Жанр: Драма
Кукла
...жасную
ростовщицу!.. Ах, боже! Не стоит и говорить... К счастью, кто-то из друзей
предупредил зятя, что подозрение пало на него... Совершенно несправедливо,
пан...
- Жецкий, - подсказал экс-помещик.
- ...совершенно незаслуженно, пан Жецкий... Ну, и он, бедняга, бежал за
границу. В прошлом году поймали настоящего убийцу, установили невиновность
Людвика - да что из того, когда он уже два года нам не пишет...
Тут она наклонилась ко мне и зашептала:
- Эленка, дочь моя, пан...
- Жецкий, - вставил управляющий.
- ...дочь моя, пан Жецкий, просто разоряется... откровенно говорю вам,
разоряется на объявления в заграничных газетах - и никакого ответа...
Женщина она молодая, пан...
- Жецкий, - напомнил Вирский.
- ...женщина она молодая, пан Жецкий, недурна собой...
- Восхитительна! - с жаром подтвердил управляющий.
- Я была немного похожа на нее, - продолжала пожилая дама, со вздохом
кивнув экс-помещику. - И вот, дочь моя недурна собой, молода, у нее уже есть
один ребенок и... может быть, ей хотелось бы иметь еще. Впрочем, клянусь
вам, пан Вирский, я никогда от нее не слыхала об этом... Она страдает молча,
но я догадываюсь, что она страдает. И мне когда-то было тридцать лет...
- Кому из нас не было тридцати лет, - тяжко вздохнул управляющий.
Дверь скрипнула, и в гостиную вбежала маленькая девочка со спицами в
руках.
- Бабуся, - воскликнула она, - ну когда же я сделаю кофту для моей
куклы...
- Элюня! - строго остановила ее старушка. - Ты не поздоровалась...
Девочка сделала два реверанса, на которые я ответил весьма неуклюже, а
пан Вирский - с великосветской грацией, и продолжала говорить, показывая
бабушке спицы, с которых свисал черный вязаный квадратик.
- Бабуся, придет зима, а моей кукле не в чем будет выйти на улицу!
Посмотрите, бабуся, опять у меня спустилась петля.
(Прелестное дитя! Боже мой! Почему Стах не ее отец! Может, он так не
безумствовал бы...)
Бабушка извинилась перед нами, взяла в руки спицы с вязанием, и в этот
момент вошла Ставская.
Могу с гордостью сказать, что при ее появлении я продолжал держаться с
достоинством, Вирский же совершенно потерял голову. Он вскочил с места,
словно студент, застегнул сюртук на третью пуговицу, даже покраснел и
невнятно забормотал:
- Сударыня, разрешите представить вам: пан Жецкий, уполномоченный
нашего хозяина...
- Очень приятно, - ответила Ставская и, опустив глаза, кивнула головой.
Однако яркий румянец и тень тревоги на ее лице свидетельствовали о том, что
я не был приятным гостем.
"Погоди-ка! - подумал я и представил себе, что на моем месте в этой
комнате находится Вокульский. - Погоди-ка, сейчас я тебе покажу, что нас
нечего бояться".
Между тем Ставская опустилась на стул и, желая скрыть свое
замешательство, принялась оправлять платьице на дочке. У матери тоже
настроение испортилось, а управляющий совсем одурел. "Погодите-ка!" -
подумал я и, придав своему лицу весьма строгое выражение, спросил:
- Давно ли вы, сударыня, проживаете в этом доме?
- Пять лет, - сказала Ставская и еще сильнее зарумянилась.
Мать ее так и встрепенулась в своем кресле.
- Сколько вы платите, сударыня?
- Двадцать пять рублей в месяц, - еле слышно ответила молодая женщина.
Она побледнела и, одергивая на девочке платьице, несомненно без всякого
умысла, бросила на Вирского такой умоляющий взгляд, что... будь я
Вокульский, я тут же предложил бы ей руку и сердце!
- Мы, - продолжала она еще тише, - мы задолжали вам за июль.
