Жанр: Драма
Кукла
...сказал, что мне везет
с...
Стоявший позади барона Вокульский дотронулся до его плеча:
- На одно слово, барон.
- Ах, это вы, - ответил барон, пристально глядя на него.
Они отошли в сторону.
- Вы меня толкнули, барон.
- Извините, пожалуйста.
- Мне этого мало.
- Вы требуете удовлетворения?
- Совершенно верно.
- В таком случае, - к вашим услугам, - сказал барон, ища визитную
карточку по всем карманам. - Фу, черт! забыл карточки... Нет ли у вас, пан
Вокульский, записной книжки и карандаша?
Вокульский подал ему визитную карточку и книжечку, в которую барон
вписал свой адрес и фамилию, не преминув закончить ее лихим росчерком.
- Буду весьма рад, - сказал он с поклоном, - свести с вами счеты за мою
Султанку...
- Постараюсь, чтобы вы остались довольны.
Они разошлись, обменявшись самыми любезными поклонами.
- В самом деле, скандал! - сказал огорченный Ленцкий, который был
свидетелем этого обмена любезностями.
Графиня рассердилась и велела ехать домой, не дожидаясь конца скачек.
Вокульский едва успел подойти к экипажу и попрощаться с дамами. Прежде чем
лошади тронулись, панна Изабелла высунулась и, протянув Вокульскому кончики
пальцев, тихо сказала:
- Merci monsieur...*
______________
* Спасибо, сударь... (франц.)
Вокульский остолбенел от радости. Он остался на следующий заезд, но не
видел, что вокруг него делается, и, воспользовавшись перерывом, уехал.
Прямо со скачек он отправился к Шуману.
Доктор сидел у раскрытого окна в поношенном ватном халате и правил
корректуру своей этнографической брошюры; в ней было всего тридцать страниц,
но, чтобы написать их, он использовал более тысячи фактов, книжечка была
плодом четырехлетнего труда. Это было исследование о волосах населения
Королевства Польского - об их цвете и строении. Ученый доктор всем говорил,
что его работа разойдется никак не более чем в пятнадцати - двадцати
экземплярах, однако же втихомолку заказал четыре тысячи и был уверен, что
понадобится и второе издание. Постоянно подшучивая над своей излюбленной
специальностью и сетуя, что она никого не интересует, Шуман в глубине души
был уверен, что нет в мире культурного человека, которого бы не интересовал
превыше всего вопрос о цвете волос и соотношении их поперечных разрезов. Как
раз в эту минуту он задумался, не использовать ли в качестве эпиграфа к
брошюре афоризм: "Покажи мне твои волосы, и я скажу тебе, кто ты".
Едва Вокульский вошел к нему и в изнеможении бросился на диван, как
доктор, не утруждая себя вступлением, начал:
- Что за невежды эти корректоры! У меня здесь приведено несколько сот
дробей с десятичными знаками, и, представь себе, половина из них переврана.
Они думают, что какая-нибудь тысячная или сотая доля миллиметра не имеет
никакого значения, им, профанам, невдомек, что именно в ней-то самая суть.
Черт меня побери, если в Польше возможно не изобретение, куда там! но хотя
бы издание логарифмических таблиц! Порядочный поляк начинает потеть уже над
второй десятичной дробью, над пятой у него начинается бред, а над седьмой он
умирает от апоплексического удара... А что слышно у тебя?
- Дуэль.
Доктор вскочил с кресла и бросился к дивану с такой стремительностью,
что полы его халата взлетели кверху и он стал похож на летучую мышь.
- Что? Дуэль? - крикнул он, сверкая глазами. - И ты, может быть,
воображаешь, что я поеду с тобой в роли врача? Буду смотреть, как два
болвана стреляют друг другу в башку, и, может быть, еще кого-нибудь
перевязывать?.. Нет, и не подумаю участвовать в подобном балагане! - все
громче кричал он, хватаясь за голову. - Впрочем, я не хирург и давно
распрощался с медициной...
