Жанр: Драма
Кукла
...дняшнем письме и завтрашнем обеде
у Ленцких. "Нужно быть трезвым", - решил он, однако страсть была сильнее
благоразумия.
"Зачем они меня пригласили? - раздумывал он с легкой внутренней дрожью.
- Панна Изабелла хочет со мной познакомиться... Ну конечно, они дают мне
понять, что я могу свататься! Ведь не слепые же они и не дураки! Могли ли
они не заметить, что со мной делается в ее присутствии..."
Тут он задрожал так, что у него зубы застучали; и тогда отозвался
рассудок:
"Погоди, погоди! От одного обеда и одного визита еще далеко до более
короткого знакомства, а из тысячи близких знакомств едва ли одно приводит к
сватовству; из десятка предложений едва ли одно бывает принято, и едва
половина обручений кончается свадьбой. Итак, надо совсем потерять голову,
чтобы даже при близком знакомстве надеяться на женитьбу, ибо за нее не более
одного шанса, а против - двадцать тысяч шансов... Ясно или нет?"
Вокульский вынужден был признать, что ясно. Если бы всякое знакомство
кончалось браком, то у каждой женщины были бы десятки мужей, а у каждого
мужчины - десятки жен, ксендзы не успевали бы венчать, а мир превратился бы
в сплошной сумасшедший дом. К тому же он, Вокульский, пока вообще почти не
знаком с панной Ленцкой и только завтра ему предстояло по-настоящему
познакомиться с ней.
- Итак, чего же я достиг ценой всех опасностей в Болгарии и всех этих
скачек и поединков здесь?
"Твои шансы увеличились, - растолковывал ему рассудок. - Год назад была
одна стомиллионная или одна двадцатимиллионная доля вероятия, что она пойдет
за тебя, а через год, возможно, будет одна двадцатитысячная..."
- Через год? - повторил Вокульский, и его обдало пронизывающим холодом.
Однако он превозмог себя и спросил:
"А если панна Изабелла полюбит меня или уже любит?"
"Прежде всего следовало бы знать: способна ли вообще панна Изабелла
кого-нибудь полюбить?"
"Разве она не женщина?"
"Бывают женщины, как, впрочем, и мужчины, - с душевным изъяном, которые
не умеют любить ничего, кроме собственных мимолетных капризов, - это такой
же недостаток, как глухота, слепота или паралич, только менее очевидный".
"Допустим..."
"Хорошо, - продолжал голос, напоминавший Вокульскому язвительное
брюзжание доктора Шумана. - Допустим, что эта дама способна любить, но
полюбит ли она именно тебя?"
"Ведь не так уж я противен!"
"А ей ты можешь показаться противным, как красавец лев противен корове
или орел гусыне. Видишь, я даже говорю тебе комплименты, сравнивая со львом
и орлом, которые при всех своих достоинствах возбуждают отвращение в самках
другой породы. Поэтому избегай самок другой породы..."
Вокульский очнулся и огляделся по сторонам. Он был уже у реки, подле
деревянных амбаров. Проезжавшие мимо телеги обдали его черной пылью. Он
поспешил повернуть обратно и по дороге попытался разобраться в себе.
"Во мне уживаются два человека: один вполне рассудительный, а другой -
безумец. Кто же из них возьмет верх?.. Ах, да не все ли равно! Однако что я
буду делать, если победит рассудок? Какая мука - обладать огромным запасом
нерастраченных чувств и сложить его к ногам самки другой породы: коровы,
гусыни или чего-либо еще похуже!.. Какое унижение - смеяться над победами
какого-нибудь быка или гусака и в то же время плакать над собственным
сердцем, так безжалостно истерзанным, так постыдно растоптанным!.. Стоит ли
жить, в таком случае?"
При этой мысли ему страстно захотелось умереть, исчезнуть, чтобы и
горсточки пепла не осталось после него на земле.