Я насупился, как Люцифер, и, вобрав в грудь весь воздух, какой был в
комнате, произнес:
- Вы, сударыня, ничего нам не должны до... до октября. Как раз Стах,
извините, пан Вокульский, пишет мне, что это просто разбой - брать триста
рублей за три комнаты в таком районе. Пан Вокульский не может допустить
подобного живодерства и велел мне уведомить вас, сударыни, что с октября эта
квартира будет сдаваться за двести рублей в год. А если вам, сударыни, не
угодно...
Тут управляющий даже отъехал назад вместе с креслом. Старушка сложила
ладони, а Ставская молча взглянула на меня широко раскрытыми глазами. Ну и
глаза! И как она смотрит! Клянусь, будь я Вокульский, я бы посватался, не
сходя с места. От мужа, наверное, уже и косточек не осталось, если он два
года не шлет писем. Да, наконец, на что существуют разводы? И на что у Стаха
такое состояние?
Дверь опять скрипнула, и показалась девочка лет двенадцати, в
соломенной шляпке и с тетрадками в руках. У девочки было румяное личико, не
выражавшее, впрочем, особенного ума. Она поклонилась нам, поклонилась
Ставской и ее матери, расцеловала в обе щечки маленькую Элюню и ушла,
по-видимому домой. Потом опять вернулась из кухни и, покраснев до ушей,
спросила пани Ставскую:
- Когда мне можно прийти послезавтра?
- Послезавтра, милочка, приходи в четыре, - ответила Ставская, тоже
смутившись.
Когда девочка удалилась, мать пани Ставской недовольно сказала:
- И это называется урок, прости господи! Эля занимается с нею не менее
чем по полтора часа и за такой урок берет сорок грошей...
- Маменька! - прервала Ставская, умоляюще глядя на нее.
(Нет, будь я Вокульским, я бы обязательно с ней обвенчался. Что за
женщина!.. Что за черты... Какое выражение лица... В жизни я не видал ничего
подобного!.. А ручки, а фигурка, а рост, а движения, а глаза, глаза!..)
После минутного замешательства молодая женщина снова заговорила:
- Мы весьма благодарны пану Вокульскому за условия, на которых он
предоставляет нам квартиру... Это, пожалуй, единственный случай, когда
домовладелец нам снижает плату. Только не знаю, удобно ли нам...
воспользоваться его любезностью?
- Это не любезность, сударыня, а честность благородного человека! -
вмешался управляющий. - Мне пан Вокульский тоже снизил квартирную плату, и я
согласился... Посудите сами, сударыня: третьеразрядная улица, движения почти
никакого...
- Но жильцов найти нетрудно, - заметила Ставская.
- Мы предпочитаем иметь дело со старыми жильцами, зарекомендовавшими
себя тихим поведением и порядком, - ответил я.
- Вы правы, сударь, - похвалила меня седовласая дама. - Порядок в
квартире - это первое, о чем мы заботимся. Если даже иной раз Элюня нарежет
бумажек и насорит на полу, Франуся сейчас же подметет...
- Ведь я, бабушка, вырезаю только конверты, когда пишу папочке письмо,
чтоб он скорее возвращался, - отозвалась девочка.
По лицу Ставской пробежала тень не то горечи, не то усталости.
- И ничего, никаких вестей? - спросил управляющий.
Ставская медленно покачала головой; не уверен, не вздохнула ли она при
этом, но так тихо...
- Вот судьба молодой хорошенькой женщины! - воскликнула старая дама. -
Ни барышня, ни... замужняя...
- Маменька!
- Ни вдова, ни разведенная, словом, невесть что и невесть за что.
Говори что хочешь, Эленка, а я тебя уверяю, что Людвика нет в живых...
- Маменька! Маменька!..
- Да, да, - продолжала мать, разволновавшись. - Мы тут его ждем каждый
день, каждый час, а все ни к чему... Он либо погиб, либо бросил тебя, значит
ты не обязана дожидаться...
