Жанр: Драма
Кукла
...sien! Trois francs!., trois francs!..*
______________
* Продается одежда!..
- "Фигаро"!.. - "Выставка"!..
- Путеводитель по Парижу! Три франка!.. три франка!.. (франц.)
Кто-то сует в руку Вокульскому книжку, он платит три франка и переходит
на другую сторону. Идет он быстро и все же замечает, что все обгоняют его.
Экипажи и пешеходы... Да это какие-то всеобщие гонки; он ускоряет шаг и хотя
никого еще не обогнал, но уже обращает на себя всеобщее внимание. На него
набрасываются газетчики и разносчики книг, на него оглядываются женщины,
насмешливо косятся мужчины. Он, Вокульский, варшавская знаменитость, робеет
здесь, словно маленький мальчик, и... и это доставляет ему радость. Ах, как
бы он хотел вернуть те давно прошедшие времена, когда он был мальчиком и
отец его советовался с друзьями, куда его определить: в школу или к купцу.
В этом месте улица сворачивает вправо. Вокульский впервые видит здесь
четырехэтажный дом и чуствует, что тронут. Четырехэтажный дом среди
шестиэтажных!.. Какая приятная неожиданность...
Вдруг мимо проезжает карета с грумом на козлах, в ней две женщины. Одна
ему совсем незнакома, вторая... - Она? - шепчет Вокульский. - Немыслимо! Но
силы уже оставляют его. К счастью, рядом оказалось кафе. Он бросается на
стул, у самого тротуара; появляется гарсон, что-то спрашивает, затем
приносит мазагран. Одновременно цветочница прикалывает к его сюртуку розу, а
газетчик кладет перед ним "Фигаро". Вокульский бросает десять франков
девушке, франк газетчику, пьет мазагран и разворачивает газету: "Ее
величество королева Изабелла..." Он комкает газету и сует ее в карман,
расплачивается за мазагран и, не допив стакана, встает. Гарсон поглядывает
на него исподлобья, двое соседей, помахивающих тоненькими тросточками,
закидывают ноги еще выше на колено, а один из них бесцеремонно разглядывает
его в монокль.
"Что, если я ударю этого пшюта по лицу? - думает Вокульский. - Завтра
же дуэль, и, может быть, он убьет меня... Но если я убью его?.."
Он прошел мимо щеголя и так глянул ему в глаза, что у того моментально
слетел монокль на жилетку и исчезла насмешливая улыбка.
Вокульский идет дальше и с величайшим вниманием разглядывает дома.
Какие магазины! Самый скромный куда импозантнее его варшавского, который
слывет красивейшим во всем городе. Дома из тесаного камня, почти на каждом
этаже - балконы или чугунные балюстрады, опоясывающие здание.
"Право же, глядя на Париж, можно подумать, что все парижане ощущают
потребность непрерывно общаться между собою если не в кафе, то хоть с
балконов", - думает Вокульский.
И крыши какие-то диковинные: крутые, сплошь усаженные шпилями и
кирпичными дымоходами, из которых торчат жестяные трубы. И на улицах, что ни
шаг, вдруг вырастает то дерево или фонарь, то киоск или столбик, увенчанный
шаром. Жизнь здесь бьет с такой силой, что мало ей гнать экипажи и людей,
мало ей возводить шестиэтажные каменные дома, - куда ни поглядишь, она так и
брызжет из стен в виде статуй и барельефов, в виде стрельчатых украшений - с
крыш, в виде бесчисленных киосков на каждом перекрестке.
Вокульскому кажется, будто из стоячей воды он попал в кипяток, который
"...и свищет, и бьет, и шипит"...{16} Он, человек зрелый и в привычных
условиях энергичный, здесь почувствовал себя как робкий ребенок, которому
все и вся внове.
Между тем жизнь вокруг него продолжает "свистать, и бить, и шипеть"...
