Жанр: Драма
Кукла
...ор, то Малесский и Паткевич имеют право
ходить у себя в комнате в чем им угодно.
Говоря это, молодой человек ходил большими шагами из угла в угол.
Каждый раз, когда он оборачивался к нам спиной, управляющий подмигивал мне и
строил гримасы, выражавшие полную безнадежность.
С минуту все молчали; наконец управляющий заговорил:
- Вы, милостивые государи, задолжали нам за четыре месяца...
- Опять вы за свое! - закричал молодой человек, глубоко засовывая руки
в карманы. - Сколько же раз еще я буду вам повторять, чтобы вы с этими
глупостями обращались не ко мне, а к Паткевичу или Малесскому? Ведь это так
просто запомнить: Малесский платит за четные месяцы - февраль, апрель, июнь,
а Паткевич - за нечетные: март, май, июль...
- Да ведь никто из вас вообще никогда не платит! - воскликнул
управляющий, выходя из себя.
- А кто же виноват, если вы не являетесь вовремя? - заорал молодой
человек, размахивая руками. - Сто раз вам говорили, что Малесский платит за
четные месяцы, а Паткевич - за нечетные!
- А вы, уважаемый, за какие?
- А я, почтеннейший, ни за какие, - выкрикнул молодой человек,
угрожающе помахав кулаком перед самыми нашими носами, - ибо я принципиально
не плачу за квартиру! Кому я обязан платить? За что? Ха-ха! Ловкачи, нечего
сказать!
Он еще быстрее зашагал по комнате, не переставая саркастически фыркать.
Наконец фырканье перешло в свист, и молодой человек уставился в окно,
вызывающе повернувшись к нам спиною.
Тут у меня иссякло терпение.
- Позвольте, сударь, заметить, - сказал я, - что подобное неуважение к
договору весьма оригинально... Кто-то предоставляет вам квартиру, а вы
считаете возможным ему не платить...
- Кто предоставляет мне квартиру? - взревел молодой человек, усевшись
на подоконнике раскрытого окна и с силой раскачиваясь взад и вперед, словно
собираясь выброситься с четвертого этажа. - Я сам занял это помещение и
останусь в нем до тех пор, пока меня не выкинут вон. Договоры!.. Да подите
вы со своими договорами... Если общество хочет, чтобы я платил за квартиру,
так пусть платит мне за уроки столько, чтобы хватило и на квартирную
плату... Хороши тоже!.. За три урока ежедневно я получаю пятнадцать рублей в
месяц; за еду берут у меня девять рублей, за стирку и услуги - три... А
форма, а взносы в университет? А тут еще плати им за квартиру! Выгоняйте
меня на улицу, - в раздражении говорил он, - пусть меня подцепит живодер и
прикончит, стукнув палкой по башке... Пожалуйста, пользуйтесь вашим правом,
но замечаний и выговоров я не потерплю.
- Не понимаю, зачем так горячиться, - спокойно сказал я.
- Как же не горячиться! - возразил молодой человек, раскачиваясь все
сильнее. - Раз уж общество не убило меня при моем рождении, раз оно велит
мне учиться и сдавать десятки экзаменов, оно тем самым берет на себя
обязательство предоставить мне работу, обеспечивающую мое существование...
Между тем оно либо вовсе не дает мне работы, либо обжуливает при оплате...
Так если общество не выполняет договора в отношении меня, с какой стати я
буду выполнять обязательства по отношению к нему? Впрочем, не о чем
говорить: я принципиально не плачу за квартиру, и баста. Тем более что
теперешний домовладелец не строил этого дома: он не обжигал кирпичей, не
замешивал известки, не возводил стен, не рисковал сломать себе шею. Он
явился с деньгами, может даже и крадеными, заплатил другому господину,
который тоже, может быть, кого-нибудь обокрал, и на этом основании хочет
превратить меня в своего раба! Курам на смех!
- Простите, - сказал я, приподнимаясь, - пан Вокульский никого не
обкрадывал... Его богатство - плод долгих трудов и бережливости...