У обеих женщин глаза наполнились слезами: у матери - от гнева, а у
дочери... кто знает? Может быть, от обиды за исковерканную жизнь.
Вдруг в голове моей мелькнула мысль, которую (если бы дело не касалось
меня) я почел бы гениальной. Впрочем, неважно, как ее назвать. Довольно
того, что, когда я удобнее уселся в кресле, заложил ногу на ногу и
откашлялся, все уставились на меня, не исключая и маленькой Эленки.
- Наше знакомство слишком непродолжительно, - начал я, - чтобы я
осмелился предложить...
- Все равно, - перебил меня Вирский. - Благородные услуги принимаются
даже от незнакомых.
- Знакомство наше, - повторил я, осадив его взглядом, - действительно
недавнее, однако вы, сударыня, может быть, разрешите не столько мне, сколько
пану Вокульскому использовать свои связи для розысков вашего супруга...
- А-а-а!.. - тихо вскрикнула старая дама тоном, вряд ли выражавшим
сильную радость.
- Маменька! - опять остановила ее Ставская.
- Элюня, - решительно обратилась старушка к внучке, - ступай к своей
кукле и вяжи ей жакетку. Петлю я тебе подняла. Ступай!
Девочка немного удивилась, может быть даже насторожилась, однако
поцеловала руку бабушке и матери и ушла, захватив с собою спицы.
- Послушайте, сударь, - продолжала старая дама, откровенно говоря, мне
важно не столько... то есть я не верю, что Людвик жив. Если человек два года
не пишет...
- Довольно, мама!..
- Нет! - перебила ее мать. - Если ты сама не чувствуешь своего
положения, то уж я поняла его вполне. Нельзя жить вечной надеждой или вечным
опасением...
- Мама, милая, и о моем счастье и о моем долге одна я вправе...
- Не говори ты мне о счастье, - вспылила мать. - Оно кончилось в тот
день, когда муж твой сбежал от суда, которому стали известны какие-то его
темные дела с ростовщицей. Я знаю, что он невиновен, готова присягнуть в
этом. Но ни я, ни ты не понимаем, зачем он к ней ходил!
- Мама! Ведь эти господа нам чужие!.. - в отчаянии воскликнула
Ставская.
- Это я-то чужой? - спросил управляющий с упреком, однако привстал и
поклонился...
- И вы не чужой, и этот господин тоже, - сказала старушка, указывая на
меня. - Я вижу, что это честный человек...
На этот раз поклонился я.
- Так вот послушайте, - продолжала она, проницательно глядя мне в
глаза, - мы живем в постоянной неуверенности насчет моего зятя, и
неуверенность эта отравляет нам существование. Но я, признаюсь откровенно,
больше опасаюсь его возвращения...
Ставская закрыла лицо платком и выбежала из гостиной.
- Плачь, душенька, плачь... - грозя вслед пальцем, говорила
раздраженная старушка. - Такие слезы хоть горьки, да все лучше тех, которые
ты каждый день проливаешь...
- Сударь, - обратилась она ко мне, - я приму все, что господь нам
пошлет, однако чуствую: если человек этот вернется, он вконец погубит
счастье моей дочки. Клянусь, - прибавила она тише, - что она уже не любит
его, хоть сама этого не сознает, и все же я уверена - только позови он, она
немедленно к нему поедет!
Рыдания помешали ей продолжать. Мы с Вирским переглянулись и простились
со старой дамой.
- Сударыня, - сказал я перед уходом, - не пройдет и года, как я принесу
вам известие о вашем зяте. А может быть, - прибавил я с невольной улыбкой, -
дела сложатся так, что... все мы будем довольны... Все... даже те, кого
сейчас здесь нет!..
Старушка вопросительно посмотрела на меня, но я ничего не ответил. Мы
еще раз простились и ушли, уже не спрашивая пани Ставскую.
- Да заглядывайте к нам, сударь, почаще! - крикнула старая дама, когда
мы уже были в кухне.
"Конечно, я буду заглядывать... Удастся ли мне план насчет Стаха?