Мало-помалу он все-таки успокоился и, вернувшись домой, стал вполне
хладнокровно обдумывать, что надеть к завтрашнему обеду: фрак или сюртук? И
не возникнет ли до завтра какое-нибудь непредвиденное препятствие, которое
снова помешает ему ближе познакомиться с панной Изабеллой. Потом он подвел
итоги торговых оборотов за последние дни, отправил несколько телеграмм в
Москву и Петербург и, наконец, написал письмо старику Шлангбауму, предлагая
ему купить на свое имя дом Ленцких.
"Адвокат прав, - думал он. - Лучше купить дом на чужое имя. А то они,
чего доброго, заподозрят, что я хотел нажиться за их счет или, еще того
хуже, милость им оказать".
Но суета повседневных дел не могла утишить бури в его душе. Рассудок
громко твердил, что завтрашний обед ничего не означает и ничего не сулит. А
надежда тихо-тихо шептала, что, может быть, он любим или будет любим.
Но тихо... так тихо, что Вокульскому приходилось напрягать все
внимание, чтобы уловить этот шепот.
Следующий день, столь знаменательный в жизни Вокульского, не был
отмечен ничем особенным ни на варшавских улицах, ни на варшавском небе. На
улице тут и там дворники поднимали метлами клубы пыли, лихо неслись, вдруг
без всякого повода осаживая, извозчики, а бесконечные потоки пешеходов
тянулись друг другу навстречу, словно для того, чтобы в городе не
прекращалось движение. Время от времени, пугливо ежась, пробирались вдоль
стен какие-то оборванцы, глубоко засунув руки в рукава, точно был не июнь, а
январь. Иногда, громыхая жестяными бидонами, по мостовой проезжала
крестьянская повозка, которой правила молодцеватая баба в синем армяке,
повязанная красным платком.
Все это кишело между двумя длинными рядами домов разноцветной окраски,
над которыми величественно вздымались верхушки храмов. А на обоих концах
улицы, как часовые, охраняющие город, возвышались два памятника. С одной
стороны на гигантском постаменте-свече стоял король Зыгмунт, склонившийся к
Бериардинскому костелу, как будто желал что-то сказать прохожим. С другой -
неподвижный Коперник с неподвижным глобусом в руке сидел, повернувшись
спиной к солнцу, которое утром всходило из-за дома Карася и, достигнув
зенита над дворцом Общества друзей науки, скрывалось за домом Замойских,
словно наперекор афоризму: "Он солнце задержал и двинул землю".
Именно в эту сторону смотрел сейчас с балкона Вокульский и невольно
вздохнул, вспомнив, что единственными верными друзьями астронома были
грузчики и пильщики, которые, как известно, не очень-то разбирались, в чем
состояла заслуга Коперника.
"Много ли ему радости от того, что в нескольких книжках его называют
гордостью нашего народа!.. - думал Вокульский. - Работать во имя счастья это
я понимаю, но работать во имя фикции, именуемой общественным благом или
славой, - нет, на это я уже не способен. Пусть общество само о себе
заботится, а слава... Что мне мешает вообразить, будто слава обо мне гремит,
допустим, на Сириусе? А ведь положение Коперника на земле сейчас ничуть не
лучше, и статуя в Варшаве радует его не больше, чем меня пирамида где-нибудь
на Веге. Три века славы я отдам за мгновение счастья. Меня удивляет моя
прежняя глупость, когда я мог думать иначе".
Словно в ответ на эти размышления появился на другой стороне улицы
Охоцкий; талантливый маньяк медленно шагал, опустив голову и засунув руки в
карманы.
Это простое совпадение глубоко поразило Вокульского; на минуту он даже
поверил в предчуствия и подумал с радостным изумлением:
"Уж не предвещает ли это, что его ждет слава Коперника, а меня -
счастье? Так изобретай себе на здоровье летательные аппараты, только оставь
мне свою кузину!.. Что за суеверие! - тут же спохватился он. - Я - и
суеверия!.."
