Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...ядел на Егора, а видел прибитые осенним дождем к
раскисшей
земле почерневшие низкие избы под соломенными крышами, вереницы шатающихся в
сумерках теней, бредущих день и ночь с Украины, робко заворачивающих к каждому
светящемуся окну, к каждой двери - авось подадут. Внезапно встало перед глазами
и лицо
умершей в соломе роженицы с полузадушенным ребенком, прижатым к разбухшей,
каменной
груди, нежданно-негаданно выплыло и многое другое, то, чего вроде бы и не было,
то, от чего
хотелось бы откреститься и отвернуться. Обоз с раскулаченными, плач баб и детей,
связанный
Федька Макашин с бешеными глазами, вскоре и своя поездка в Москву на первый
съезд
колхозников, выходящего в сопровождении других вождей и соратников самого
Сталина, и
обвальный рев зала...
Передернув плечами, словно стряхивая наваждение, лесник глянул на
переминавшегося
рядом Егора, на двухэтажный дом и кирпичный гараж из своей, никому более
неведомой дали,
и в груди у него совсем отпустило: у каждого свой крест, каждый должен знать
свое и незачем
обременять своей ношей другого.
- Ладно, будь здоров, пошагал я, - коротко попрощался лесник, дернул
поводья, и
отдохнувший Серый послушно пошел за ним со двора; лесник ни разу не оглянулся,
хотя Егор,
страдальчески помаргивая и в то же время сжимая здоровенные кулаки в намерении
проучить
как следует взбесившегося внука, долго смотрел ему вслед; но сразу же за
воротами леснику
навстречу шагнул Фома Куделин, неожиданно гололицый, с непробритой редкой
щетиной,
просвечивающей из морщин. Лесник узнал его лишь по глубоко сидящим, маленьким,
почти
всегда недоверчивым и выжидающим глазкам.
- Давно жду, - с некоторой укоризной и даже обидой сообщил Фома,
здороваясь. -
Дай, думаю, пойду погляжу, может, больше не доведется...
- Дверей в доме не нашел?
- Я, Захар, с нонешними-то не схожусь, - пожаловался Фома горестно, - Дух у
нас
разный, он, нонешний-то, глядит сквозь тебя, вроде ты давно помер, нету тебя! -
опять
вздохнул Фома.. - Взять хотя бы Пашку, твоего внука, жеребец, гоняет с девками
на
машинах... страх, не то что мы росли... он тебе весь сытый, в ярости ничего не
видит! У него
от сытости все в гору дерет, природа, переедет тебя и не оглянется... Зачем ты
ему, старый да
трухлявый! Третьего дня вышел-то на улицу перед хатой постоять... а этот Пашка
как из-под
земли на своем рогаче вывернулся... Прямо впритирку прожег, девка какая-то сзаду
на седле,
пьявкой всосалась, визжит, стерва, от сладости, только волосья кверху! Так меня
вонищей
отшатнуло вон! Глаза протираю, а их и след простыл! Ну, бандит, думаю, ну, куда
же он ее
поволок-то среди бела дня?
- Фома, Фома, - покачивая головой, укорил лесник. - Совсем мы с тобой
того... Как
тот генерал... Ну куда может парень девку волочь?
- Я и говорю - нехристь, посеред бела дня, - стал защищаться Фома. -
Природа,
говорю...
У дома Фомы Куделина лесник накинул повод Серого на столбик изгороди, и они
присели
на скамеечку у крыльца; лесник отказался от предложения Фомы пойти угоститься
чем Бог
послал. По улице Густищ давно уже вовсю гоняли новехонькие "Жигули" да
"Запорожцы", а
середину широкой немощеной улицы по-прежнему занимали колдобины да ямы, в
непогоду
раскисающие и делающие проезжую часть абсолютно недоступной для любого вида
транспорта, кроме трактора. Дома в Густищах уже несколько последних лет строили
в два
этажа, и лесник к этому привык, человек ко всему привыкает. Привык он и к тому,
что улицу
села густо усеивала самая различная домашняя птица: куры, гуси, утки, стаи
важных, горбатых
индюков. Выводки уже подросли, и молодежь то и дело взлетывала в самую последнюю
пору.
