Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...дет
иначе. В открытое окно доносился одуряющий запах цветущей сирени; лес стоял
бесшумный, в
колдовском лунном разливе.
Наконец, он не выдержал, надернул сапоги, стараясь никого не потревожить,
вышел во
двор и замер. На какое-то мгновение ему показалось, что он попал в совершенно
иной мир, с
неизвестными ему законами красоты - такой луны и такого блестевшего холодным,
недвижным серебром леса он не видел. Он медленно опустился на ступеньку крыльца
под
неистовый лунный свет и был виден теперь со всех сторон, со всех концов мира. Он
подставил
лицо луне, нависшей прямо над кордоном; да, пришла ночь, пришло откровение, и
этот час и
миг решат его дальнейшую жизнь.
Появился странный, седой, с переливающейся шерстью и с острыми ушами зверь;
Денис,
подавшись назад, сжался, напружинился, готовый вскочить, зверь приблизился, сел,
подняв
морду, и превратился в Дика. "Вот что! - потребовал теперь уже кто-то другой,
безжалостный
и холодный, за Дениса. - Вот что, ты должен выследить и убить хозяина! Вот и
все! Хватит
распускать сопли!"
Он встал, пересел ниже; теперь пес оказался рядом, и Денис видел холодно
отражавшие
лунный свет глаза какого-то потустороннего мира; он сам перешагнул дозволенную
границу, и
теперь он был и здесь, и там, в непонятном пока, безраздельно притягивающем
мире,
заполняющем его душу какими-то неясными, первобытными зовами.
"Ничего ты не знаешь, - думал Денис, положив руку на голову умного,
терпеливого
пса. - Живешь себе, ничего не знаешь о дискотеках, тяжелом роке, о водородной
бомбе, об
экологии, о лазерах, о прочей чертовщине. Когда тебе приспичит, ты дня тричетыре
убегаешь
без всякого спроса в Густищи на свои собачьи свадьбы. Я сегодня тоже сбросил
кожу и должен
сделать что-то такое, чтобы уважать себя. Мне хочется... черт знает чего мне
хочется, я даже
тебе не признаюсь, чего мне хочется. Я зверь больше, чем ты, Дик, и мне нравится
ночь, лес...
Ты слышишь, Дик? Ладно, не подлизывайся, с собой я тебя все равно не возьму, мне
сейчас
нужно справиться одному".
Надо было торопиться, он вскочил на ноги. Оставив короткую записку, что
уходит дня на
три-четыре, прихватив ружье, рюкзак, прицепив к поясу охотничий широкий нож,
сопровождаемый бесшумным Диком, он вышел за ворота. Оглянувшись, он увидел в
одном из
окон дома свет; как обычно, раньше всех проснулась Феклуша. И Денис шагнул с
дороги в
темный, молчаливый лес; он задел прикладом ружья дубовую ветку, роса брызнула
ему в лицо,
за ворот; какая-то веселая злая сосредоточенность вела его. Он знал, что пес
идет следом, и
минут через десять остановившись, тихонько свистнул.
- Дик, домой, - приказал оп. - Я уж как-нибудь на этот раз без тебя, не
обижайся.
Домой!
Повернувшись, он зашагал дальше, и пес долго смотрел ему вслед,
прислушиваясь в
ожидании зовущего и разрешающего знакомого голоса. В рассветной тишине Дик
слышал
уходящего человека еще долго, затем, не отвлекаясь на посторонние,
незначительные запахи,
отправился на кордон, время от времени останавливаясь, оглядываясь назад и снова
чутко
замирая. Лес молчал, ушедший Денис, всегда надоедавший Дику шумной возней, исчез
уже
совершенно, и лишь его особый, молодой, свежий запах продолжал жить в Дике, но и
он
постепенно отступил, ослабел и стал рассеиваться, и пес повернулся к своим
многочисленным
делам: самые дорогие ему люди, и особенно Денис, всегда обладали способностью
время от
времени исчезать, и он к этому давно привык; если дело касалось леса, Дик мог и
через день, и
через два отыскать по следу любого; кроме того, между ним и Денисом или лесником
даже и на
расстоянии продолжала существовать некая внутренняя связь, и Денис тоже,
приказав Дику
вернуться на кордон, шел, некоторое время почему-то думая только о нем; затем
стремительная, почти бесшумная ходьба отвлекла его. Он с самого начала взял
направление к
северо-западу - в самый глухой, безлюдный угол зежских лесов и безостановочно
шагал
несколько часов. Солнце уже было высоко, почти над самой головой, стало душно и
сыро. Он
вышел к знакомому лесному озеру, с грудами валунов по берегам; мелькнула мысль
остановиться отдохнуть, искупаться и поесть и тотчас забылась. Теперь им
полностью
завладело одно желание: поскорее отыскать хозяина, ему казалось, что без этого
он не сможет
жить дальше. Он шел наугад, по наитию, забредая в самые непролазные места, день
проскочил
мгновенно, и он опомнился только с наступлением темноты. Потянул ветер,
послышалось
отдаленное ворчание грома, стало труднее дышать, и появилась масса комаров. "Не
может
быть, - сказал себе Денис, смазывая с лица и с шеи налипший гнус. - Отчего так
быстро? Я
должен был его встретить, я это знаю, хозяин теперь уже недалеко, где-то рядом,
я чувствую
его, он глядит на меня из своего мрака. Этот день не может кончиться ничем, не
должен!"