Как бы то ни было, ему очень понравилась мысль, что Охоцкий завоюет
бессмертную славу, а он - живую панну Изабеллу. Сердце его исполнилось
надежды. Он посмеивался над собой, но в то же время чуствовал, что стал
как-то спокойнее и увереннее.
"Итак, допустим, что, несмотря на все мои старания, она меня отвергает.
Что тогда? Честное слово, я немедленно заведу содержанку и буду появляться с
нею в театре рядом с ложей Ленцких. Почтеннейшая пани Мелитон, а может быть,
и этот... Марушевич разыщут для меня женщину, чертами похожую на панну
Изабеллу (тысяч за пятнадцать можно найти и такую). Я наряжу ее с ног до
головы в кружева, осыплю драгоценными каменьями - и мы увидим, не померкнет
ли рядом с нею панна Изабелла! А уж тогда пусть она выходит замуж хотя бы за
предводителя или барона..."
При мысли о замужестве панны Изабеллы его охватили ярость и отчаяние. В
эту минуту он готов был весь мир начинить динамитом и взорвать. Но он снова
овладел собой.
"А что я мог бы сделать, если б ей вздумалось выйти замуж? Или завести
любовников - хотя бы моего приказчика или какого-нибудь офицерика, а то и
кучера или лакея... Ну, что я бы мог сделать?"
Уважение к свободе личности было в нем так велико, что перед ним
смирялось даже его безумие.
"Что делать?.. Что делать?.." - повторял он, сжимая руками пылающую
голову.
Он зашел на часок в магазин, уладил кое-какие дела и вернулся домой; в
четыре часа слуга достал ему из комода белье и явился парикмахер - побрить
его и причесать.
- Ну, что слышно, пан Фитульский? - спросил он парикмахера.
- Пока ничего, но будет хуже: Берлинский конгресс думает, как бы
задушить Европу, Бисмарк - как бы задушить конгресс, а евреи - как бы всех
нас остричь наголо... - отвечал молодой маэстро, хорошенький, как херувим, и
нарядный, как модная картинка.
Он повязал шею Вокульскому полотенцем и, с молниеносной быстротой
намыливая ему щеки, продолжал:
- В городе, сударь, до поры до времени тихо, а так вообще - ничего.
Вчера я был со знакомыми на Сасской Кемпе. Ну, скажу я вам, и молодежь
нынче! Одна грубость. Поссорились во время танцев - и, вы только вообразите,
пожалуйста... Головку чуть повыше, s'il vous plait...*
______________
* Пожалуйста... (франц.)
Вокульский поднял голову повыше и увидел у своего мастера золотые
запонки на изрядно грязных манжетах.
- Да, так поссорились они во время танцев, - продолжал франт,
поблескивая бритвой перед глазами Вокульского, - и вообразите, пожалуйста;
один, желая заехать другому в фасад, ударил даму! Поднялась суматоха...
дуэль... Меня, само собой, выбрали в секунданты, и сегодня я, натурально,
оказался в большом затруднении, потому что у меня был только один пистолет,
как вдруг, с полчаса назад, является ко мне обидчик и заявляет, что он не
дурак стреляться и пусть, мол, обиженный даст ему сдачи, но только один раз,
не больше... Головку вправо, s'il vous plait... Тут, поверите ли, сударь, я
до того возмутился (всего полчаса назад), что схватил этого субъекта за
галерку, дал ему коленкой в нижний этаж и вон за дверь! Ну, мыслимо ли
стреляться с таким шутом гороховым! N'est-ce pas?* Теперь влево, s'il vous
plait.
______________
* He правда ли? (франц.)
Он закончил бритье, обмыл Вокульскому лицо и, облачив его в нечто
напоминающее рубаху смертника, продолжал:
- Как это я никогда не замечал у вас, ваша милость, ни следа дамского
присутствия, хоть и прихожу к вам в разное время...