- Да ты будешь не врачом, а секундантом.
- А-а, это другое дело, - без запинки отвечал доктор. - С кем же?
- С бароном Кшешовским.
- Хорошо стреляет, - буркнул доктор, выпятив нижнюю губу. - А из-за
чего?
- Он толкнул меня на скачках.
- На скач... А что же ты делал на скачках?
- Выставлял лошадь и даже получил приз.
Шуман хлопнул себя по затылку и вдруг, подойдя к Вокульскому, оттянул
ему верхние и нижние веки и внимательно посмотрел в глаза.
- Ты думаешь, я помешался? - спросил Вокульский.
- Пока нет. Скажи, - прибавил он, помолчав, - ты это в шутку или
серьезно?
- Совершенно серьезно. Я не приму никаких извинений и поставлю самые
жесткие условия.
Доктор снова уселся за стол, оперся подбородком на руки и, поразмыслив,
сказал:
- Юбка, а? Даже петухи дерутся только из-за...
- Шуман, осторожнее!.. - прервал Вокульский сдавленным голосом и встал.
Доктор опять пристально поглядел на него.
- Ах, уже до того дошло? - пробормотал он. - Ладно. Буду твоим
секундантом. Суждено тебе разбить башку, так уж разбей при мне; может,
чем-нибудь помогу тебе...
- Я сейчас пришлю сюда Жецкого, - сказал Вокульский, пожимая ему руку.
От доктора он отправился к себе в магазин, наскоро переговорил с паном
Игнацием и, вернувшись домой, лег спать еще до десяти. Он заснул как убитый.
Его львиная натура требовала сильных ощущений, только тогда
восстанавливалось равновесие в его душе, терзаемой страстью.
На следующий день, около пяти часов вечера, Жецкий и Шуман ехали к
графу-англоману, который был секундантом Кшешовского. Всю дорогу оба друга
Вокульского промолчали, только раз пан Игнаций спросил:
- Ну, доктор, что вы на это скажете?
- То, что уже однажды сказал. Мы приближаемся к пятому акту. Это или
конец дельного человека, или начало целой серии безумств...
- Самых отчаянных, ибо безумств политических, - воскликнул Жецкий.
Доктор пожал плечами и отвернулся: пан Игнаций со своей вечной
политикой действовал ему на нервы.
Граф-англоман уже ждал их в обществе другого джентльмена, который
поминутно поглядывал в окно на облака и непрестанно двигал кадыком, словно
стараясь что-то проглотить. Вид у него был рассеянный, в действительности же
это был человек незаурядный - охотник на львов и великий знаток египетских
древностей.
Посредине кабинета стоял стол, покрытый зеленым сукном, вокруг него
четыре высоких стула; на столе было приготовлено четыре листа бумаги, четыре
карандаша, два пера и чернильница таких размеров, словно она предназначалась
для ножных ванн.
Когда все уселись, слово взял граф.
- Господа, - сказал он, - барон Кшешовский признает, что по
рассеянности мог толкнуть пана Вокульского, дэ-э. Вследствие этого, по
нашему требованию...
Тут граф взглянул на другого джентльмена, который с торжественным видом
что-то проглотил.
- ...по нашему требованию, - продолжал граф, - барон готов...
извиниться, даже в письменном виде, перед паном Вокульским, которого все мы
уважаем, дэ-э... Что скажете вы, господа?
- Мы не уполномочены предпринимать какие-либо шаги к примирению, -
ответил Жецкий, в котором проснулся старый офицер венгерской пехоты.
Ученый египтолог широко раскрыл глаза и глотнул дважды подряд.
На лице графа промелькнуло недоумение; однако он тут же овладел собою и
ответил вежливо, но сухо:
- В таком случае, предложите условия.
- Соблаговолите вы, господа, - отвечал Жецкий.
- О! Будьте любезны, предлагайте, - сказал граф.
Жецкий откашлялся.