Сумерки сгущались, он даже приблизительно не мог представить, куда его
занесло, и стал
выбирать место для ночлега. Снова поднялся ветер, лес готовился к иной, теперь
уже ночной
жизни, тени шевелились и двигались, обозначались темные таинственные провалы.
Облюбовав
старый, коренастый дуб, Денис сел, прижавшись к его стволу спиной с подветренной
стороны;
ружье и вещмешок он положил рядом. Есть не хотелось по-прежнему, лишь во рту
пересохло,
однако встать и идти отыскивать воду он уже был не в состоянии. Даже про
небольшой
дымокур от комаров он лишь подумал, нащупав в кармане брезентовой куртки коробок
спичек.
Луна еще не показывалась, лес погрузился в непроглядную, непроницаемую тьму;
вершины
деревьев слились в черный, шелестящий полог. Повозившись, устраиваясь удобнее,
Денис
поднял воротник куртки, стараясь хоть немного защитить зудевшую шею от комаров,
закрыл
глаза. Тотчас перед ним появилось лицо Кати, он почувствовал ее грудь, плечи; в
следующую
минуту все исчезло. Вздрогнув, он сильнее прижался к дубу, в затылке появилась
боль от
вдавившейся в него неровной коры. Денис безошибочно чувствовал на себе чей-то
отстраненный пристальный взгляд, он только не мог определить, с какой именно
стороны
подбирается опасность. Все так же чувствуя па себе неотступный взгляд, протянув
руку, он
нащупал приклад, осторожно подтянул ближе и положил ружье на колени. Два жакана
в
стволах придали ему уверенности. Кто-то неподалеку во тьме ходил, он отчетливо
слышал
чьи-то тяжелые, приближающиеся шаги - хрустнула сухая ветка; он чутко
поворачивал голову
на любой посторонний звук, но, кроме ветра, ничего больше не слышал, и лишь
взгляд,
устремленный на него из сырой тьмы, взгляд иной жизни продолжал ощущаться; так и
должно
было быть, подумал он. Все в мире связано, он задумал зло, оно тотчас и
двинулось следом за
ним, и теперь ничего не остается, только ждать. Он удвоил внимание, он уже знал,
что на него
смотрит сам хозяин, по его холодной настороженности следовало ожидать самого
худшего.
Слегка прояснилось в лесу, какой-то призрачный, мертвенный отсвет, незаметно
усиливаясь,
лег на ближайшие деревья: над лесом поднималась луна, значит, уже перевалило за
полночь и
скоро начнет светать. От этой мысли Денис несколько ободрился; в тот же момент
вновь что-то
хрустнуло, он мгновенно повернул голову и, торопливо вскочив, замер со вскинутым
ружьем.