Он вооружился щеткой и гребнем и принялся за прическу.
- Прихожу я в разное время, а глаз у меня на этот счет... ого! И
так-таки ничего - ни краешка юбки, ни туфельки или какой-нибудь ленточки! А
ведь даже у каноника мне как-то привелось видеть корсет; правда, он нашел
его на улице и как раз собирался анонимно послать в редакцию. А уж про
офицеров, особенно гусар, и говорить нечего!.. (Головку пониже, s'il vous
plait...) Истинное столпотворение!.. У одного, сударь мой, я застал сразу
четырех дам, и все - развеселые... С тех пор, честное слово, я всегда ему
кланяюсь на улице, хотя он не пользуется больше моими услугами да еще
задолжал мне пять рублей... Но если за билет на концерт Рубинштейна я мог
заплатить шесть рублей, так неужто пожалею пятерку для такого виртуоза?..
Может, немножечко подчернить волосы, je suppose que oui?*
______________
* Полагаю, что да? (франц.)
- Покорно благодарю, - отказался Вокульский.
- Так я и думал, - вздохнул парикмахер. - Вы, сударь, нисколько не
заботитесь о красоте, а это нехорошо! Я знаю нескольких балерин, которые
охотно бы закрутили с вами романчик, а стоит, право стоит! Восхитительно
сложены, мускулы дубовые, бюст - как пружинный матрац, грация неописуемая да
и требования отнюдь не чрезмерные, особенно у молодых. Ибо женщина, сударь,
чем старше, тем дороже, - видно, потому-то никого и не тянет к
шестидесятилетней, ибо такая ничего уж не стоит. Сам Ротшильд и тот бы
обанкротился!.. А начинающей вы дадите тысчонки три в год да кое-какие там
подарочки, и она будет вам верна... Ох, уж эти бабенки! Я из-за них
невралгию нажил, а сердиться не могу...
Он виртуозно закончил свое дело, поклонился по всем правилам хорошего
тона и с улыбкой удалился. Глядя на его величественную осанку и портфель, в
котором он носил щетки и бритвы, можно было принять его за чиновника
какого-нибудь министерства.
После его ухода Вокульский даже не вспомнил о молодых и
непритязательных балеринах, - его занимала чрезвычайно важная проблема,
которую он коротко выразил в трех словах: фрак или сюртук?
"Если фрак - я могу показаться щеголем, строго придерживающимся
этикета, до которого мне, в сущности, дела нет; если я надену сюртук -
Ленцкие, пожалуй, обидятся. К тому же - вдруг еще кто-нибудь приглашен...
Ничего не поделаешь! Раз уж я решился на такие глупости, как собственный
экипаж и скаковая лошадь, придется надеть фрак".
Размышляя, он посмеивался над бездной ребячеств, в которую толкало его
знакомство с панной Изабеллой.
- Ах, старина Гопфер! - говорил он. - О мои университетские и сибирские
товарищи! Кто бы из вас подумал, что меня будут занимать подобные глупости!
Он надел фрачную пару и, подойдя к зеркалу, с удовольствием оглядел
себя. Плотно облегающий костюм прекрасно обрисовывал его атлетическую
фигуру.
Лошадей подали четверть часа назад, было уже половина шестого.
Вокульский накинул легкое пальто и вышел.
Садясь в экипаж, он был очень бледен и очень спокоен, как человек,
идущий навстречу опасности.
Глава шестнадцатая
"Она", "он" и прочие
В тот день, когда Вокульский был приглашен к обеду, панна Изабелла
вернулась от графини в пять часов. Она была немного раздосадована и в то же
время вся во власти грез - словом, прелестна.