Обилие птичьей живности порадовало лесника, но вот детей почти совершенно не
было, и вся
улица казалась огромным и шумным птичьим двором. Сидевший рядом Фома, занятый
другими
мыслями, повозился, повозился, устраивая удобнее нывшие к непогоде ноги, и
неопределенно
сказал:
- Непонятно люди стали жить... Ни город тебе, ни деревня... в наши-то
времена парней
тьма, девок еще больше, летом чуть стемнеет, песни, гармошка - земля ходуном...
На нижнем
конце, на верхнем... друг перед дружкой, кто голосистей да веселей... А нынче-то
молоко на
губах не просохло, он в город лапти вострит... Вон у Бобковых младший после
десятилетки в
Холмск подался... Третьего дня сижу вот как с тобой, идет этот Микитка гоголем
по улице,
подходит, дорогими папиросками угощает... Дворником, вишь ты, примылился в
Холмске,
квартиру, говорит, сразу ему без всякой очереди, три года поработаю, а там,
говорит, вольный
казак... Вот и бегут... Молодежь, особливо девки, ушки на макушке, в город, в
город...
грамотные, все в десять классов, все им что-то там блазнится в этом городу...
Стронули-то
душу в народе в светлую эпоху, обратно и не установишь. Помнишь, кричали,
прыгали и до
войны, и после, аж пупки синели, ну и накричали земле карачун. А за девками-то и
ребята... А
мои охламоны? Тройняшки-то? Стану их совестить да стыдобить, а они тут же
наповал срежут.
Ты, говорят, дед, с того свету не квакай. А? У тебя, вон, говорят, от бороды
сырой глиной несет,
а ты за свое, молитвы читаешь. Уймись, пришел наш праздник... Все перебесились,
на завод
умотали. А? А я назло им взял и оголился, бороду смахнул... Как же по-другому?
Да и тут ноне
в Густищах что тебе? Какое веселье? Стемнеет, село из конца в конец в натуре без
штанов
голяком пройдешь, ни один человек не улюлюкнет. Какие там песни да гармошки?
Окна и те
нынче занавесками, на городской манер тебе, зашмургивают. Зашмурыгнут от соседа,
деньги
считают... А может, оно правильно, а, Захар? Тут какое твое слово на такую
оказию?
- Какое тут слово? - не сразу отозвался лесник. - Тут как ни повороти,
пальцем в
небо...
Фома долго еще рассказывал о непутевых внуках и затем неожиданно спросил:
- Захар, а Захар, а на Густищи эту самую чертову бомбу, думаешь, швырнут?
- Дороговата для Густищ такая штуковина, - сказал лесник, поглядывая на
задремавшего Серого - отгоняя мух, тот, звякая уздечкой, время от времени высоко
вскидывал
голову.
- А я думаю, швырнут, - не согласился Фома. - Богато жить стали, господские
дома
нагрохали, автомобилей нахапали... Видишь, индюков расплодили... А кому оно,
такое
богачество, по нутру? Швырнут, Захар, ох, как еще тарарахнут... тут притяжение,
в лесу у тебя
вот что-то роют, роют... Богачество штуковину эту сатанинскую к себе и
притянет...
- Ну, мы с тобой настоящего-то богатства не видели, - сказал лесник,
которому
нравилось спокойно сидеть на скамеечке с Фомой и вслушиваться в размеренную
предвечернюю жизнь села. - Нашел особое богатство - индюков...
- А я говорю, швырнут, - упорствовал Фома. - Ну, а на Густищи пожалеют, тут
вон
рядом завод важный... Они на завод нацелят, а она сюды в Густищи и завернет...
притяжение,
леса рядом... А там в лесах, говорят, народы чего-то опять мудрят, речки под
землю уводят,
говорят... Бабам по грибы теперь не пронырнешь, строго стало...
- В лесу, Фома, посветлее, чем у тебя в башке! - с сердцем сказал лесник,
потому что
Фома, сам того не зная, попал в самое больное место. - Бабы языками чешут... сам
вон
говоришь, делать нечего, деньги считают. Ей бы еще рожать да рожать, а она тебе
пенсию от
государства в сто рублей получает... Вот и мелет без воды...