Буквально в пяти-шести шагах от него возвышался смутный, тяжелый силуэт хозяина,
поднявшегося во весь рост, его массивная голова с кругло торчавшими ушами
виднелась
отчетливо и ясно; с медленно забившимся сердцем Денис стал целиться под левую
лапу
хозяина. Он выстрелил, но всего лишь мгновением раньше хозяин скользнул вниз,
словно
опустился в бесшумную темную воду, в два прыжка оказался рядом, и хотя Денис
успел
выстрелить вторично, ружье тотчас вылетело у него из рук; он услышал хриплый
рев, и сразу
же на него рухнула душная, косматая масса. Одной рукой, намертво вцепившись в
шерсть под
нижней челюстью хозяина, он пытался отодвинуть от себя открытую, шумную пасть, а
другой
- судорожно нащупать нож на ремне. Когтями передней лапы хозяин одним ударом
располосовал крепкую брезентовую куртку, достав до ребер, острая мгновенная боль
заставила
Дениса озвереть. В тот момент, когда рука, вцепившаяся в челюсть хозяина, уже
начала
сдавать, Денису удалось нащупать рукоятку ножа и ударить изо всей силы в бок
хозяина;
тотчас вся туша, намертво придавившая Дениса к земле, с ревом дернулась, вновь
обрушилась
на него, длинные, тупые когти стали рвать его тело. От обреченности у Дениса
силы утроились.
Он сам захрипел, и, выправив нож, нацелив его лезвием вверх, помогая себе всем
телом, нажал
на рукоятку. По лесу разнесся рев, прямо в лицо Денису, почти ослепив его,
хлынула вонючая
жидкость; хозяин теперь рвал лапами уже не своего противника, а землю рядом с
ним, и
непрерывно ревел, его стекленеющие глаза начинало заволакивать. Денис из
последних сил
ударил еще раз, неожиданно легко, одним рывком высвободился из-под туши хозяина
и
откатился в сторону.
В лесу было совершенно светло; приходя в себя, пока еще ничего не в силах
понять, он
огляделся. Ружье валялось далеко от дуба, рюкзак тоже; сам он судорожно стиснул
рукоятку
ножа и не сразу, с трудом заставил себя разжать занемевшие пальцы. Проснувшийся
лес звенел
птичьими голосами. Опрокинувшись навзничь, раскинув руки, он некоторое время
глядел в
просвет между дубами, затем вскочил, бросился к ружью, тихонько присвистнул;
оказывается,
он действительно ночью дважды стрелял. Немного погодя, внимательно осматривая
все вокруг,
он заметил свежий медвежий помет неподалеку, оборванную кору на осине на высоте
чуть ли
не трех метров.
- Какая-то чертовщина, - сказал он, хмурясь. - Надо деду рассказать...
Ладно, я до
тебя все равно доберусь! - всматриваясь в зеленые густые заросли, он довольно
неуверенно и
быстро оглянулся, лес есть лес, его хвастливые слова, конечно же, кто-то слышал
и, наверное,
усмехнулся.
На второй день на кордон уже ближе к вечеру для безотлагательного разговора
с
племянником, по мнению Аленки необходимого, должного определить дальнейшую
судьбу
Дениса, приехал Петя; измученный бессонницей, бесконечным самоедством и борьбой
с собой
и, главное, оглушительным поражением академика Обухова, Петя приехал к деду на
кордон, в
смутной надежде обрести здесь хоть какую-то душевную устойчивость. Он,
разумеется,
выполнит все поручения академика; у Обухова свои горизонты, и возможности у него
свои.
С некоторых пор Петя предпочитал заранее далеко не загадывать. Какая-то
прилипчивая,
неумолимая сила, природы которой он не мог понять, водила его по кругу; по сути
своей он
оставался прежним человеком, простым и отзывчивым в общении, в случае
необходимости
приходил на помощь, был душой любой компании, но даже самые близкие его друзья
не могли
представить степени разрушительной, неотвратимо подтачивающей его душу
внутренней
работы. К тому же опять подступила нехорошая полоса в отношениях с Олей, недавно
так и
сказавшей ему, что жизнь ее летит под откос и она не видит в их отношениях
больше никакого
смысла. Растерявшись, он даже ничего не смог возразить ей вразумительного, лишь
затаил
глубокую обиду. Трещина разрасталась, и только одно еще связывало и удерживало
их;
случившееся с ними на рассвете в Крымских горах, о чем они никому не
рассказывали, да и
друг с другом, не сговариваясь, никогда не вспоминали. Но и Крым, и обрывающиеся
в бездну
лунные ущелья, и слепящее безумие той ночи (да и была ли такая ночь, были ли
горы, не
приснилось ли?), все отступало дальше и дальше, растушевывалось в монотонности
жизни.
Выйдя из машины у ворот кордона (пообещав оплатить обратный проезд, он взял
в Зежске
такси), Петя огляделся, отыскивая кого-нибудь, - его встретила тишина, низкое
солнце
шелестело в раскидистой вершине старого знакомого дуба, и даже Дик куда-то
запропастился.