Сегодня она пережила счастье и разочарование. Великий итальянский
трагик Росси{315}, с которым она и тетка познакомились еще в Париже, приехал
на гастроли в Варшаву. Он сразу же навестил графиню и с большой теплотой
расспрашивал о панне Изабелле. Сегодня он должен был прийти вторично, и
графиня специально для него пригласила племянницу. Между тем Росси не явился
и только прислал извинительное письмо, оправдываясь неожиданным посещением
какой-то высокопоставленной особы.
Несколько лет назад, в Париже, Росси был идеалом панны Изабеллы; она
влюбилась в него и даже не скрывала своих чувств - насколько, разумеется,
это было допустимо для барышни ее круга. Знаменитый актер об этом знал,
ежедневно бывал у графини, играл и декламировал все, что просила панна
Изабелла, а уезжая в Америку, подарил ей "Ромео и Джульетту" на итальянском
языке с надписью: "У навозных мух гораздо больше веса и значенья, чем у
Ромео..."
Весть о прибытии Росси в Варшаву и о том, что он ее не забыл,
взволновала панну Изабеллу. В час дня она уже была у тетки. Поминутно
подходила к окну, с бьющимся сердцем прислушивалась к громыханию экипажей,
вздрагивала при каждом звонке, разговаривая, теряла нить мысли, а на щеках
ее выступил яркий румянец.
И вот - Росси не явился!
А сегодня она была так хороша! Нарочно для него надела кремового цвета
платье (издали шелк казался смятым полотном), в ушах ее красовались
бриллиантовые сережки (не крупнее горошин), на плече - пунцовая роза. И все.
Росси мог пожалеть, что не видел ее.
Прождав четыре часа, она в негодовании вернулась домой. Однако,
несмотря на гнев, взяла "Ромео и Джульетту" и, перелистывая книжку, думала:
"А вдруг сейчас сюда войдет Росси?"
Да, здесь было бы даже лучше, чем у графини. Наедине он мог бы ей
шепнуть словечко понежней, убедился бы, что она хранит его подарки, а
главное - о чем сейчас столь красноречиво говорит большое зеркало - в этом
платье с розой, в этом голубом кресле она выглядит божественно.
Она вспомнила, что к обеду у них будет Вокульский, и невольно пожала
плечами. Галантерейный купец рядом с Росси, которым восхищался весь мир,
должен был выглядеть настолько смешно, что ей просто стало жаль его. Очутись
Вокульский в эту минуту у ее ног, она, может быть, даже запустила бы ему
пальцы в волосы и, забавляясь им, как большим псом, прочитала бы ему слова,
в которых Ромео изливал свои жалобы перед Лоренцо:
Ромео
Небесный свод лишь над одной Джульеттой.
Собака, мышь, любая мелюзга
Живут под ним и вправе с ней видаться,
Но не Ромео. У навозных мух
Гораздо больше веса и значенья,
Чем у Ромео. Им разрешено
Соприкасаться с белоснежным чудом
Джульеттиной руки и воровать
Благословенье губ ее стыдливых,
Но не Ромео. Этому нельзя.
Он в высылке, а мухи полноправны...
Изгнание! Изгнанье - выраженье,
Встречаемое воплями к аду.
И ты, священник, друг, мудрец, наставник,
Ты мог меня изгнанником назвать?{316}
Она вздохнула. Кто знает, сколько раз повторял эти слова великий
скиталец, думая о ней! И, может быть, у него нет даже наперсника!..
Вокульский мог бы стать его наперсником: он-то знает, что значит сходить с
ума по женщине, если рисковал ради нее жизнью.
Перелистав несколько страниц, она снова принялась читать:
Джульетта
Ромео, как мне жаль, что ты Ромео!
Отринь отца да имя измени,
А если нет, меня женою сделай,
Чтоб Капулетти мне не быть.
Лишь это имя мне желает зла.
Ты был бы ты, не будучи Монтекки...
Неужто больше нет других имен?
Что значит имя?
Роза пахнет розой,
Хоть розой назови ее, хоть нет.