- В таком случае, осмелюсь предложить... Противники становятся на
расстоянии двадцати пяти шагов, сближаются на пять шагов...
- Тэк...
- Пистолеты нарезные, с мушками... Стреляться до первой крови... -
докончил Жецкий тише.
- Тэк...
- Если позволите, дуэль назначим на завтра утром.
- Тэк...
Жецкий поклонился, не поднимаясь с места. Граф взял лист бумаги и среди
общего молчания составил протокол, который Шуман немедленно переписал.
Присутствующие подписали оба документа, и не прошло часа, как дело было
улажено. Секунданты Вокульского попрощались с хозяином и его ученым другом,
который снова погрузился в созерцание облаков.
Уже на улице Жецкий сказал:
- Очень милые люди эти господа аристократы...
- Да ну их к черту! Ну вас всех к черту вместе с вашими дурацкими
предрассудками! - крикнул доктор, потрясая кулаком.
Вечером пан Игнаций пришел к Вокульскому с пистолетами. Он застал его в
одиночестве, за стаканом чая. Жецкий налил и себе чаю и осторожно начал:
- Знаешь, Стах, они очень почтенные люди. Барон, как тебе известно,
чрезвычайно рассеянный человек; он готов извиниться...
- Никаких извинений.
Жецкий замолчал. Он пил чай и потирал себе лоб. После долгой паузы он
опять заговорил:
- Ты, конечно, позаботился о делах... на случай...
- Никакого случая со мной не будет, - сердито оборвал Вокульский.
Пан Игнаций просидел еще с четверть часа в полном молчании. Чай
показался ему невкусным, болела голова. Он допил стакан, взглянул на часы и,
только уходя от своего друга, сказал на прощание:
- Завтра утром мы выедем в половине восьмого.
- Хорошо.
Оставшись один, Вокульский сел за стол, написал несколько строк и
вложил в конверт с адресом Жецкого. Ему казалось, что он все еще слышит
противный голос барона:
"Мне очень приятно, милая кузина, что твои поклонники торжествуют...
Только жаль, что за мой счет..."
И куда бы он ни смотрел, всюду ему чудилось прекрасное лицо панны
Изабеллы, залитое краской стыда.
В сердце его закипало глухое бешенство. Он чувствовал, что руки его
становятся твердыми, как железо, а тело приобретает такую необыкновенную
упругость, что, пожалуй, ни одна пуля не пробьет его. В голове его мелькнуло
слово "смерть", и он усмехнулся. Он знал, что смерть не бросается на смелых,
а только останавливается против них, как злая собака, и смотрит зелеными
глазами: не зажмурится ли человек.
В эту ночь, как, впрочем, и каждую ночь, барон играл в карты.
Марушевич, также бывший в клубе, напоминал ему в полночь, в час и в два, что
пора спать, так как утром его поднимут в семь часов; рассеянный барон
отвечал: "Сейчас... сейчас..." - однако просидел до трех, пока один из его
партнеров не заявил:
- Хватит, барон. Поспите хоть несколько часов, а то у вас будут дрожать
руки, и вы промажете.
Эти слова и то обстоятельство, что партнеры уже выходили из-за стола,
отрезвили барона. Он уехал из клуба и, вернувшись домой, велел своему
камердинеру Констанцию разбудить его в семь утра.
- Видно, опять ваша милость затеяли какую-нибудь глупость, - буркнул
недовольный слуга. - Что там еще? - сердито спросил он, раздевая барона.
- Ах ты болван этакий! - возмутился барон. - Думаешь, я тебе стану
отчет давать? Дуэль у меня, ну? Захотелось мне так, вот и все! В девять утра
я буду стреляться с каким-то сапожником или цирюльником, ну? Может, ты мне
запретишь?
- Да стреляйтесь, ваша милость, хоть с самим сатаной! - отвечал
Констанций. - Только хотел бы я знать, кто заплатит по вашим векселям? А за
квартиру?.. А в лавку?.. Вы, сударь, что ни месяц, норовите попасть на
Повонзки, вот хозяин и посылает к нам пристава, а я, того и гляди, с голоду
помру... Ну и служба!..