- Да бросьте вы, - прервал молодой человек. - Мой отец был талантливый
врач, он работал дни и ночи, как будто недурно зарабатывал и имел
возможность откладывать... целых триста рублей в год! А ваш дом стоит
девяносто тысяч, значит, чтобы приобрести его честным трудом, моему отцу
понадобилось бы жить и выписывать рецепты триста лет. Не поверю я, чтобы
новый владелец работал триста лет...
У меня голова шла кругом от этих рассуждений, а молодой человек все не
унимался:
- Можете выгнать нас, пожалуйста! Тогда-то вы убедитесь, как много
потеряли. Все прачки и кухарки в этом доме иссохнут с тоски, а Кшешовской
ничто не помешает выслеживать своих соседей, подсчитывать, сколько гостей к
кому приходит и кто сколько крупинок кладет в суп... Пожалуйста, выгоняйте
нас! То-то панна Леокадия примется за свои гаммы - с утра сопрано, а после
обеда - контральто... И ко всем чертям полетит этот дом, где лишь мы одни
еще кое-как поддерживаем порядок!
Мы собрались уходить.
- Так вы решительно не будете платить? - спросил я.
- И не подумаю.
- Может быть, начнете хотя бы с октября?
- Нет, сударь мой. Мне жить осталось недолго, так я хочу хоть один
принцип провести до конца: если общество требует, чтобы отдельные личности
уважали свои обязательства по отношению к нему, то пусть же и оно соблюдает
свои обязательства перед отдельными личностями. Если я должен кому-то
платить за квартиру, пусть и другие платят мне за уроки так, чтобы мне
хватало на квартирную плату. Понятно вам?
- Не совсем, сударь, - отвечал я.
- Не удивительно, - сказал молодой человек. - К старости мозг увядает и
теряет способность воспринимать новые истины.
Мы раскланялись с ним и вышли. Молодой человек запер за нами дверь, но
тут же выскочил на площадку и крикнул:
- И пусть судебный пристав приведет с собою двух городовых, потому что
меня придется выносить из квартиры!..
- Всенепременно, сударь! - ответил я ему с любезным поклоном, в душе,
однако, решив, что не следует выбрасывать подобного оригинала.
Когда этот удивительный юноша удалился наконец в свою комнату и запер
дверь на ключ, несомненно давая нам понять, что считает переговоры
законченными, я остановился на ступеньках и сказал управляющему:
- Я вижу, у вас тут разноцветные стекла в окнах, а?
- О да, очень разноцветные...
- Но грязные...
- О да, очень грязные.
- И, по-моему, этот молодой человек сдержит свое слово и за квартиру
платить не станет, а?
- Сударь! - воскликнул управляющий. - Он еще ничего! Он хоть говорит,
что не будет платить, ну и не платит, а те двое ничего не говорят - и тоже
не платят. Это, пан Жецкий, исключительные жильцы! Только они одни никогда
не обманывают моих ожиданий.
Невольно, сам не знаю почему, я покачал головой и тут же почуствовал,
что, будь я хозяином подобного дома, я не переставал бы качать головой по
целым дням.
- Итак, тут никто не платит, во всяком случае не платит регулярно? -
спросил я экс-помещика.
- И нечему удивляться, - ответил Вирский. - В доме, где столько лет
квартирную плату получают кредиторы, самый честный жилец отобьется от рук. И
все же есть у нас несколько очень аккуратных плательщиков, к примеру хоть
баронесса Кшешовская...
- Что? - вскричал я. - Ах, правда, баронесса живет тут... Она даже
хотела купить этот дом...
- И купит еще... - понизил голос управляющий. - Только смотрите в оба,
господа... Она купит его, хоть бы ей пришлось отдать все свое состояние... А
состояние у нее немалое, хотя барон его сильно общипал...