Конца не видно толпе, экипажам, деревьям, ослепительным витринам и даже
самой улице. Постепенно чуства Вокульского странным образом притупляются. Он
перестает слышать громкие возгласы прохожих, потом словно заглохли крики
уличных торговцев, наконец нет уже и грохота колес. Потом ему начинает
казаться, что где-то он уже видел и такие дома, и такое движение, и такие
кафе; затем приходит к выводу, что не так уж это все величественно; наконец,
в нем просыпается дух противоречия, и он говорит себе, что хотя в Париже
французская речь слышится чаще, чем в Варшаве, однако акцент здесь хуже и
произношение менее внятное.
Размышляя так, он идет все медленнее и уже перестает уступать встречным
дорогу. И в тот момент, когда ему кажется, что теперь-то французы начнут
тыкать в него пальцами, он с удивлением замечает, что меньше привлекает к
себе внимание. Пробыв один час на улице, он превратился в незаметную
капельку парижского океана.
- Оно и лучше! - шепчет он.
До сих пор дома по правую и левую руку то и дело расступались, открывая
просветы поперечных улиц. Теперь просветов не стало, бесконечно тянется
сплошная стена домов. Вокульский встревожен, он ускоряет шаг и, наконец, к
большому своему удовольствию, доходит до угла и читает: "Rue St. Fiacre"*. В
памяти у него мелькает какой-то роман Поль де Кока, и он улыбается. Опять
поперечная улица, и опять он читает: "Rue de Sentien"**.
____________
* Улица св. Фиакра (франц.)
** Улица Сантьен (франц.)
"Не знаю", - говорит себе Вокульский.
На следующем перекрестке он читает: "Rue Poissonniere"*, - и это
напоминает ему какое-то уголовное дело; потом идут одна за другой короткие
улички, ведущие к театру "Жимназ".
_____________
* Улица Пуассоньер (франц.)
"А это что?" - думает он, заметив налево огромное здание, не похожее ни
на одно виденное им до сих пор. Это гигантский каменный прямоугольник, а в
нем ворота с полукруглым сводом. Да, по-видимому, это ворота, расположенные
на скрещении двух улиц. Рядом будка, возле которой останавливаются омнибусы;
напротив - кафе и тротуар, отгороженный от мостовой чугунной балюстрадой.
Шагах в трехстах - снова такие же ворота, а между ними вправо и влево
пролегает широкая улица. Движение здесь еще оживленнее, ездят омнибусы трех
видов и трамвай.
Вокульский смотрит направо и опять видит два ряда уличных фонарей, два
ряда киосков, два ряда деревьев и два ряда шестиэтажных домов, которые
уходят вдаль на расстояние, равное улицам Краковское Предместье и Новы Свят
вместе взятым. Улице не видно конца, только где-то там, вдалеке, она
поднимается к небу, крыши сливаются с землей, и все исчезает.
"Ну, хоть бы мне пришлось заблудиться и опоздать на совещание, я
непременно пойду в эту сторону!" - думает он.
На повороте Вокульского обгоняет молодая женщина; ее фигура и походка
приводят его в сильное волнение.
"Она?.. Нет... Во-первых, она в Варшаве, а потом - я уже второй раз
встречаю такое сходство... Обман зрения..."
Но он сразу теряет силы и даже память. Он стоит на перекрестке двух
улиц, обсаженных деревьями, и решительно не помнит, откуда он пришел. Его
охватывает панический страх, знакомый людям, которые заблудились в лесу. К
счастью, подъезжает пролетка, и извозчик дружелюбно улыбается ему.
- "Гранд-отель", - говорит Вокульский, садясь.
Кучер приподнимает шляпу и кричит:
- Вперед, Лизетка!.. Этот благородный иностранец поставит нам за труды
кружку пива. - Затем, полуобернувшись к Вокульскому, говорит: - Одно из
двух, гражданин: либо вы только сегодня приехали, либо основательно
позавтракали?
- Я сегодня приехал, - отвечает Вокульский, успокаиваясь при виде его
круглого, румяного, безбородого лица.