- Замолчишь ты?.. - заорал барон и, схватив башмак, запустил им в
камердинера. Тот увернулся, и башмак ударился о стену, чуть не опрокинув
бронзовую статуэтку Собесского.
Расправившись с верным слугой, барон улегся в постель и стал
раздумывать о своем плачевном положении.
"Везет же мне, - вздыхал он. - Стреляться с купчишкой! Если я
подстрелю, то окажусь в роли охотника, который вышел на медведя, а убил у
мужика стельную корову. Если он меня подстрелит, я окажусь в положении
прохожего, которого извозчик огрел кнутом. А если оба промахнемся... Да нет,
ведь мы стреляемся до первой крови. Черт меня побери, если я не предпочел бы
извиниться перед этим ослом, пусть хоть в присутствии нотариуса, вырядившись
ради такого случая во фрак с белым галстуком. Ах, подлые либеральные
времена! Отец мой велел бы своим псарям выпороть такого молодчика, а я
вынужден давать ему удовлетворение, как будто сам торгую корицей... Уж
наступила бы наконец эта дурацкая революция, чтоб прихлопнуло либо нас, либо
либералов!.."
Его стало клонить ко сну, и в дремоте ему мерещилось, что Вокульский
его убил. Он видел, как двое носильщиков несут его труп на квартиру к жене,
как она теряет сознание и падает на его окровавленную грудь. Как платит все
его долги и отпускает тысячу рублей на похороны... и как он воскресает и
берет эту тысячу на карманные расходы...
Блаженная улыбка озарила изможденную физиономию барона - и он заснул
как младенец.
В семь часов Констанций и Марушевич едва добудились барона; он ни за
что не хотел вставать, ворча, что предпочитает позор и бесчестие
необходимости подниматься с постели в такую рань. Только при виде графина с
холодной водой барон очнулся. Он вскочил с постели, дал оплеуху Констанцию,
обругал Марушевича и в душе поклялся, что убьет Вокульского.
Однако, когда он оделся, вышел на улицу и увидел безоблачное небо,
вообразив, что наблюдает восход солнца, его ненависть к Вокульскому
смягчилась, и он решил ограничиться выстрелом в ногу.
"Как же! - спохватился он. - Продырявлю его, а он охромеет на всю жизнь
и всякому будет хвастаться: "Эту рану я получил на дуэли с бароном
Кшешовским..." Этого только недоставало!.. Что они наделали, милейшие мои
секунданты! Если уж какому-нибудь купчишке непременно хочется стрелять в
меня, пусть по крайней мере стреляет из-за угла, когда я гуляю, а не на
дуэли... Ужасное положение! Воображаю, как моя дражайшая будет всем
рассказывать, что я дерусь на дуэли с купцами..."
Подали кареты. В одну сел барон с графом-англоманом, в другую -
молчаливый египтолог с пистолетами и хирург. Все поехали в сторону
Белянского леса, а немного спустя вдогонку им покатил на извозчике лакей
барона Констанций. Верный слуга ругался на чем свет стоит и грозился про
себя, что барин сторицей заплатит ему за эту прогулку. Но тем не менее он
был встревожен.
В Белянской роще барон и трое его спутников застали уже своих
противников, и обе группы, держась несколько поодаль, углубились в лес,
раскинувшийся на берегу Вислы. Доктор Шуман был раздражен, Жецкий подавлен,
а Вокульский мрачен. Барон, поглаживая редкую бородку, внимательно
разглядывал противника и думал:
"Неплохо, должно быть, кормится этот купчик. Я рядом с ним выгляжу
совсем как австрийская сигара рядом с быком. Черт меня побери, если я не
выстрелю в воздух над головой этого дурня или... совсем откажусь стрелять...
Да, это будет самое лучшее!"
Но тут барон вспомнил, что драться надо до первой крови. Тогда он
разозлился и бесповоротно решил убить Вокульского наповал.