Я все еще стоял на лестнице, под окном с желтыми, красными и голубыми
стеклами. Я все стоял, вызывая в памяти образ баронессы, которую видел всего
несколько раз в жизни, причем она всегда производила на меня впечатление
весьма эксцентричной особы. Она умеет быть набожной и злобной, смиренной и
грубой...
- Что это за женщина, пан Вирский? - спросил я. - Ведь это, сударь мой,
женщина не из обыкновенных...
- Как все истерички, - проворчал экс-помещик. - Дочку она потеряла, муж
ее бросил... Кругом злоключения!
- Пойдемте к ней, сударь, - сказал я, спускаясь в третий этаж.
Я ощущал в себе такую отвагу, что баронесса не только не страшила, но
чуть ли не влекла меня к себе.
Но когда мы остановились возле ее дверей и управляющий позвонил, у меня
свело икры судорогой. Я не в силах был двинуться с места и только по этой
причине не сбежал. В одно мгновение храбрость моя испарилась, я вспомнил
торги...
Ключ в замке повернулся, щелкнула задвижка, и в приоткрытых дверях
показалось лицо еще молодой служанки в белой наколке.
- Кто это? - спросила девушка.
- Я, управляющий.
- А чего вам нужно?
- Я пришел с уполномоченным нашего хозяина.
- А этому господину чего нужно?
- Это и есть уполномоченный.
- Как же мне доложить?
- Доложите, - сказал управляющий уже с раздражением, - что мы пришли
поговорить насчет квартиры...
- Ага!
Она заперла дверь и удалилась. Прошло минуты две или три, пока она
вернулась и, отомкнув великое множество замков, ввела нас в пустую гостиную.
Странный вид был у этой гостиной. Мебель покрыта темно-серыми чехлами,
равно как и рояль и люстра; даже расставленные по углам тумбочки со
статуэтками были облачены в темно-серые рубашки. Создавалось впечатление,
что хозяин этой комнаты уехал, оставив дома лишь прислугу, тщательно
поддерживавшую чистоту и порядок.
Из-за дверей слышался разговор, который вели два голоса: женский и
мужской. Женский принадлежал баронессе; мужской тоже был мне хорошо знаком,
только я не мог вспомнить, где его слышал.
- Я готова поклясться, что между ними весьма близкие отношения.
Позавчера он прислал ей с рассыльным букет.
- Гм... гм... - отозвался мужской голос.
- А эта мерзкая кокетка, чтобы обмануть меня, велела вышвырнуть букет
за окно.
- Да ведь барон сейчас в деревне... так далеко от Варшавы, - возразил
мужчина.
- Но у него тут остались приятели! - воскликнула баронесса. - И если бы
я не знала вас так хорошо, то могла бы предположить, что именно вы помогаете
ему устраивать эти постыдные делишки.
- Помилуйте! - запротестовал мужской голос, и в ту же минуту прозвучало
два поцелуя, полагаю, что в руку.
- Ну, ну, пан Марушевич, только без нежностей! Знаю я вашего брата.
Сначала вы осыпаете женщину ласками, а когда она вам доверится, проматываете
ее состояние и требуете развода.
"Значит, это Марушевич! - подумал я. - Славная парочка!.."
- Я совсем не такой, - несколько тише возразил мужской голос, и за
дверью вновь прозвучало два поцелуя, без сомнения в руку.
Я посмотрел на экс-помещика. Он сидел, подняв глаза к потолку, а плечи
- чуть не до ушей.
- Вот проныра! - шепнул он, кивнув на дверь.
- Вы его знаете?
- Еще бы!
- Итак, - говорила баронесса в соседней комнате, - отнесите в костел
Святого креста эти вот девять рублей и закажите три молебна за то, чтобы
господь бог вразумил его... Нет, - помолчав, продолжала она дрогнувшим
голосом, - закажите один молебен за него, а две панихиды - за упокой души
несчастной моей девочки...
Послышался тихий плач.
- Ну успокойтесь, сударыня! - нежно уговаривал ее Марушевич.
- Ладно, ладно, идите уж! - отвечала она.