- Ох, Захар, отбился ты от народа, - сокрушенно укорил Фома, усиленно
помаргивая
безволосыми веками и всем своим видом показывая полнейшее неверие. - Ты сам на
кордонах
все с начальством кумишься, свет по столбам за двадцать верст тебе
приспособили... Вон дочка
в Москве, говорят бабы, третьего генерала донашивает, вон ты куда с родней
взгромоздился!
Не-е, правды ты теперь не скажешь, Захар, ты теперь от народу отдельный стал...
- Что ты, Фома, брешешь-то, - подосадовал лесник. - Уродился с затинком и
до
самого краю... Никакая баба не уровняется, язык-то коровий, сам себя под зад
достаешь...
- Не дави, Захар, дело самого высшего градуса, - веско перебил Фома. - Еще
одно
ответь, а я погляжу, какой ты ныне человек стал... Ну, ответствуй, от той самой
бомбы
начальство тоже во главе народа на тот свет отправится или само по себе в
особицу уцелеет?
- Совсем мозги у тебя набекрень съехали, - сказал лесник, улыбаясь, радуясь
в душе,
что его одногодок и сотоварищ по такой невозможно провальной жизни и судьбе попрежнему
неугомонен и себе на уме. - У бомбы глаз нету, она не разбирает, в кого ей
жахнуть...
- Думаю, начальство само по себе уцелеет, - упрямо заявил Фома и дернул
подбородком. - Его никакая бомба не возьмет, такую бомбу, чтоб начальство
порушить, ни
один ученый не осилит, будь у него голова хоть с церковную маковку. Начальство,
оно завсегда
какую-нибудь хитростервозность придумает, юркнет тебе туда и отсидится...
- От такой бомбы и на том свете не отсидишься, мне внук Петро как-то
рассказывал,
бывал он кое где... Несешь, старый пень, черт-те что...
- Думаешь, народ ослеп, глаза ты ему отвел от своих лесных хитростей? Народ
все знает,
там в лесах подземельный город выкопали, туда даже целые ешелопы подныривают!
Народ все
знает, Захар. Туда ешелон молодых девок на днях загрузили, вот! Природа!
- Девок-то зачем, Фома?
- Как зачем? Как зачем? - теперь уже совсем встопорщился Фома, и сухонькая
его,
седенькая головка заплясала и задергалась. - Для начальству, вестимо! На землето
все
выгорит подчистую, начальство из-под земли опять народ плодить зачнет...
Природа! Припасу
всякого завезено, начальство про себе завсегда позаботится, а что без девок? На
каждого
партийного секретаря по сотне завезли, а на председателя по две... вот и будут
себе мостырить
да мостырить, опять пойдет народ из-под земли... заместо погоревшего, опять
будет над кем
начальствовать... А потом, как без девок? Нельзя без девок! Природа!
- Силен, Фома, силен! - с подлинным изумлением сказал лесник. - Ну, голова!
Надо
нам как нибудь еще посидеть с тобой, потолковать без спешки... с тобой не
соскучишься.
- Народ говорит, - вздохнул Фома, глаза у него погрустнели, заслезились, и
он бережно
отер их заскорузлым пальцем - сначала один, затем другой. - Я намедни в
Соловьиный лог
ходил, дай, думаю, лозы нарежу, плетушки бабам понадобились... Помнишь землю-то
под
Соловьиным логом? Добрая земля, хоть на булку ее намазывай, огромадное поле.
Хлеба волной
ходили. Рожь сизая, матерая поднималась - коню с головой... Лесом ныне забило,
осинка,
березка пошла, не пролезешь. Так-то... А они в город... Чего не жить - детишкам
тут
вольность, а сами там... Клазета тебе вахфельная, за ручку дернул - унесло в
трубу, никакого
прибытку земле. У нас на ферме, на той неделе ходил, навоз насосом в канаву на
луг гонят -
струя разбойная, на ногах не удержишься. А там на лугу-то речка мертвая совсем -
рыба
подохла, раки расползлись, птица их долбит... Помнишь, раков-то у нас какая
страсть
водилась?
Проводив лесника, Фома еще долго стоял посредине улицы, сиротливо
посматривая в оба
ее конца, незаметно погружавшихся в тихий, вечерний сумрак.