Ромео под любым названьем был бы
Тем верхом совершенств, какой он есть.
Зовись иначе как-нибудь, Ромео,
И всю меня бери тогда взамен.
Как удивительно схожа их судьба: он, Росси, - актер, она - панна
Ленцкая... Брось свое имя, брось сцену... Да, но что же тогда останется?
Впрочем, даже принцесса могла бы выйти за Росси, и весь мир преклонился бы
перед ее самопожертвованием. Выйти за Росси?.. Заботиться о его театральных
костюмах; может быть, и пуговицы пришивать к его ночным сорочкам?..
Панна Изабелла содрогнулась. Безнадежно любить его - и все... Любить и
время от времени говорить с кем-нибудь об этой трагической любви... Может
быть, с панной Флорентиной? Нет, она слишком холодна. Гораздо больше подошел
бы для этого Вокульский. Он смотрел бы ей в глаза, страдал бы за нее и за
себя, она поверяла бы ему свои мысли, сокрушаясь над своим и его страданием,
и как приятно проходили бы часы! Галантерейный купец в роли наперсника!..
Ну, в конце концов можно и забыть, что он купец!..
В это время пан Томаш, подкручивая свой ус, расхаживал по своему
кабинету и размышлял:
"Вокульский - человек на редкость расторопный и энергичный. Будь у меня
такой поверенный (тут он вздохнул), не потерял бы я состояния... Ну,
прошлого не воротишь, зато теперь он со мною. От продажи дома останется мне
тысяч сорок, нет - пятьдесят, а то и все шестьдесят... Нет, нет, не будем
увлекаться - пусть пятьдесят, ну, даже только сорок тысяч рублей... Я отдам
их Вокульскому, он будет мне выплачивать тысяч восемь в год, а остальное
(если дела наши в его руках пойдут, как я надеюсь), остальные проценты я
велю ему пустить в оборот... За пять-шесть лет капитал удвоится, а за десять
может и учетвериться... В торговых операциях капитал растет, как на
дрожжах... Да что я говорю! Вокульский, если он в самом деле гениальный
коммерсант, наверняка наживает сто на сто. А раз так, посмотрю я ему прямо в
глаза и скажу без обиняков: "Вот что, любезный: другим можешь давать
пятнадцать или двадцать процентов, но я в этом толк знаю". Он увидит, с кем
имеет дело, и, конечно, сразу обмякнет, да, пожалуй, такие даст проценты,
какие мне и не снились..."
В передней два раза прозвонил звонок. Пан Томаш поспешно прошел вглубь
кабинета и, усевшись в кресло, взял в руки приготовленный заранее том
экономики Супинского.{318} Миколай распахнул дверь, и на пороге появился
Вокульский.
- А... приветствую! - воскликнул пан Томаш, протягивая ему руку.
Вокульский низко склонился перед этим человеком, убеленным сединами,
которого он был бы счастлив назвать своим отцом.
- Садитесь же, пан Станислав! Не угодно ли папиросу? Прошу вас... Ну,
что слышно? А я как раз читаю Супинского: умная голова!.. Да, народы, не
умеющие трудиться и накапливать богатства, должны исчезнуть с лица земли...
Бережливость и труд. А наши компаньоны что-то начинают капризничать, а?..
- Пусть поступают, как находят нужным, - ответил Вокульский. - На них я
не зарабатываю ни гроша.
- Я-то не оставлю вас, пан Станислав, - сказал Ленцкий решительным
тоном. И, подумав, добавил: - На днях я продаю, вернее позволяю продать, мой
дом. У меня с ним было много хлопот: жильцы не платят, управляющие крадут, а
по закладной мне приходится платить из собственного кармана. Не удивительно,
что все это мне в конце концов надоело...
- Разумеется, - поддержал его Вокульский.
- Я надеюсь, - продолжал пан Томаш, - что мне останется тысяч пятьдесят
или хотя бы сорок...