Двери гостиной вдруг распахнулись, и на пороге как вкопанный
остановился Марушевич, а за его спиной я увидел желтое лицо и покрасневшие
глаза баронессы. Мы с управляющим оба встали, Марушевич попятился в соседнюю
комнату и, по-видимому, вышел через другие двери, а баронесса сердито
крикнула:
- Марыся!.. Марыся!..
Вбежала уже знакомая молодая девушка в белой наколке, темном платье и
белом передничке. В этом уборе она могла бы сойти за сиделку, если б глаза
ее не искрились так плутовато.
- Как ты смела привести сюда этих господ? - спросила ее баронесса.
- Да вы, барыня, сами велели просить...
- Дура, ступай вон! - прошипела баронесса. Затем обратилась к нам: -
Что вам угодно, пан Вирский?
- Это пан Жецкий, уполномоченный домовладельца, - отвечал управляющий.
- А-а!.. Хорошо, - сказала баронесса, медленно входя в гостиную и не
предлагая нам садиться.
Вот описание этой дамы: черное платье, изжелта-бледное лицо, синеватые
губы, красные от слез глаза и прилизанные волосы. Она скрестила руки на
груди, как Наполеон I, и, глядя на меня, произнесла:
- А-а-а!.. Так вы уполномоченный, если не ошибаюсь, пана Вокульского?
Не так ли? Передайте же ему - либо я съеду с этой квартиры, за которую
аккуратнейшим образом плачу семьсот рублей в год, - ведь правда, пан
Вирский? - Управляющий поклонился. - ...либо пан Вокульский искоренит в
своем доме грязь и безнравственность.
- Безнравственность? - переспросил я.
- Да, сударь, - кивнула головой баронесса. - Прачек, которые по целым
дням распевают внизу какие-то мерзкие песенки, а по вечерам хохочут у меня
над головой у... у... студентов... И этих злодеев, которые осыпают меня
сверху окурками и окатывают водой... И, наконец, эту пани Ставскую, о
которой не знаешь, что и сказать: вдова ли она или разведенная, и на какие,
в сущности, средства живет. Эта дамочка отбивает мужей у добродетельных и
безумно несчастных жен...
Она заморгала глазами и расплакалась.
- Ужасно! - говорила она, всхлипывая. - Быть прикованной к этому
мерзкому дому из-за незабвенного дитяти, которого уже ничем не вырвешь из
сердца... Ведь она бегала по этим вот комнатам... И играла вон там, во
дворе... И смотрела в окно, в которое нынче мне, осиротелой, уже и выглянуть
не дают... Меня хотят выгнать отсюда!.. Все хотят выгнать... всем я мешаю...
А ведь я не могу уехать отсюда, где каждая половица хранит следы ее ножек...
и в каждом уголке звучит ее смех или плач...
Она упала на диван и зарыдала.
- Ах! - говорила она сквозь слезы, - звери и те не так жестоки... Эти
люди хотят выгнать меня из дома, где мое дитя испустило последний вздох...
Ее кроватка и все ее игрушки стоят на своих местах... Я сама стираю пыль в
ее комнате, чтобы не сдвинуть с места ни одной вещицы... Каждая пядь пола
истерта моими коленями - я исцеловала все следы моей девочки... А они хотят
меня выгнать! Так изгоните сперва мое горе, мою тоску, мое отчаяние...
Она закрыла лицо руками и зарыдала раздирающим душу голосом. Я заметил,
что у управляющего вдруг покраснел нос, да и сам почувствовал на глазах
слезы.
Отчаяние баронессы, убивающейся по умершей девочке, так обезоружило
меня, что я не решился заговорить с нею о повышении квартирной платы. В то
же время плач ее так действовал мне на нервы, что, если б не третий этаж, я,
наверно, выскочил бы в окно.
В конце концов, желая утешить плачущую женщину, я обратился к ней со
всей теплотой, на какую только способен:
- Прошу вас, сударыня, успокойтесь. Требуйте от нас, что вам угодно!
Чем мы могли бы вам помочь?