3
Денис давно стал взрослее и опытнее, чем думали о нем родные, его мир стал
сложнее и
глубже, опыт далеко опережал самые смелые предположения лесника. И женщина уже
года два
назад вошла в его жизнь; правда, он не любил об этом вспоминать - первое и самое
близкое
знакомство с женщиной, вдвое, если не больше, старше его самого, надолго
оставило в нем
чувство отвращения, какую-то душевную оторопь перед ошеломляющей бесстыдностью,
даже
циничностью жизни. Долгое время потом его преследовало почти физическое ощущение
собственной нечистоплотности, хотелось еще и еще раз вымыться; с дразнящей,
неодолимо
влекущей тайны женщины покров был сдернут слишком грубо, без соответствующего,
пусть
мучительного перехода, и даже Денис, прошедший суровую природную школу жизни на
кордоне у деда, больше от нравственного потрясения не смог сразу выправиться,
хотя, как и
большинство молодых людей и даже подростков, он не раз говорил с друзьями о
женщинах и
так же, как и они, старался показать себя значительно опытнее, чем это было на
самом деле.
Эту одинокую и неустроенную женщину и молодые и старые звали неожиданно ласково
Симой; внешне чистенькая, опрятная, с постоянной улыбкой на круглом лице, она
работала в
пивном ларьке недалеко от зежской средней школы. И началось с мелочи, с того,
что, сдувая с
кружки с налитым свежим пивом пышную пену, Денис чересчур пристально и
внимательно
остановился взглядом на глубоком вырезе платья у Симы на груди и, встретив ее
взгляд, густо
покраснел, рассердился на нее и на себя и сказал первую подвернувшуюся на язык
пошлость, а
в ответ услышал мягкий, какой-то воркующий голос:
- Ах ты, птенчик мой, мохнакрыленький! Я тебя давно приметила, выладнался,
говорю,
паренек, развернулся... Приходи... У меня и пиво кончается... Струсишь, поди? Не
трусь, надо
мужиком становиться...
Месяца через три полностью изгладились неприятные ощущения от первого
знакомства, и
какая-то неизвестная, стыдная сила вновь потянула Дениса к пивному ларьку, и он,
выждав
момент, отставил недопитую кружку и с бесшабашной наигранностью сказал:
- Сегодня приду... не прогонишь?
Опять мягко улыбнувшись, она покачала головой:
- Нельзя, кончился мой праздник...
- Отчего так, Сима?
- С бабьей-то дури мужа нашла, - вздохнула она. - Хоть и плохонький, да
свой. Пьет,
паразит... в промежутках-то человеком становится, ласковый, уважительный... Я
тебя с
подружкой сведу, голубок, совсем одинокая, годами меня моложе... Ой, как примет
такого
горяченького!
- Не надо, - отрывисто, сквозь зубы, сказал Денис, сам себя пугаясь,
раздувая ноздри и
стараясь удержаться от прихлынувшего приступа безрассудной ярости; чтобы какнибудь
совсем уж не оскорбить, а то и не ударить ставшую ненавистной женщину, он круто
повернулся
и вышел. С тех пор вот уже больше года он Симу не встречал, ее пивной ларек
старался
обходить стороной; в нем запоздало проснулась и стала потихоньку мучить его
шальная,
мутная мужская ревность, хотя он и стыдился и даже себе не хотел в этом
признаваться; он не
скоро потом обрел привычное равновесие.
Подъезжая к Зежску, Денис, беспричинно рассмеявшись, с веселой
бесшабашностью
тряхнул головой; прибавив газу, он, чертом пролетев по знакомым улицам, в тихом
окраинном
переулке остановился у знакомой калитки, открыл ее и ввел мотоцикл во двор под
невысокий
навес.