Одному богу известно. Там, где в игру замешано сердце, бесполезно строить
какие-либо расчеты. Но все же я попытаюсь развязать руки этой женщине, а это
тоже чего-нибудь да стоит".
Выйдя из квартиры Ставской, мы с управляющим расстались, весьма
довольные друг другом. Он хороший малый. Однако когда я вернулся домой и
задумался над результатами моего обхода, то даже за голову схватился.
Я собирался привести в порядок финансовые дела в доме - и вот тебе,
привел их в такой порядок, что доход с него уменьшился по меньшей мере на
триста рублей в год. Ну, что ж! Может быть, тем скорее Стах одумается и
продаст свое приобретение, которое ему совсем не нужно.
Ир все прихварывает.
Политика все в том же положении: полная неопределенность".
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава первая
Серые дни и мучительные часы
Четверть часа спустя после отъезда из Варшавы Вокульский отдал себе
отчет в двух несомненных, хотя и весьма различных обстоятельствах: в вагоне
стало свежо, а сам он впал в какую-то странную летаргию.
Он свободно двигался, голова была ясна, мысль работала четко и быстро,
но его ничто не интересовало: ни с кем он едет, ни куда едет, ни зачем едет.
Эта апатия усиливалась, по мере того как он удалялся от Варшавы. В Прушкове
он обрадовался каплям дождя, брызгавшим в открытое окно, а когда за
Гродзиском разразилась гроза, он даже несколько оживился; ему захотелось,
чтобы в него ударила молния. Но когда гроза пронеслась, его опять охватило
прежнее равнодушие, и опять стало все безразлично - даже то, что сосед
справа задремал у него на плече, а пассажир, сидевший напротив, снял
штиблеты и положил ему на колени ноги, впрочем в чистых носках. Около
полуночи он впал в странное состояние; им овладел не то сон, не то еще более
глубокое безразличие. Он задернул занавеской фонарь и закрыл глаза, решив,
что эта странная апатия с восходом солнца пройдет. Но она не прошла:
напротив, с утра она усилилась и росла с каждым часом. Эта апатия не
усугубляла горя, но и не приносила облегчения.
Потом у него попросили паспорт, потом он позавтракал, купил новый
билет, велел перенести вещи в другой поезд и поехал дальше. Снова станция,
снова пересадка, снова дорога... Вагон подрагивал и стучал, паровоз время от
времени свистел, потом останавливался... В купе появились люди, говорящие
по-немецки: двое, трое... Потом польский говор совсем умолк, и вагон
наполнился немцами...
Изменился и пейзаж за окном. Потянулись огороженные леса, где деревья
стояли ровными рядами, словно солдаты в строю. Исчезли деревянные, крытые
соломой избы, и все чаще мелькали одноэтажные домики с черепичными крышами и
палисадниками. Вот опять остановка, опять надо есть, пить. Какой-то огромный
город... Ах, это как будто Берлин!.. Опять поехали... В вагон все еще
садятся люди, говорящие по-немецки, но произношение у них другое. Потом ночь
и сон... Нет, не сон, а все та же апатия.
В купе входят два француза. Пейзаж за окном снова изменился: широкие
просторы, холмы, виноградники. Там и сям из-за деревьев выглядывает высокий
одноэтажный дом, старый, но крепкий, весь обвитый плющом. Опять осмотр
чемодана. Пересадка. В вагон садятся два француза и одна француженка и сразу
поднимают шум за десятерых. Это, по-видимому, люди воспитанные; тем не менее
они хохочут, то и дело пересаживаются с места на место и извиняются перед
Вокульским, - он, впрочем, так и не знает за что.
На какой-то станции Вокульский пишет несколько слов Сузину по адресу:
"Париж, "Гранд-отель" - и дает записку вместе с деньгами проводнику, не
заботясь ни о том, сколько дал, ни о том, дойдет ли телеграмма. На следующей
станции кто-то сует ему в руку целую пачку денег, и поезд трогается.
Вокульский замечает, что уже снова ночь, и снова он впадает в состояние не
то сна, не то какого-то странного оцепенения.