- И немножко выпили, сразу видно, - замечает извозчик. - А вы знаете
таксу?
- Все равно.
- Вперед, Лизетка! Мне по вкусу этот иностранец, и я думаю, что только
таким и надо приезжать на нашу выставку. А вы уверены, гражданин, что вам
надо в "Гранд-отель"? - обращается он к Вокульскому.
- Вполне.
- Вперед, Лизетка! Этот иностранец внушает мне уважение. Вы случайно не
из Берлина?
- Нет.
Извозчик с минуту присматривается к нему, потом говорит:
- Тем лучше для вас. Правда, я не в претензии на пруссаков, хотя они и
забрали у нас Эльзас и отхватили порядочный кусок Лотарингии, но, как бы то
ни было, не люблю я, когда у меня за спиной сидит немец. Откуда же вы,
гражданин?
- Из Варшавы.
- Ah, ca!* Прекрасная страна... богатая... Вперед, Лизетка! Значит, вы
поляк? О, я знаю поляков!.. Вот и площадь Оперы, а вот "Гранд-отель"...
___________
* Ах, вот как! (франц.)
Вокульский сунул извозчику три франка, стремглав бросился в ворота и
вбежал на четвертый этаж. У дверей номера его встретил улыбающийся слуга и
подал записку от Сузина и пачку писем.
- К вам много посетителей... и много посетительниц! - сказал слуга,
игриво поглядывая на Вокульского.
- Где же они?
- В приемной, в библиотеке, в столовой... Мсье Жюмар уже в
нетерпении...
- Кто это мсье Жюмар?
- Дворецкий ваш и мсье Сюзэна... Весьма способный человек и мог бы
оказать вам важные услуги, если б мог рассчитывать... примерно на тысячу
франков... - так же игриво продолжал слуга.
- Где же он?
- На втором этаже, в вашей приемной. Мсье Жюмар человек весьма
способный, но и я могу пригодиться вашему превосходительству, хоть и ношу
фамилию Миллер. На самом же деле я эльзасец и, клянусь честью, не взял бы у
вас ни одного су, а еще доплачивал бы десять франков в день, только бы нам
разделаться с пруссаками.
Вокульский вошел к себе в номер.
- Главное, сударь, остерегайтесь баронессы, которая уже дожидается в
библиотеке, хотя условилась, что приедет только в три часа... Готов
присягнуть, что она немка... Недаром я эльзасец!
Последние слова Миллер произнес вполголоса, уже выходя в коридор.
Вокульский распечатал записку Сузина и прочел:
"Заседание начнется только в восемь. У тебя остается свободное время,
так управься с посетителями, а главное - с бабами. Я, ей-богу, уже слишком
стар, чтобы их всех ублажать".
Вокульский просмотрел письма. Большей частью это были рекламы
торговцев, парикмахеров, зубных врачей, просьбы о вспомоществовании,
предложения о раскрытии каких-то тайн; было даже воззвание Армии
Спасения.{20}
Среди множества писем Вокульского поразило следующее:
"Молодая, изящная и привлекательная особа хочет осмотреть вместе с вами
Париж; расходы пополам. Просьба оставить ответ швейцару отеля".
- Оригинальный город! - проворчал Вокульский.
Второе, еще более любопытное письмо было от баронессы - той самой, что
должна была в три часа прийти на свидание в библиотеку.
- Значит, через полчаса...
Он позвонил и велел подать в номер завтрак. Через несколько минут ему
принесли ветчину и яйца, затем бифштекс, какую-то неизвестную рыбу,
несколько бутылок с различными напитками и кофейник с черным кофе. Он съел
все с волчьим аппетитом, не оставил без внимания и напитки, затем велел
Миллеру проводить его в приемную.
Слуга вышел за ним в коридор, нажал кнопку звонка, что-то сказал в
рупор и ввел Вокульского в лифт. Вмиг Вокульский оказался на втором этаже,
и, едва открылась дверца лифта, как перед ним предстал некий изящный
господин с маленькими усиками, во фраке и белом галстуке.