Солнце садилось; старые тополя, тесно стоявшие в ряд перед домом с
незапамятных
времен, густо покрытые грачиными гнездами, насквозь пронизывались косыми острыми
лучами; грачи кричали, суетились, ссорились, непрерывно взлетали и опять
садились; задрав
голову, Денис с удовольствием полюбовался на жизнерадостных птиц, стащил с
головы шлем,
повесил его на место, тщательно стряхнул с себя набравшуюся за дорогу пыль. Он
подумал, что
Таисия Прохоровна куда-нибудь ушла по делам, но в тот же момент дверь, ведущая
из
коридора во двор, привычно пронзительно взвизгнула, и он увидел знакомое,
аккуратное лицо,
тщательно, на обе стороны расчесанные седые волосы и небольшие умные, всегда
доброжелательные глаза.
- Я твой костюм приготовила, все-таки выпускной вечер... Галстук другой
завязала,
думаю, пойдет.
- Спасибо... Таисия Прохоровна... а для меня ничего нет? Письма?
- Нет, Денис.
- Никто не спрашивал? Катя... не заходила? Она должна была книжку
передать...
- Нет, нет, никто не заходил, - ответила Таисия Прохоровна. - Умывайся, у
меня такая
утка с яблоками...
- Ого! Попозже, ладно? - сказал он, улыбаясь. - Нужно кое-что успеть
сегодня...
Захар Тарасович вам привет передавал, - уже в калитке оглянулся он. - Приглашает
вас на
свежий мед...
Женщина покачала вслед ему головой: для нее в жизни этого выросшего на
глазах
красивого, с твердым, поистине мужским характером, юноши не было секретов;
вернувшись в
дом, она села у себя в комнате, к раскрытому окну, выходившему в маленький садик
с двумя
старыми грушами и раскидистой яблоней, и грустно задумалась. За всякую радость
приходилось платить, и Таисия Прохоровна, одинокая женщина, хорошо это знала, с
тех пор
как лесник определил Дениса к ней на квартиру на зимние месяцы, прошло почти
десять лет,
школа позади...
Женщина печально и тихо улыбнулась. Она хорошо знала Катю Прибегину,
красивую,
высокую девочку из старой интеллигентной семьи еще с дореволюционными земскими
корнями - и отец, и мать у нее преподавали в зежском машиностроительном
институте..
Таисия Прохоровна привязалась к Денису по-родному, и ею сейчас, хотя она хорошо
понимала,
что это смешно и неразумно, владело ревнивое чувство. Катя Прибегина ей не
нравилась, по
каким-то почти неуловимым, доступным только женщине признакам, она чувствовала,
что эта
действительно красивая, умная девушка никого, кроме себя, не любит и вряд ли в
скором
времени способна полюбить, что она эгоистична и замкнута только на самой себе и
что Денис,
видный, привлекательный парень всего лишь один из ее свиты, призванной оттенять
и
подчеркивать величие и неприступность, непорочную чистоту самой королевы. "Как
бы не так,
как же непорочность! - возмутилась от собственных же своих мыслей Таисия
Прохоровна. -
Непорочность! Скорее уж наоборот. Рафинированная и ослепленная собственным
ореолом
девица порочна уже своим вызывающим снобизмом. Очень жаль, Денис ослеплен первым
своим чувством, ничего не способен видеть и анализировать, а говорить и
доказывать
бесполезно, он должен сам пройти свой круг, все через это проходят, он тоже
пройдет, никого
они в этом бешеном возрасте не слышат, не могут слышать".
Таисия Прохоровна с необычайной точностью определяла сейчас состояние
Дениса;
пробравшись окраинными улочками и огородами к давнему своему любимому месту на
берегу
речки, недавно подпертой чуть ниже еще одной плотиной, он лег навзничь на
вытоптанную
теплую землю и стал глядеть в небо; солнце село, хотя было светло и звезды еще
не
проступали; разросшийся, особенно за последние десять лет, город здесь почти не
был слышен.
Денису сейчас хотелось поиздеваться над собой, но ничего не получалось, он никак
не мог
взглянуть на самого себя с некой спасительной высоты, что уже не раз выручало
его в самые
трудные минуты; сейчас это не получалось, и все. У Таисии Прохоровны глаза
тихие, обо всем
ведь догадывается... Смешно и стыдно, примчался, как сумасшедший; она даже не
подумала
зайти, занести обещанные книги... да разве в этом дело? На кордон ни разу не
приехала,
познакомиться с дедом не захотела, дискотека да магнитофон. А ее постоянные
расспросы о
родных в Москве, про квартиру; откуда-то и про Париж узнала, хотя что
удивляться, его деда
Брюханова хорошо здесь помнят и вряд ли скоро забудут, вот и на него самого
падает Божий
свет, куда денешься.