Глаза у него закрыты, но мысль работает и твердит, ему, что сейчас он
спит и что это странное состояние безразличия пройдет у него в Париже.
"Париж! Париж! - повторяет он во сне. - Ведь я столько лет мечтал о
нем! Это пройдет. Все пройдет!.."
Десять часов утра. Новая станция. Поезд стоит под сводом; шум, крик,
беготня. На Вокульского набрасываются сразу три француза, предлагая свои
услуги. Вдруг кто-то хватает его за плечо.
- Ну, Станислав Петрович, счастье твое, что ты приехал!
Вокульский минутку всматривается в какого-то великана с красным лицом и
русой бородой и наконец говорит:
- Ах, Сузин!
Они обнимаются.
Сузина сопровождают двое французов, один из них берет у Вокульского
квитанцию на вещи.
- Счастье твое, что ты приехал, - повторяет Сузин, еще раз целуя его. -
Я уж думал, что пропаду тут в Париже без тебя...
"Париж..." - думает Вокульский.
- Да не обо мне речь, - продолжает Сузин. - Ты так загордился, якшаясь
с вашей паршивой шляхтой, что до меня тебе уж и дела нет. Но ради тебя же
жаль упускать такие деньги... Ты потерял бы тысяч пятьдесят...
Два француза, сопровождавшие Сузина, появляются снова и сообщают, что
можно ехать. Сузин берет Вокульского под руку и ведет его на площадь, где
стоит множество омнибусов, а также одноконных и пароконных экипажей, в
которых кучера помещаются спереди или сзади. Они проходят несколько шагов и
останавливаются у коляски, запряженной парой лошадей, с лакеем у дверцы.
Садятся и едут.
- Смотри, - говорит Сузин, - вот улица Лафайета, а вот бульвар
Маджента. Мы поедем по Лафайету до самого отеля, возле Оперы. Говорю тебе:
чудо, а не город! Ну, а как увидишь Елисейские поля и сад между Сеной и
Риволи... Эх, говорю я тебе: чудо - не город! Только у женщин уж больно
турнюры велики... Ну, да тут вкусы иные... Просто не нарадуюсь, что ты
приехал; пятьдесят, а то и шестьдесят тысяч рублей - это тебе не фунт
изюма... Видишь, вон Опера, а вон бульвар Капуцинов, а вот и наша избенка...
Вокульский видит огромное шестиэтажное здание клинообразной формы,
опоясанное железной балюстрадой вдоль третьего этажа. Дом стоит на широкой
улице, обсаженной еще молодыми деревьями, а по ней взад и вперед снуют
пешеходы, проносятся омнибусы, коляски, всадники. Движение такое оживленное,
будто по крайней мере половина Варшавы сбежалась поглазеть на какое-нибудь
происшествие. Мостовая и тротуары гладкие, как паркет. Вокульский понимает,
что он в самом сердце Парижа, но не испытывает ни волнения, ни любопытства.
Ему все безразлично.
Экипаж въезжает в великолепные ворота, лакеи распахивают дверцы. Они
выходят. Сузин берет Вокульского под руку и ведет в маленькую комнатку,
которая неожиданно начинает подниматься.
- Это лифт, - говорит Сузин. - У меня тут два номера. Один - во втором
этаже за сто франков в день, а другой - в четвертом за десять франков. Для
тебя я тоже снял за десять... Ничего не поделаешь... выставка.
Они выходят из лифта в коридор и минуту спустя оказываются в роскошно
обставленной комнате. Мебель красного дерева; у одной стены стоит широкая
кровать под балдахином, у другой - шкаф с огромным зеркалом вместо дверцы.
- Присаживайся, Станислав Петрович. Хочешь выпить или закусить, тут или
в зале? Ну, пятьдесят тысяч твои... Я страшно доволен.
- Скажи мне, - в первый раз откликнулся Вокульский, - за что же,
собственно, я получу пятьдесят тысяч?
- Может, и того больше.
- Хорошо, но за что?