- Жюмар... - отрекомендовался господин, поклонившись.
Они прошли несколько шагов по коридору, и Жюмар распахнул дверь
роскошного салона. Вокульский чуть было не попятился, увидев золоченую
мебель, огромные зеркала и барельефы на стенах. Посредине салона стоял
большой стол, покрытый дорогой скатертью и заваленный бумагами.
- Разрешите ввести посетителей? - спросил Жюмар. - Эти, кажется, не из
опасных. Осмелюсь только обратить ваше внимание... на баронессу... Она ждет
в библиотеке.
Поклонившись, он с важностью вышел в соседнюю залу - по-видимому,
служившую приемной.
"Не впутался ли я, черт возьми, в какое-то темное дело?" - подумал
Вокульский.
Он уселся в кресло и только было принялся просматривать бумаги, как
явился лакей в голубом фраке, расшитом золотым галуном, и подал ему на
подносе визитную карточку. Вокульский прочел: "Полковник" - и рядом какая-то
ничего не говорящая ему фамилия.
- Проси.
Через мгновение вошел статный мужчина с седой эспаньолкой, такими же
усами и красной ленточкой в петлице сюртука.
- Я знаю, сударь, что у вас мало времени, и буду краток, - сказал
вошедший с легким поклоном. - Париж - во всех отношениях замечательный
город: здесь есть где поразвлечься и чему поучиться; но в Париже необходим
опытный гид. Я хорошо знаю все музеи, театры, клубы, памятники, картинные
галереи, учреждения, официальные и частные, - словом, все... поэтому, если
вам будет угодно...
- Будьте любезны оставить свой адрес, - ответил Вокульский.
- Я владею четырьмя языками, имею связи в кругах художников,
литераторов, в мире научном и промышленном...
- Сейчас я не могу дать вам ответ, - перебил Вокульский.
- Прикажете прийти или ждать вашего уведомления?
- Да, я отвечу вам письменно.
- Прошу не забывать меня, - ответил гость, встал и, поклонившись,
вышел.
Лакей принес вторую визитную карточку, и вскоре появился второй
посетитель. Это был пухленький и румяный человечек, по виду владелец
магазина шелковых тканей. На всем пути от двери к столу он непрерывно
отвешивал поклоны.
- Что вам угодно, сударь? - спросил Вокульский.
- Как, вы не догадались, прочитав фамилию Эскабо? Ганнибала Эскабо? -
удивился человек. - Винтовка Эскабо производит семнадцать выстрелов в
минуту, а образец, который я буду иметь честь показать вам, выбрасывает
тридцать пуль...
У Вокульского было такое недоумевающее лицо, что Ганнибал Эскабо тоже
пришел в недоумение.
- Полагаю, я не ошибся? - спросил он.
- Вы ошиблись, сударь, - возразил Вокульский. - Я галантерейный купец и
винтовками не интересуюсь.
- Однако же мне говорили... по секрету... - с ударением сказал Эскабо,
- что вы, господа...
- Вас неправильно осведомили.
- Ах, в таком случае простите... Тогда, может быть, в другом номере...
- говорил посетитель, пятясь к дверям и кланяясь на ходу.
Снова на сцену выступил голубой фрак с белыми панталонами, а вслед за
ним новый посетитель - на этот раз маленький, щупленький, черный, с
беспокойными глазками. Он чуть не бегом подбежал к столу, упал на стул,
оглянулся по сторонам и, придвинувшись к Вокульскому, заговорил понизив
голос:
- Вы, сударь, наверное, удивлены, но... дело весьма важное...
чрезвычайно важное... На днях я сделал важнейшее открытие насчет рулетки...
Надо только шесть-семь раз подряд удваивать ставку.
- Извините, пожалуйста, я этим не занимаюсь, - перебил Вокульский.
- Вы мне не доверяете?.. Это вполне естественно... Но у меня как раз
при себе маленькая рулетка... Мы можем попробовать.