"Пора наконец отучить этих торгашей вызывать нас..." - говорил он себе.
В нескольких десятках шагов от него Вокульский расхаживал между двумя
соснами взад и вперед, как маятник. На мгновение забыв о панне Изабелле, он
прислушался к птичьему щебету, которым был полон лес, и к плеску Вислы,
подмывающей берег. Отзвуки безмятежного счастья в природе странно
контрастировали с лязгом пистолетных затворов и щелканьем взводимых курков.
В Вокульском проснулся хищник; весь мир для него исчез, остался лишь один
человек - барон, чей труп он должен бросить к ногам оскорбленной панны
Изабеллы.
Противников поставили к барьеру. Барон все еще мучился сомнениями
относительно того, как поступить с купчишкой, и в конце концов решил
прострелить ему руку. На лице Вокульского было написано такое дикое
ожесточение, что изумленный граф-англоман подумал:
"Дело, по-видимому, не в лошади и не в неучтивости на ипподроме..."
Молчавший до тех пор египтолог скомандовал, противники навели пистолеты
и начали сходиться. Барон прицелился в правую ключицу Вокульского и, опуская
дуло, мягко нажал курок. В последнюю секунду его пенсне перекосилось,
пистолет на волос отклонился, раздался выстрел - и пуля пролетела в
нескольких дюймах от плеча Вокульского.
Барон прикрыл лицо стволом пистолета и, выглядывая из-за него, думал:
"Не попадет, осел... Целит в голову..."
Вдруг он почувствовал сильный удар в висок, у него зашумело в ушах,
перед глазами замелькали черные круги... Он уронил оружие и опустился на
колени.
- В голову! - крикнул кто-то.
Вокульский бросил пистолет на землю и вышел из-за барьера. Все
обступили барона, который, однако, не умер, а говорил визгливым голосом:
- Редкий случай! У меня прострелено лицо, выбит зуб, а пуля куда-то
пропала... Ведь не проглотил же я ее...
Египтолог поднял пистолет барона и внимательно осмотрел его.
- А! - воскликнул он. - Вот в чем дело. Пуля ударила в пистолет, а
замок попал в челюсть... Пистолет испорчен; весьма любопытный выстрел...
- Пан Вокульский, вы удовлетворены? - спросил граф.
- Да. Вполне.
Хирург забинтовал барону лицо. Из-за деревьев выбежал перепуганный
Констанций.
- Ну что? - говорил он. - Предупреждал я вашу милость, что доиграетесь.
- Молчи, болван! - прошамкал барон. - Поживей отправляйся к баронессе и
скажи кухарке, что я тяжело ранен...
- Прошу вас, господа, - торжественно проговорил граф, - подайте друг
другу руки.
Вокульский подошел к барону и протянул ему руку.
- Отличный выстрел, - с трудом произнес барон, крепко пожимая руку
Вокульского. - Меня удивляет, откуда человек вашей профессии... простите,
может быть, я вас задел?
- Нисколько...
- Итак, откуда человек вашей профессии, впрочем весьма уважаемой, мог
научиться так хорошо стрелять... Где мое пенсне?.. Ага, тут... Пан
Вокульский, два словечка наедине...
Он оперся на плечо Вокульского, и оба отошли на несколько шагов в лес.
- Я обезображен, - говорил барон, - и выгляжу как старая обезьяна с
флюсом. Мне не хочется опять ссориться с вами, ибо вижу, что вам везет...
Так скажите мне: за что, собственно, вы меня изувечили? Ведь не за то, что я
вас толкнул... - прибавил он, глядя Вокульскому в глаза.
- Вы оскорбили женщину... - тихо ответил Вокульский.
Барон отступил на шаг.
- Ах... C'est cа!* - сказал он. - Понимаю... Еще раз прошу прощения, а
там... я уж знаю, что мне следует сделать.
______________
* Вот оно что! (франц.)
- И вы, барон, простите меня, - ответил Вокульский.