Сузин бросается в кресло, складывает руки на животе и принимается
хохотать.
- Вот за то и получишь, что спрашиваешь!.. Другие берут, не спрашивая,
только давай... Один ты хочешь знать - за что да почему столько. Ах,
голубчик ты мой!
- Это не ответ.
- Сейчас я тебе отвечу. Во-первых, за то, что ты меня еще в Иркутске
четыре года уму-разуму учил. Кабы не ты, не быть бы мне теперешним Сузиным.
Ну, а я не вашего склада человек: за добро плачу добром.
- И это не ответ, - повторил Вокульский.
Сузин пожал плечами.
- Вот что: здесь ты у меня объяснений не спрашивай, а внизу и сам все
поймешь. Может, я куплю немного парижской галантереи, а может, и торговых
судов десяточек-другой. Я по-французски - ни в зуб ногой, то же самое и
по-немецки, вот мне и нужен такой человек, как ты.
- Я не разбираюсь в судах.
- Не беспокойся. Сыщем тут инженеров - и железнодорожных, и морских, и
военных... Не в этом суть, а в человеке, который бы ворочал языком за меня -
и для меня. Да чего там, говорю тебе: спустимся вниз - смотри да слушай в
оба, а уйдем оттуда - забудь обо всем, будто у тебя память отшибло. Это ты,
Станислав Петрович, сумеешь, а про остальное не спрашивай. Я заработаю
десять процентов, тебе дам десять процентов со своего заработка - и дело в
шляпе. А на что это, для кого да против кого - не спрашивай.
Вокульский молчал.
- В четыре придут ко мне американские и французские фабриканты. Сможешь
спуститься? - спросил Сузин.
- Ладно.
- А теперь прогуляешься по городу?
- Нет. Теперь я хочу спать.
- Ну и ладно. Идем в твой номер.
В нескольких шагах по коридору оказалась другая комната, совершенно
такая же, как у Сузина. Вокульский бросился на кровать, Сузин на цыпочках
вышел и притворил дверь.
После его ухода Вокульский закрыл глаза и попытался уснуть - вернее,
даже не уснуть, а отогнать призрак докучной мысли, от которого он бежал из
Варшавы... Одно время ему казалось, что его уже нет, что он остался там и
теперь беспокойно ищет его, бродя между Краковским Предместьем и Уяздовскими
Аллеями.
"Где он?.. Где он?.." - шептал призрак.
"А что, если он полетит за мной? - спросил себя Вокульский. - Ну,
теперь уж ему меня, наверное, не сыскать - в таком огромном городе, в таком
большом отеле..."
"А если он уже здесь?" - мелькнуло у него в голове.
Он еще крепче сомкнул глаза и начал покачиваться на матраце, который
ему показался необыкновенно широким и необыкновенно упругим. Два потока
звуков овладели его вниманием: за дверью, по коридору отеля, бегали и
переговаривались люди, словно там в эту минуту что-то случилось; из-за окна
несся сплошной уличный гул, приглушенно, как бы издалека доносился грохот
многочисленных экипажей, дребезжание звонков, человеческие голоса, гудки,
выстрелы и бог весть что еще.
Потом ему померещилось, будто некая тень заглядывает к нему в окно, и
вскоре за тем - будто кто-то ходит по длинному коридору, от двери к двери,
стучит и спрашивает:
"Он тут? Он тут?"
Действительно, кто-то ходил, стучал и даже постучался к нему, но, не
получив ответа, прошел дальше.
"Не найти ему меня! Не найти..." - думал Вокульский.
Вдруг он открыл глаза, и у него волосы на голове стали дыбом. Напротив
себя он увидел точно такую же комнату, точно такую же кровать с балдахином,
а на ней... самого себя! Никогда в жизни не испытывал он подобного
потрясения; собственными глазами убедиться, что в комнате, где ты почитаешь
себя совершенно одиноким, находится неотступный свидетель... ты сам!
- Что за оригинальное шпионство, - проворчал он. - Дурацкая мода эти
зеркальные шкафы...