- К сожалению, мне сейчас некогда.
- Всего три минутки... минутку...
- Ни полминутки.
- Когда же мне прийти? - спросил гость с обескураженным видом.
- Во всяком случае, не скоро.
- Так по крайней мере ссудите мне сто франков на публичные испытания...
- Могу предложить пять, - ответил Вокульский, доставая кошелек.
- О нет, сударь, благодарствую... Я не авантюрист... А впрочем,
давайте... завтра я их верну... А вы, может быть, к тому времени надумаете.
Следующий посетитель, человек внушительных объемов, с целой коллекцией
миниатюрных орденов на лацкане сюртука, предлагал Вокульскому на выбор:
диплом доктора философских наук, орден или титул - и казался весьма
озадаченным, когда предложения его были отвергнуты. Он ушел, даже не
попрощавшись.
После него на несколько минут наступил перерыв. Вокульскому послышался
шелест женского платья в приемной. Он напряг слух... В этот момент лакей
доложил о баронессе.
Опять долгая пауза - и в салоне появилась женщина столь изысканная и
красивая, что Вокульский невольно привстал с кресла. Ей было, вероятно, лет
под сорок: статная, очень правильные черты лица, аристократическая осанка.
Вокульский молча указал ей на кресло. Дама села; она была заметно
взволнована и теребила в руках вышитый платочек. Вдруг, надменно поглядев
ему в глаза, она спросила:
- Вы меня знаете, сударь?
- Нет, сударыня.
- Вы даже не видели моих портретов?
- Нет.
- Значит, вы не бывали в Берлине и Вене?
- Не бывал.
Дама с облегчением перевела дух.
- Тем лучше, - сказала она, - я буду смелее. Я вовсе не баронесса...
Кто именно - это неважно. Временно я оказалась в затруднительном
положении... мне нужно достать двадцать тысяч франков... А здесь закладывать
в ломбард мои драгоценности я не хочу... Вы меня понимаете?
- Нет, сударыня.
- Поэтому... я могу продать вам важную тайну...
- Я не имею права покупать тайны, - ответил Вокульский, немало
смущенный.
- Не имеете права?.. Зачем же вы сюда прибыли?.. - спросила она с
усмешкой.
- И все же не имею права.
Дама встала.
- Вот, - с живостью сказала она, - адрес, по которому можно меня найти
не позже чем через двадцать четыре часа, а вот... записка, которая заставит
вас, быть может, призадуматься... Прощайте.
Она вышла, шелестя платьем. Вокульский развернул записку и прочел
сведения о себе и Сузине, которые обычно вписываются в паспорт.
"Ну, ясное дело, - подумал он, - Миллер заглянул в мой паспорт и сделал
из него выписку, даже с ошибками... "Вокклюски"!.. Черт побери, за младенца,
что ли, они меня принимают?.."
Посетители больше не появлялись, и он вызвал Жюмара.
- Что прикажете, сударь? - спросил изящный дворецкий.
- Я хотел бы с вами поговорить.
- Частным образом? В таком случае, разрешите присесть. Спектакль
окончен, костюмы отправляются на склад, актеры получают равные права.
Он произнес это несколько ироническим тоном, с непринужденностью очень
хорошо воспитанного человека. Вокульский все более удивлялся.
- Скажите, - спросил он, - что это за люди?
- Те, что были сейчас у вас? Обыкновенные люди: гиды, изобретатели,
посредники... Каждый работает, как умеет, и старается продать свой труд
подороже. А если они норовят получить больше, чем заслуживают, - это уж
чисто французская черта.
- Вы не француз?
- Я? Я родился в Вене, воспитывался в Швейцарии и Германии, долгое
время жил в Италии, в Англии, Норвегии, Соединенных Штатах... Фамилия,
которую я ношу*, превосходно определяет мою национальную принадлежность: я
сродни всякому, в чьем стойле живу, - с волами я вол, с конями - конь. Я
знаю, откуда у меня деньги, знаю, на что их трачу, людям это тоже известно,
до остального мне дела нет.