- Пустяки... пожалуйста... ничего, - говорил барон, тряся его за руку.
- Я, наверное, не так уж обезображен, а что до зуба... Доктор, где мой
зуб?.. Пожалуйста, заверните его в бумажку. Да, так что касается зуба, то я
уже давно должен был вставить новые. Вы не поверите, пан Вокульский, как у
меня испорчены зубы...
Все распрощались вполне довольные. Барон удивлялся, откуда человек
подобной профессии умеет так хорошо стрелять; граф-англоман больше чем
когда-либо напоминал марионетку, египтолог опять принялся рассматривать
облака. В другой группе Вокульский был задумчив, Жецкий восхищался смелостью
и любезностью барона, и только Шуман был зол. Лишь когда их карета,
спустившись с горы, проезжала мимо Камедульского монастыря, доктор глянул на
Вокульского и буркнул:
- Ну и скоты! И как я не напустил полицию на этих шутов?
Через три дня после странного поединка Вокульский сидел, запершись в
кабинете, с неким паном Вильямом Коллинзом. Слуга, которого давно уже
интересовали эти конференции, происходившие несколько раз в неделю, вытирая
пыль в комнате рядом, время от времени прикладывал к замочной скважине то
ухо, то глаз. Он видел, что на столе лежат книжки и барин пишет в тетрадке;
слышал, что гость задает Вокульскому какие-то вопросы, а тот отвечает -
иногда громко и сразу, иногда вполголоса и неуверенно... Но о чем они
беседовали таким странным образом, лакей угадать не мог, поскольку разговор
велся на иностранном языке.
- Это по-какому же они? По-немецки-то ведь я знаю. Не по-немецки, -
бормотал слуга, - а то бы говорили: "Битте, майн герр..." И не
по-французски: "Мусье, бонжур, ленди..." И не по-еврейски... так по-каковски
же они говорят? Ну, видно, хозяин задумал знатную спекуляцию, раз уж стал
болтать по-такому, что и сам черт не разберет... Вот уж и компаньона себе
нашел... Холера ему в бок!
Вдруг раздался звонок. Бдительный слуга на цыпочках отошел от двери
кабинета, громыхая, вышел в переднюю и, вернувшись через минуту, постучал к
барину.
- Чего тебе? - нетерпеливо спросил Вокульский, приоткрыв дверь.
- К вам тот барин, что уж приходил сюда, - ответил слуга и краешком
глаза заглянул в рабочую комнату. Но, кроме тетрадей на столе и рыжих
бакенбардов на лице пана Коллинза, он не увидел ничего примечательного.
- Почему ж ты не сказал, что меня нет дома? - сердито спросил
Вокульский.
- Запамятовал, - нахмурясь, ответил слуга и махнул рукой.
- Так проси его в залу, осел, - сказал Вокульский и захлопнул дверь в
кабинет.
Вскоре в залу вошел Марушевич; он и входя был уже растерян, а увидев,
что Вокульский встречает его с нескрываемым раздражением, еще более
растерялся.
- Простите... может быть, я помешал... может быть, вы заняты важным
делом...
- Ничем я сейчас не занят, - мрачно ответил Вокульский и слегка
покраснел.
Это не ускользнуло от внимания Марушевича; он был уверен, что в
квартире затевается что-то противозаконное либо скрывается женщина. Как бы
то ни было, к нему вернулась самоуверенность, которую, впрочем, он всегда
обретал в присутствии смущенных людей.
- Я отниму у вас всего минутку, - заговорил уже развязнее потасканный
молодой человек, изящно помахивая тросточкой и шляпой. - Одну минуточку.
- Слушаю, - сказал Вокульский. Он с размаху уселся в кресло и указал
гостю другое.
- Я пришел извиниться перед вами, - с напускным оживлением продолжал
Марушевич, - и сказать, что не могу услужить вам в деле покупки дома
Ленцких...
- А вам откуда известно об этом деле? - не на шутку изумился
Вокульский.