В голосе моем было столько сочувствия, что нос управляющего еще более
покраснел, у баронессы же сразу высох один глаз, однако другим она еще
продолжала плакать, в знак того что не считает свои военные действия
законченными, а меня - побежденным.
- Я требую... требую... - всхлипывала она, - я требую, чтобы меня не
гнали из дома, где скончалась моя девочка... и где все мне напоминает о
ней... Не могу я... поймите, не могу лишиться ее комнаты... Не могу сдвинуть
с места ее мебель, ее игрушки... Это подлость - наживаться на чужом горе...
- Кто же наживается на вашем горе? - спросил я.
- Все, начиная с хозяина, который заставляет меня платить семьсот
рублей...
- Ну, уж извините, баронесса! - воскликнул управляющий. - Семь
великолепных комнат, две кухни, как залы, два чулана... Уступите, сударыня,
кому-нибудь три комнаты, ведь у вас две парадные двери...
- Никому я ничего не уступлю, - решительно заявила она. - Я уверена,
что мой заблудший супруг со дня на день опомнится и вернется...
- В таком случае, придется платить семьсот рублей...
- Если не больше, - робко прибавил я.
Баронесса посмотрела так, словно собиралась испепелить меня взглядом и
утопить в слезах. Ох! Ну и баба!.. Как подумаю о ней, прямо мороз подирает
по коже.
- Однако не в плате дело, - сказала баронесса.
- Весьма рассудительные слова! - похвалил ее Вирский и поклонился.
- И не о притязаниях хозяина речь... Но не могу же я платить семьсот
рублей за квартиру в таком доме...
- Чем же вам не нравится дом? - спросил я.
- Дом этот - позорище для порядочных людей! - воскликнула баронесса,
усиленно жестикулируя. - Поэтому я прошу - не для себя, а во имя
нравственности...
- О чем?
- О выселении студентов, которые живут надо мной, не дают мне выглянуть
в окно и развращают всех...
Она вдруг сорвалась с дивана.
- Вот! Слышите? - сказала она, указывая на соседнюю комнату, выходившую
окнами во двор.
Действительно, я услышал голос эксцентричного брюнета, который звал с
четвертого этажа:
- Марыся! Марыся, иди к нам!
- Марыся! - крикнула баронесса.
- Да я тут, барыня... чего вам? - откликнулась, входя, несколько
покрасневшая служанка.
- Смотри у меня, ни шагу из дому! Вот вам... - продолжала баронесса. -
И так целыми днями. А по вечерам к ним приходят прачки... Сударь! -
воскликнула она, молитвенно складывая руки. - Выгоните этих нигилистов, это
очаг всяческого порока и опасностей для всего дома... Они в черепах держат
табак и сахар... Они человеческими костями мешают угли в самоваре... Они
собираются притащить сюда целый скелет!
И она снова так расплакалась, что я испугался, как бы с нею не
сделалась истерика.
- Эти господа не платят за квартиру, так что весьма возможно... - начал
было я.
У баронессы мигом высохли глаза.
- Ну конечно же, - прервала она, - вы должны выбросить их вон...
Однако, сударь, - воскликнула она, - как бы ни были они испорчены и гадки,
но эта... эта Ставская еще хуже их!
Я удивился, заметив, какой ненавистью загорелись глаза баронессы, когда
она произнесла фамилию Ставской.
- Пани Ставская живет здесь? - невольно вырвалось у меня. - Эта
красавица?
- О! Новая жертва! - указывая на меня, вскрикнула баронесса и, сверкая
глазами, заговорила низким грудным голосом: - Одумайтесь, вспомните о своих
сединах, что вы делаете? Знаете ли вы, что муж этой женщины был обвинен в
убийстве и бежал за границу... А на какие средства она живет?.. На какие
средства она так наряжается?
- Бедняжка работает как вол, - пробормотал управляющий.
- О!.. И этот туда же! - воскликнула баронесса. - Мой супруг (я
уверена, это он!) присылает ей из деревни цветы... Управляющий влюблен в нее
и берет плату не вперед, а за истекшие месяцы...