______________
* Жюмар (Jurnart) - помесь (франц.)
Вокульский пристально разглядывал его.
- Я вас не понимаю, - сказал он.
- Видите ли, - продолжал Жюмар, барабаня пальцами по столу, - я слишком
много ездил по свету, чтобы придавать значение национальности. Для меня
существуют только четыре национальности, независимо от языка. Номер первый -
те, о которых я знаю, откуда у них деньги и на что они их тратят. Номер
второй - те, о которых я знаю, откуда они берут деньги, но не знаю, на что
они их тратят. Номер третий - расходы известны, а доходы нет. И, наконец,
номер четвертый, где мне неизвестно ни то, ни другое. О мсье Эскабо я знаю,
что он получает доходы с трикотажной фабрики, а тратит их на производство
какого-то адского оружия; следовательно, это человек положительный. Что
касается баронессы... я не знаю - ни откуда у нее деньги, ни на что она их
тратит; поэтому я ей не доверяю.
- Я купец, мсье Жюмар, - заметил Вокульский, неприятно задетый этой
теорией.
- Знаю. И, кроме того, вы приятель мсье Сюзэна, что тоже приносит
известный процент. Впрочем, мои замечания относились не к вам; я их высказал
в виде наставления, которое, как я надеюсь, окупится.
- Да вы философ, - проворчал Вокульский.
- И даже доктор философии двух университетов, - прибавил Жюмар.
- И исполняете роль...
- Лакея, хотите вы сказать?.. - смеясь, перебил Жюмар. - Я работаю,
чтобы жить и обеспечить себе под старость ренту. А о почетных званиях я не
забочусь; сколько их уж было у меня! Мир подобен любительскому театру,
поэтому неприлично хвататься за первые роли и отказываться от
второстепенных. В конце концов всякая роль хороша, нужно только искусно
сыграть ее и не принимать слишком всерьез.
Вокульский пошевелился. Жюмар встал со стула и, изящно поклонившись,
сказал:
- К вашим услугам, сударь. - И вышел из салона.
- Жар у меня, что ли? - шепнул Вокульский, сжимая голову руками. - Я
знал, что Париж удивительный город, но это...
Он взглянул на часы: было всего половина четвертого.
- Еще четыре с лишним часа до заседания, - проворчал Вокульский,
чуствуя, как им овладевает тревога при мысли о том, куда девать время? Он
видел уже столько нового, разговаривал со столькими новыми людьми - и все
еще было только половина четвертого.
Его терзало какое-то смутное беспокойство, чего-то ему не хватало.
"Поесть, что ли, опять? Нет. Почитать? Нет. Поговорить с кем-нибудь? Нет,
нет, я уже сыт по горло разговорами..." Люди ему опротивели: наименее
отвратительны были те, что страдали манией изобретательства, да чудак Жюмар
со своей классификацией человеческого рода.
У него не хватало духа вернуться в свой номер с огромным зеркалом; что
же еще оставалось, кроме осмотра парижских достопримечательностей? Он велел
слуге проводить себя в ресторан "Гранд-отеля". Все тут было роскошно и
грандиозно, начиная со стен, потолка и окон, кончая размерами и количеством
столов. Но Вокульский не смотрел по сторонам; уставившись на одну из
огромных позолоченных люстр, он думал:
"Когда она будет в возрасте баронессы... она, привыкшая тратить десятки
тысяч в год... кто знает? Не пойдет ли она по стопам баронессы? Ведь эта
женщина тоже когда-то была молода, может быть, по ней сходил с ума такой же
безумец, как я, и она тоже не спрашивала, откуда берутся деньги... Теперь ей
уже известны некоторые источники дохода: например торговля тайнами!.. Будь
проклята среда, которая взрастила такую красоту и таких женщин!"
В зале ему было душно, он выбежал из отеля и окунулся в сумятицу улиц.