- Вы не догадываетесь? - с непринужденностью спросил приятный молодой
человек и даже слегка подмигнул, однако не слишком явственно, ибо чувствовал
себя еще не совсем уверенно. - Вы не догадываетесь, дорогой пан Вокульский?
Почтенный Шлангбаум...
Он вдруг замолчал, словно подавившись неоконченной фразой, а левая рука
его с тросточкой и правая со шляпой беспомощно опустились на подлокотники
кресла. Между тем Вокульский даже не шевельнулся, а лишь устремил на гостя
пристальный взгляд. Он незаметно наблюдал за сменой выражений на лице
Марушевича, как охотник наблюдает за полем, по которому пробегают пугливые
зайцы. Разглядывая молодого человека, он думал:
"Так вот кто тот приличный католик, которого Шлангбаум нанимает для
аукциона за каких-нибудь пятнадцать рубликов, однако не советует давать ему
на руки задаток? Ну-ну! И при получении восьмисот рублей за лошадь
Кшешовского он почему-то смутился... так, так! И он же разболтал, что это я
купил лошадь... Служит одновременно двум господам: и барону и его супруге...
Да, но он слишком осведомлен о моих делах. Шлангбаум сделал промах..."
Размышляя, Вокульский спокойно рассматривал Марушевича. А потасканный
молодой человек, будучи вдобавок весьма нервным, цепенел под взглядом
Вокульского, как голубь, когда на него уставится очковая змея. Сначала он
слегка побледнел, потом стал отыскивать на потолке и стенах какой-нибудь
безразличный предмет, тщетно пытаясь отвести утомленные глаза, и, наконец,
обливаясь холодным потом, почуствовал, что его блуждающий взор не в силах
вырваться из-под власти Вокульского. Ему казалось, что угрюмый купец клещами
сдавил его душу и он не в состоянии сопротивляться. Еще несколько раз он
повертел головою и наконец с полным смирением уставился на Вокульского.
- Сударь, - сказал он сладким голосом. - Я вижу, что с вами надо играть
в открытую... Итак, я скажу сразу...
- Не трудитесь, пан Марушевич... Я уж знаю все, что мне нужно знать.
- Поверьте, сударь, вы введены в заблуждение сплетнями и составили обо
мне неблагоприятное мнение... А между тем, даю вам слово, у меня наилучшие
намерения...
- Можете не сомневаться, пан Марушевич, что я составляю свои мнения не
на основании сплетен.
Он встал с кресла и отвернулся, что позволило Марушевичу несколько
прийти в себя. Молодой человек быстро попрощался и, стремглав сбегая по
лестнице, думал:
"Ну, слыханное ли дело! Какой-то ничтожный торгаш важничает передо
мной! Честное слово, был момент когда я чуть не ударил его тростью...
Наглец, честное слово. Он еще, пожалуй, подумает, что я его боюсь, честное
слово... О, боже, как тяжело караешь ты меня за мое легкомыслие!.. Подлые
ростовщики присылают ко мне судебного пристава, через несколько дней я
должен уплатить долг чести, а этот купчишка, этот... негодяй... Хотел бы я
знать: что вот этакий воображает, что он думает обо мне? Только это, ничего
больше... Но, честное слово, он, наверное, кого-нибудь зарезал, не может
быть таких глаз у порядочного человека! Ну конечно, он же чуть было не
застрелил Кшешовского. Ах, нахальная тварь... И он осмелился так смотреть на
меня... на меня, ей-богу!"
Тем не менее на следующий день он опять поехал к Вокульскому, но не
застал его дома и отправился в магазин, велев извозчику дожидаться у входа.
Пан Игнаций встретил его широким жестом, словно предоставляя в его
распоряжение все, что есть в магазине. Однако внутреннее чутье подсказало
старому приказчику, что этот посетитель купит не больше, чем на пятерку, да
еще, чего доброго, прикажет записать покупку в кредит.
- Где пан Вокульский?
...Закладка в соц.сетях