Он сорвался с кровати - двойник его сорвался так же стремительно;
подбежал к окну - тот тоже. Лихорадочно раскрыл чемодан, чтобы переодеться -
и тот тоже начал переодеваться, по-видимому, собираясь идти в город.
Вокульский почуствовал, что надо бежать из этой комнаты. Призрак, от
которого он уехал из Варшавы, был уже здесь и стоял у порога.
Он умылся, надел чистое белье, переменил костюм. Было всего половина
первого.
"Еще три с половиной часа! - подумал он. - Надо их как-то
использовать..."
Едва он открыл дверь, как появился слуга: - Monsieur?..
Вокульский велел проводить себя к лестнице, дал ему франк на чай и
сбежал с четвертого этажа вниз, словно спасаясь от погони.
Выйдя за ворота, он остановился на тротуаре. Широкая, обсаженная
деревьями улица. Пронеслись пять-шесть экипажей и желтый омнибус, полный
пассажиров внутри и на крыше. Направо, где-то очень далеко, виднеется
площадь, налево - у отеля - парусиновый навес, и под ним сидят за круглыми
столиками, у самого тротуара, мужчины и женщины и пьют кофе. Мужчины в низко
вырезанных сюртуках, с цветами или розетками в петличках, сидят, высоко
закинув ногу на ногу, как, впрочем, того и требует соседство шестиэтажных
домов; женщины хрупкие, маленькие, смуглые, с огневыми глазами, одетые с
изящной простотой.
Вокульский пошел налево и за углом увидел другой навес и под ним людей,
которые тоже что-то пили, расположившись чуть ли не на тротуаре. Тут было
человек сто, если не больше; у мужчин вид развязный, дамы оживлены,
фамильярны и держатся непринужденно. Одна за другой проносятся мимо
одноконные и пароконные коляски, по тротуарам торопливо снуют толпы
пешеходов, а вон катят по мостовой желтый и зеленый омнибусы, им пересекают
дорогу коричневые омнибусы, и все переполнены внутри, и все везут множество
пассажиров на крыше.
Вокульский стоит в центре площади, от которой расходятся семь улиц. Он
пересчитывает их раз, другой - семь улиц... Куда пойти?.. Пожалуй, туда, где
зелень... Вот две улицы, скрещивающиеся под прямым углом, обсаженные
деревьями...
"Пойду-ка я вдоль отеля", - решает Вокульский.
Он делает полуоборот влево и останавливается пораженный. Перед ним
какое-то громадное здание.
Внизу - аркады и статуи, на втором этаже - огромные каменные колонны и
мраморные, поменьше, с золотыми капителями, на уровне крыши по углам орлы и
позолоченные фигуры, несущиеся на вздыбленных золоченых конях. Крыша спереди
пологая, выше вздымается купол, увенчанный короной, а еще выше - трехгранная
верхушка, тоже украшенная группой скульптур. Всюду мрамор, бронза, золото,
всюду колонны, статуи и барельефы...
"Опера? - думает Вокульский. - Да ведь тут мрамора и бронзы больше, чем
во всей Варшаве!.."
Вокульский вспоминает свой магазин, красу города, вспыхивает от стыда и
идет дальше. Он чувствует, что с первой же минуты Париж его подавил, - и был
доволен этим.
Число экипажей, омнибусов и людей увеличивается до невероятия. На
каждом шагу - веранды, круглые столики у самого тротуара, вокруг них сидят
люди. За каретой с лакеем на запятках катится тележка, запряженная собакой;
ее обгоняет омнибус; потом проходят два носильщика с грузом, потом едет
высокий двухколесный шарабан, потом дама и господин, оба верхом, потом опять
бесконечная вереница экипажей. Возле тротуара стоят две тележки с цветами и
фруктами, на противоположной стороне точат ножи, торгуют пирожками,
газетами, подержанными вещами, книжками...
- Marchand, d'habits!..
- "Figaro"!..
- "Exposition"!..
- Guide Pari
...Закладка в соц.сетях