С безнадежностью влюбленного он стал перебирать свои с ней отношения за
последний
год, вспоминая самые незначительные подробности, раньше попросту не обращавшие
на себя
внимания, теперь же отчетливо выплывшие из каких-то неведомых глубин;
чертыхнувшись,
рывком вскочив на ноги, он до хруста в суставах потянулся.
Безоблачное небо сплошь усеяли звезды, и Денис замер. Какой-то неведомый
ранее страх
тайной жизни, правда, всего лишь на мгновение, разлился в его душе; он тряхнул
головой,
повернулся к речке над обрывом и, поднеся ладони ко рту, сложив их рупором,
прокричал
по-сычиному, протяжно и гулко, прислушался и вновь замер в неожиданном
предчувствии еще
неведомой опасности. Он тут же забыл о своем ощущении; миг упал и прошел
бесследно, и уже
вновь все переменилось.
На другой день в сером костюме спортивного покроя, сшитом на заказ долгими
настояниями Таисии Прохоровны, в галстуке, еще резче подчеркивавшем детскую
неопределенность подбородка, он был одним из самых видных парней среди своих
сверстников, пожалуй, даже самый видный.
Он держался рядом с одним из давних своих друзей с Левкой Куницыным, чуть
ли не со
второго класса решившего стать выдающимся строителем мостов, соединить Сахалин с
материком и Азию с Америкой; близорукий Левка носил сильные очки, его уважали за
определенность, за необычную целеустремленность, за какие-то непонятные в общемто
для
остальных идеи о мостах и дорогах, соединяющих не только земные материки, но, ни
много ни
мало, будущие цивилизации разных планет. Левка и сейчас, занятый только своим,
пришел на
вечер в тех же затертых джинсах и не первой свежести пуловере; едва увидев
Дениса, с ходу
объявил, что по его расчетам при современных материалах и совершенной технике
через
некоторые большие реки лучше всего не перекидывать дорогостоящие мосты, а лучше
всего
проходить под ними.
- Смотри, я рассчитал один километр такого тоннеля... Хочу приложить к
заявлению о
приеме в институт...
- Недооцениваешь сам себя, - остановил его Денис. - Тебя и без расчетов
любой
институт оторвет.
- Я знаю, - спокойно согласился Левка Куницын, и тут Денис впервые заметил
у него
сильно отросшие темные, редкие усики, придававшие лицу диковатое выражение.
- Почему ты не побрился? - спросил он, переводя разговор на другое, и Левка
удивленно, даже непонимающе вскинул глаза.
- Считаешь, мне уже нужно бриться?
- Погляди в зеркало, пора, пора, даже перезрел. День какой удивительный!
Какие
девчонки-то... а?
Внимательно оглядевшись, Лева пожал плечами.
- Напрасная трата интеллектуальной энергии еще никого не обогатила, не
сделала
лучше, - неожиданно сказал он. - И тебя тоже, кстати!
- Постой, постой! - перебил его Денис, не скрывая изумления. - Так устроена
жизнь...
Неужели ты и здесь предполагаешь открыть универсальную замену? Темный ты
человек,
Левка! Постой! - опять остановил он товарища, уже угадывая по его поджатым губам
ответ и
тут же забывая и о Левке, и о только что случившемся разговоре. Настроенный на
одну волну,
все с большим напряжением ожидавший, он тотчас почувствовал приход Кати и, едва
взглянув
в ее сторону, увидел ее всю в бледно-розовом удлиненном платье с голыми руками и
плечами,
как-то по-взрослому, чужому причесанную, и также сразу увидел, что пришла она не
одна, а в
сопровождении парня лет двадцати пяти, смуглого, чуть полноватого. Денис сразу
безоговорочно его возненавидел. Не медля ни секунды, он подошел к Кате и к ее
спутнику, и у
Кати при его приближении дрогнули губы.
- Я тебя ждал, - признался он, еле заметно кивая. - Скоро начинается.