"Налево я уже ходил; теперь пойду направо", - решил он.
Идти куда глаза глядят по огромному городу - только в этом занятии он
находил еще какое-то горькое очарование.
"Если б можно было затеряться в этой толпе..." - подумал он.
Вокульский свернул вправо, обогнул одну небольшую площадь и вышел на
другую, очень просторную, обсаженную деревьями. Посредине ее стояло
прямоугольное здание с колоннами, похожее на греческий храм; огромные
бронзовые двери были покрыты барельефами, на верхушке фронтона красовался
барельеф, изображающий, по всей вероятности, день Страшного суда.
Он обошел здание кругом; его мысли устремились к Варшаве. С каким
трудом там воздвигаются постройки, небольшие, непрочные, едва возвышающиеся
над землей, тогда как здесь творческий дух человека, словно шутя, возводит
дома-гиганты и, ничуть не утомившись от усилий, еще осыпает их украшениями.
Увидев напротив короткую улицу и за нею огромную площадь, на которой
возвышалась стройная колонна, Вокульский пошел к ней. Чем ближе он подходил,
тем выше вздымалась колонна и шире расступалась площадь. Впереди и позади
колонны били высокие фонтаны; направо и налево тянулись, словно сады, купы
желтеющих деревьев; в глубине виднелась река, над которой стлался дым быстро
несущегося парохода.
По площади проезжало сравнительно немного экипажей, зато гуляло много
детей с матерями и няньками. Часто навстречу попадались военные разных родов
оружия, и где-то неподалеку играл оркестр.
Вокульский в изумлении остановился перед обелиском. Обелиск стоял в
центре огромной площади, длиною версты в две и в полверсты шириною. Позади
него простирался парк, впереди - длиннейшая аллея; по обе стороны аллеи
тянулись скверы и особняки, а вдали, на холме, высилась грандиозная арка.
Вокульский чуствовал, что самые восторженные эпитеты и сравнения бледнеют
перед красотой этих мест.
- Это площадь Согласия, а это обелиск из Луксора (самый подлинный,
сударь!), за нами Тюильрийский сад, перед нами Елисейские поля, а там, в
конце... арка Звезды...
Вокульский оглянулся: около него вертелся какой-то господин в темных
очках и изрядно рваных перчатках.
- Мы можем пройтись туда... Божественная прогулка!.. Вы видите, какое
движение... - говорил незнакомец.
Но вдруг он умолк, поспешно отскочил в сторону и шмыгнул меж двух
проезжавших экипажей. К Вокульскому подошел военный в короткой пелерине с
откинутым капюшоном. Военный с минуту разглядывал Вокульского и,
усмехнувшись, сказал:
- Вы иностранец?.. Будьте осторожны в выборе знакомых в Париже...
Вокульский машинально поднес руку к боковому карману и не обнаружил там
серебряного портсигара. Он покраснел, любезно поблагодарил военного в
пелерине, однако не признался в пропаже. Он вспомнил определения Жюмара и
подумал, что уже знает источник дохода господина в рваных перчатках, хотя
еще не знает его расходов.
"Жюмар прав, - подумал он. - Воры менее опасны, чем люди, неизвестно
откуда черпающие свои доходы..." И ему пришло на ум, что в Варшаве очень
много именно таких людей.
"Может быть, потому-то там нет подобных зданий и триумфальных арок..."
Он шел по Елисейским полям, до головокружения вглядываясь в
нескончаемое движение карет и экипажей, между которыми мелькали всадники и
амазонки. Шел, отгоняя от себя мрачные мысли, которые парили над ним, как
стая летучих мышей. Шел и боялся оглянуться: ему чудилось, что на этой
улице, брызжущей весельем и роскошью, сам он - растоптанный червь, волочащий
за собой свои внутренности.
Дойдя до арки Звезды, Вокульский медленно повернул обратно. Когда опять
подходил к площади Согласия, за Тюи
...Закладка в соц.сетях
