он пишет, Михась, - так пришлите
мне, дедушка, шесть рублей на эту суконную вещь". Я, пан Вокульский,
прочитал и заплакал. Потому что первое - это "б", а "с ногтями" - это руки,
а целое - брюки. Я расплакался, пан Вокульский, что такой умный ребенок
из-за упрямства Генрика ходит без брюк. Но я ему ответил: "Мой миленький
внучек! Мне очень приятно, что ты научился от дедушки составлять шарады. Но
чтобы ты еще научился быть бережливым, так я посылаю тебе на эту суконную
вещь только четыре рубля. А если ты будешь хорошо учиться, так я тебе после
каникул куплю вот что:
Первое - рот по-немецки, второе - не наше означает.
А целое - покупают ребенку, когда он в гимназию поступает.
Это мунд-ир;* вы сразу догадались, правда, пан Вокульский?
_______________
* Mund - рот, ihr - ваш (нем.).
- Так, значит, вся ваша семья увлекается шарадами? - спросил
Вокульский.
- Не только моя, - отвечал Шлангбаум. - У нас, то есть у евреев, когда
собирается молодежь, так они не занимаются, как у вас, танцами,
комплиментами, нарядами, пустяками, а они делают вычисления или смотрят
ученые книжки, экзаменуют друг друга или решают шарады, ребусы, шахматные
задачи. У нас ум всегда занят, и поэтому у евреев головы умные, поэтому, не
в обиду вам будь сказано, они весь мир завоюют. Вы все делаете сгоряча,
запальчиво, а мы берем умом и терпением.
Последняя фраза поразила Вокульского. Ведь он добивался панны Изабеллы
именно умом и терпением... Сердце его наполнилось бодростью, он перестал
колебаться и вдруг сказал:
- У меня к вам просьба, пан Шлангбаум...
- Ваши просьбы для меня - все равно что приказ, пан Вокульский.
- Я хочу купить дом Ленцкого...
- Ну, я знаю этот дом. Он пойдет за шестьдесят тысяч, может быть
немного дороже.
- Я хочу, чтобы он пошел за девяносто тысяч, и мне нужен человек,
который бы поднял цену до этой суммы.
Еврей широко раскрыл глаза.
- Как? Вы хотите заплатить на тридцать тысяч дороже? - спросил он.
- Да.
- Извиняюсь, но я не понимаю. Если бы это ваш дом продавали, а Ленцкий
хотел бы его купить, - ну, тогда вам было бы выгодно набить цену. Но если вы
покупаете, вам выгодно снизить цену...
- Мне выгодно заплатить дороже.
Старик покачал головой и, помолчав, снова заговорил:
- Если бы я вас не знал, я бы подумал, что вы делаете невыгодную
сделку; но ведь я вас знаю, так я себе думаю, что вы делаете... странную
сделку. Мало того что вы вкладываете наличные деньги в стены и теряете на
этом процентов десять годовых, так вы еще собираетесь переплатить тридцать
тысяч рублей... Пан Вокульский, - прибавил он, беря его за руку, - не
делайте такую глупость. Ну, я вас прошу... Я, старик Шлангбаум, прошу вас...
- Поверьте мне, я на этом выгадаю...
Еврей вдруг поднял палец ко лбу. Блеснули глаза и белые, как жемчуг,
зубы.
- Ха-ха! - рассмеялся он. - Ну, видно, я уж совсем постарел, если сразу
не догадался. Вы дадите пану Ленцкому тридцать тысяч, а он вам поможет
заработать сто тысяч... Гит!* Я вам найду такого конкурента, который за
пятнадцать рубликов набьет цену. Очень приличный господин, католик, только
не советую давать ему вперед. Я вам найду еще такую солидную даму, что за
десятку тоже будет надбавлять цену. Могу дать еще парочку евреев, по пять
рубликов за каждого... Будут такие торги, что вы з
...Закладка в соц.сетях