- Познакомьтесь, - предложила Катя, представляя своего спутника, со
спокойной
приветливостью смотревшего на Дениса. - Мой школьный товарищ Денис, а это Костя
Пустовойт... просто Костя - тоже мой давний друг. Настроение у тебя прекрасное,
выглядишь
отлично. Как твой знаменитый дед, рад? - спросила она с невинным простодушием.
- Дед у меня как всегда - молодец! - широко улыбнулся Денис в ответ, в то
же время
боковым зрением не упуская из виду лица своего соперника; обострившимся до
предела
чувством он заставил себя сдержаться, не сорваться, не наделать глупостей и
даже, в общем-то,
как ему казалось, ничем не выдал себя, своего состояния.
Оставшись с Катей наедине в гуще танцующих, Денис слегка сжал ей руку и, не
позволяя
себе пьянеть от ее дыхания и близости ее маленькой груди, слегка отстранился, и
она сразу
почувствовала перемену - он танцевал с нею сейчас как чужой, хорошо вышколенный
партнер
в платной танцевальной школе; вопрошающе взглянув ему в лицо, отыскивая
ответный, всегда
точно обжигающий, а теперь не замечающий, ускользающий взгляд, она, хорошо
понимая
причину, спросила осторожно:
- Что-нибудь случилось?
- Конечно, сама ведь знаешь.
- Может быть, ты и меня просветишь?
- Ничего особенного, пожалуй, один потерял, второй нашел.
- Ты, конечно, нашел...
- Понимай, как тебе хочется. Каждый делает свой выбор...
Он небрежно взглянул на нее и увидел закушенные с досадой губы.
- Какой выбор? О чем ты, Денис? Не понимаю...
- Все ты понимаешь. Ничего... вполне соответствует...твой Пустовойт из
преданных,
энергичных мужей, поздравляю, ты не ошиблась.
- Костя - конструктор, - сказала, вспыхнув, Катя. - Просто наши семьи очень
давно
дружат. Зачем ты меня обижаешь, за что? У него отец недавно привез из Канады
видеомагнитофон - подарил Косте на день рождения. Можно сходить что-нибудь
посмотреть... Хочешь?
- Отчего же, можно и посмотреть! Привет!
- Денис! Куда ты?
Она положила ему руки на плечи, прижалась, и он почувствовал едва
сдерживаемое
прерывистое дыхание.
- Молчи, - прошептала она. - Не надо, ничего не говори... ничего умного ты
не
скажешь...
- А как же он? - спросил Денис, кивая на отчужденно и одиноко стоящего в
стороне у
стены Пустовойта.
- Он уйдет...
- Уйдет? - переспросил Денис.
- Да, уйдет, - сказала она с неосознанной жестокостью, и Денис на какое-то
время
растерялся; она поняла его растерянность как решение ответить отказом, снова
рывком
прижалась к нему и, подняв голову, почти касаясь его губ своими, прошептала: -
Пожалуйста,
не глупи, я же просила, ты все испортишь...
Он помедлил, его вспыхнувшие глаза словно омыли ее светлой, легкой волной,
и она, еще
больше хорошея и преображаясь под его настороженным взглядом, соглашаясь, слегка
наклонила голову.
- Что?
- Жди меня на нашем месте... возле школьных каштанов... Не глупи, слышишь?
Я
сейчас...
Город встретил их тишиной, далекими, недоступными звездами, и они, словно
разделенные какой-то непонятной силой, пошли рядом, как ходили много лет в школу
или
домой, стараясь не прикасаться друг к другу, и все равно время от времени,
встречаясь то
плечами, то руками, вздрагивали, быстро отодвигаясь один от другого; и ни она,
ни он не
думали и не хотели думать, что происходит, ведь главное для обоих уже решилось,
и сейчас
ими безотчетно владело лишь чувство самопожертвования и немой светлой боли; ими
владело
острое чувство необходимости сделать друг для друга что-то незабываемое, то, что
светлой
тенью сопровождало бы всю их последующую жизнь и помогало бы им в самые трудные
минуты, но ни она, ни он не знали пока, что именно они должны сделать. Они
подошли к ярко
освещенному перекрестку, услышали издали взрыв в
...Поділитися у соцмережах