- Сколько вы рассчитываете получить за дом?
- Тысяч сто, сто десять... Но сколько бы я ни получил, все отдаю вам,
пан Станислав.
Вокульский склонил голову в знак согласия и подумал, что тем не менее
пан Ленцкий не получит за дом более девяноста тысяч. Ибо ровно столько было
сейчас в распоряжении Вокульского, а он не мог входить в долг, не рискуя
своим кредитом.
- Все отдам вам, пан Станислав, - повторил пан Томаш. - Хочу только
спросить: примете ли вы?
- Ну конечно...
- А за какой процент?
- Гарантирую двадцать, а если дела пойдут хорошо, то и больше, -
ответил Вокульский, а про себя добавил, что никому другому он не мог бы дать
свыше пятнадцати.
"Вот плут!.. - подумал пан Томаш. - Сам, наверное, получает процентов
сто, а мне дает двадцать!.." Однако вслух сказал:
- Хорошо, дорогой пан Станислав, согласен на двадцать процентов, если
только вы сможете мне выплатить деньги вперед.
- Я буду выплачивать вам вперед... каждое полугодие, - ответил
Вокульский, испугавшись, как бы пан Ленцкий не растратил все деньги слишком
быстро...
- И на это согласен, - заявил пан Томаш самым благодушным тоном. - А
всю прибыль, - прибавил он с легким ударением, - всю прибыль сверх двадцати
процентов вы уж, пожалуйста, не давайте мне на руки, хотя бы... я умолял
вас, понятно?.. и причисляйте ее к капиталу. Пусть растет, правильно?
- Дамы просят пожаловать, - произнес Миколай, появляясь в дверях
кабинета.
Пан Томаш величественно поднялся с кресла и церемониальным шагом ввел
Вокульского в гостиную.
Позже Вокульский не раз пытался дать себе отчет, как выглядела гостиная
и как он вошел туда, но так и не мог всего воспроизвести в памяти. Помнил
только, как у двери он несколько раз поклонился пану Томашу, как потом на
него повеяло чем-то душистым и он поклонился даме в кремовом платье, с
пунцовой розой на плече, а потом - другой даме, высокой, одетой во все
черное, которая смотрела на него с опаской. Так по крайней мере ему
показалось.
Только спустя несколько минут он понял, что дама в кремовом платье -
панна Изабелла. Она сидела в кресле, с неподражаемой грацией изогнувшись в
его сторону, и говорила, ласково глядя ему в глаза:
- Моему отцу придется долго упражняться, пока он сумеет удовлетворить
вас в качестве компаньона. От его имени прошу вас быть снисходительным.
И она протянула руку, к которой Вокульский едва осмелился прикоснуться.
- Пан Ленцкий, - возразил он, - в качестве компаньона нуждается только
в надежном юристе и бухгалтере, которые время от времени будут проверять
счета. Остальное мы берем на себя.
Ему показалось, что он сказал какую-то страшную глупость, и он
покраснел.
- Вы, наверно, много заняты: такой магазин... - проговорила одетая в
черное панна Флорентина и еще больше испугалась.
- Не так уж много. На мне лежит изыскание оборотных средств и связь с
клиентурой, а приемкой и оценкой товаров занимается персонал магазина.
- Как бы то ни было, разве можно положиться на чужих людей? - вздохнула
панна Флорентина.
- У меня прекрасный управляющий, который в то же время является моим
другом; он ведет дело лучше меня.
- Ваше счастье, пан Станислав... - подхватил пан Ленцкий. - Едете вы в
этом году за границу?
- Собираюсь в Париж, на выставку.
- Завидую вам, - откликнулась панна Изабелла. - Я уже два месяца мечтаю
о Парижской выставке, но папа не проявляет никакого желания ехать...
- Наша поездка целиком зависит от пана Вокульского, - ответил отец. -
Советую тебе почаще приглашать его к обеду и у
...Закладка в соц.сетях