- Помилуйте, сударыня, - запротестовал экс-помешик, и вся физиономия
его стала такой же красной, как нос.
- Даже этот честнейший простофиля Марушевич, даже он по целым дням
смотрит на нее в окно...
Трагический голос баронессы опять перешел в рыдания.
- И подумать только, - стонала она, - что у подобной женщины есть
дочка... дочка, которую она растит для геенны огненной, а я... О, я верю в
справедливость... Верю в милосердие господне, но не могу... нет, не могу
понять воли божьей, которая меня лишила ребенка, а оставила в живых ребенка
этой... этой...
Сударь! - воскликнула она. - Можете не трогать этих нигилистов, но
ее... выгоните непременно! Пусть квартира ее пустует, я буду ее оплачивать,
лишь бы эта женщина осталась без крова!
Последнее восклицание уже вовсе мне не понравилось. Я подал знак
управляющему, что пора уходить, и, поклонившись, холодно сказал:
- Позвольте, баронесса, вопрос этот разрешить самому хозяину, пану
Вокульскому.
Баронесса раскинула руки, словно пуля пронзила ей грудь.
- Ах! Вот как? - прошептала она. - Значит, уже и вы и этот... этот...
Вокульский успели связаться с нею? Что ж! В таком случае, я буду ждать
праведного суда божия...
Она долее не удерживала нас, и мы вышли; на лестнице я покачнулся, как
пьяный.
- Что вам известно о пани Ставской? - спросил я Вирского.
- Милейшая женщина, - отвечал он. - Молода, хороша собой и одна
содержит семью... Пенсии ее матушки еле-еле хватает на квартирную плату...
- Она живет с матерью?
- Да. Тоже хорошая женщина.
- Сколько же они платят?
- Триста рублей. Знаете, брать с них - все равно что обирать алтарь...
- Идемте к этим дамам, - сказал я.
- С величайшим удовольствием! - воскликнул он. - И не слушайте, что
плетет о них эта полоумная. Баронесса ненавидит Ставскую, даже не знаю
толком за что. Пожалуй, за то, что она красавица, что дочка у нее как
ангелочек...
- Где они живут?
- В правом флигеле, на втором этаже.
Не помню даже, как спустились мы по главной лестнице, как пересекли
двор и поднялись на второй этаж флигеля, ибо перед глазами моими неотступно
стояли Ставская и Вокульский...
Боже мой! Какая бы это была прекрасная пара! Да что поделаешь, если она
замужем! Впрочем, у меня нет ни малейшей охоты вмешиваться в подобного рода
дела. Я предполагаю так, другой - этак, а судьба располагает по-своему...
Судьба! Судьба! Странными путями сводит она людей! Не приди я много лет
назад в подвал Гопфера, к Махальскому, не познакомился бы я с Вокульским. И
опять-таки, не уговори я его пойти в театр, он, может быть, никогда бы не
встретился с панной Ленцкой. Один раз я ненароком втянул его в беду, так уж
хватит, не хочу повторять в другой раз! Пусть господь бог сам печется о
рабах своих...
Когда мы остановились перед дверью пани Ставской, управляющий плутовато
усмехнулся:
- Погодите-ка... сначала узнаем, дома ли молодая хозяйка. Есть на что
посмотреть, сударь мой!
- Знаю, знаю...
Управляющий не позвонил, а постучал два раза. Дверь сразу распахнулась
настежь, и показалась коренастая, толстая служанка с засученными рукавами.
Мыльная пена стекала по ее рукам, которым мог бы позавидовать атлет.
- Ах, это вы, господин управляющий! - протянула она. - Я думала, опять
какой-то...
- Неужели кто-нибудь смел приставать?.. - с негодованием спросил
Вирский.
- Да никто не приставал, - отвечала служанка, по-мужицки выговаривая
слова, - а только нынче кто-то цветы прислал. Люди говорят на Марушевича,
что напротив живет...
- Подлец! - прошипел управляющий.
- Все мужчины этакие. Приглянется им кто - и лезут, чисто тебе комары
на огонь.
- Обе барыни дома? - спросил Вирский. Толстая прислуга подозрительно
посмотрела на меня.
- А он, что ли, с вами, этот господин?
- Со мной. Это уполномоченный хозяина.
- А молодой он или старый? - продолжала она допрос, разглядывая меня,
как следователь.
- Сама видишь, что старый! - ответил управляющий.
- Средних лет... - поспешил я его поправить. (Ей-богу, они скоро будут
называть стариками пятнадцатилетних юнцов!)
- Обе барыни дома, - сказала прислуга. - Только к молодой пришла
девочка на урок. А старая барыня у себя в комнате.
- Фу ты! - пробормотал управляющий. - Ну что ж... Доложи старой
барыне...
Мы прошли в кухню, где стояла лохань с детским бельем, мокнущим в
мыльной пене. На веревке, протянутой возле печки, сохли детские юбочки,
рубашечки и чулочки. (Так сразу и видно, что в доме ребенок!)
Из приоткрытой двери донесся немолодой женский голос.
- С управляющим? Какой-то господин? - говорила невидимая нам дама. -
Может быть, это Людвичек, он мне как раз сегодня приснился...
- Войдите, - сказала прислуга, открывая дверь в гостиную.
Гостиная была маленькая, в жемчужных тонах, мебель мягкая, васильковая,
в углу пианино, на обоих окнах множество белых и розовых цветов, на стенах -
репродукции, выпускаемые Обществом изящных искусств, на столе - лампа со
стеклянным абажуром в форме тюльпана. После мрачной, как склеп, гостиной
пани Кшешовской с мебелью в темных чехлах эта комната казалась на редкость
приветливой, словно со дня на день здесь ждали какого-то гостя. Однако
кресла, слишком симметрично расставленные вокруг стола, свидетельствовали о
том, что гость еще не явился.
Через минуту в гостиную вошла пожилая дама в сером платье. Меня
поразила белизна ее волос, обрамляющих худенькое, но еще не старое лицо с
весьма правильными чертами. В лице этом угадывались чьи-то уже знакомые мне
черты.
Между тем управляющий застегнул свой испачканный сюртук на две
пуговицы, поклонился с истинно дворянским изяществом и сказал:
- Разрешите, сударыня, представить: пан Жецкий, уполномоченный нашего
хозяина и мой приятель.
Я поглядел ему в глаза. Признаться, меня несколько удивила наша
скоропалительная дружба. Управляющий заметил это и, улыбнувшись, прибавил:
- Я говорю "приятель", поскольку оба мы видели немало любопытных вещей
за границей.
- Вы, милостивый государь, были за границей? Подумать только! -
взволновалась старушка.
- В тысяча восемьсот сорок девятом году и несколько позже, - заметил я.
- А не встречали ли вы там случайно Людвика Ставского?
- Помилуйте, сударыня! - вскричал Вирский, рассмеявшись, и снова
поклонился. - Пан Жецкий был за границей тридцать лет назад, а ваш зять
уехал всего четыре года назад.
Старушка махнула рукой, словно отгоняя муху.
- И верно! Что же это я болтаю, прости господи!.. Но я все думаю о
Людвичке... Прошу вас садиться, господа...
Мы уселись, причем экс-помещик снова поклонился почтенной даме, а она
ему.
Только тогда я заметил, что серое платье старушки во многих местах
заштопано, и грустное чуство охватило меня при виде этих двух людей с
княжескими манерами - в испачканном сюртуке и заштопанном платье. По ним уже
прошелся все сглаживающий плуг времени.
- Вы, сударь, должно быть, не знаете о наших горестях, - обратилась ко
мне почтенная дама. - Зять мой четыре года назад пострадал в одном весьма
неприятном деле, и совершенно незаслуженно... В Варшаве убили некую у
...Закладка в соц.сетях