Оставив чемоданы на крыльце, обойдя дом и никого не обнаружив, он по старой
памяти
прошел в угловую комнату с окнами на глухой лес. На широком столе накопился
тончайший
слой пыли и лежало несколько залетевших, вероятно, еще с прошлой осени сухих
дубовых
листьев. Петя провел пальцем по крышке стола, посмотрел на оставленный след и,
вздохнув,
распахнул окно, пошел было взять чемоданы и попятился назад в сени: на крыльце
сидел
величественный остроухий зверь, усиленно втягивающий в себя воздух. Он
внимательно
смотрел на Петю и, узнав, улыбнувшись, оскалил желтоватые, крепкие клыки.
- Дикой! - растрогался Петя. - Здравствуй, дружище! А где дед, где Денис?
Услышав знакомое имя, пес в ответ слегка шевельнул хвостом и еще раз
улыбнулся;
тряхнув густой черной, тоже уже с обильной проседью гривой. Петя взял чемоданы и
принялся
устраиваться в облюбованной комнате.
Он еще не решил, говорить ли деду и племяннику об истинной причине своего
приезда,
вероятно, и придется чуть приоткрыться, без этого тоже не получится - дело есть
дело.. Он
обошел в сопровождении Дика усадьбу, сарай, заглянул на огород; часа через
полтора, сидя на
крыльце и наслаждаясь опустившейся на лес предзакатной свежестью, он увидел деда
и, легко
сбежав с крыльца, расцеловался с ним.
- Ну, рад, рад, - кивнул лесник, слегка хмурясь на непривычные нежности. -
Опять
один?
- Один.
- А мать? - спросил лесник. - Грозилась со дня на день... третью телеграмму
получаем... А баба?
- Оля работает, хотела отгулы попросить, не дали, вот Елена Захаровна,
пожалуй, может
нагрянуть, - неодобрительно и даже отчужденно по отношению к матери отозвался
Петя. -
Мы больше по телефону, встречаться давненько не приводилось... С похорон
Конкордии
Арсентьевны, вот уже месяца два... Умерла в одночасье, мемуаров своих так и не
закончила...
помнишь? Тоже осколок революционной эпохи, все никак не могла успокоиться.
- Писала... С матерью у тебя неладно, Петр?
- Разная жизнь, дед, - ответил он. - разные интересы. Нет времени
встретиться,
поговорить, посмотреть друг на друга... Чемоданы в угловую, комнату оттащил, не
помешаю?
- Приглянулось, живи, гостей ныне не густо... вначале из области наезжало
начальство... из Зежска, бывало, налетали, побаловаться по старой памяти с
ружьишком. Куда
уж их, откормленных жеребцов, обихаживать в мои-то годы... потихоньку отстали! -
очевидно вспомнив что-то забавное, лесник, махнув рукой, рассмеялся, глаза его,
скрытые
нависшими седыми бровями, посветлели. Петя, слушая, все больше оживлялся и
веселел, глаза
у деда по-прежнему оставались яркими, вбирающими в себя, светоносными; дед знал
о нем все,
знал даже неизвестное ему самому.
- Знаешь, дед, буду умирать, ты обязательно рядом окажешься, на тебя только
и
надеюсь...
Пытаясь разгадать скрытое в словах внука, Захар беззлобно посоветовал:
- Пей меньше... у тебя часто вот так мозга за мозгу заскакивает?
Глядя на подкладывающую в плиту дрова откуда-то вывернувшуюся Феклушу, на
ее
проступивший под кофточкой позвоночник, худые ключицы, Петя не обиделся,
рассеянно
спросил о племяннике, думая, что своим приездом нарушил тихое, спокойное течение
жизни на
кордоне.
- Хватит, Феклуша, - с той особой, снисходительно-ласковой интонацией в
голосе, с
которой он всегда обращался к Феклуше в присутствии посторонних, сказал лесник;
с
выражением полнейшей готовности повиноваться Феклуша, не поняв, повернула к нему
маленькое детское личико.
- Хватит дров, говорю, что ты, быка собираешься жарить? - опять сказал
лесник, и она
с готовностью закивала и скрылась за легкой дощатой переборкой, ограждавшей
место ее
постоянного жилья.
- Странное существо, - со сквозящим холодком в душе Петя проводил ее
взглядом, но
лесник не поддержал разговора. - Я, дед, о делах постепенно расскажу, не сразу.
Ничего, что
мальчишка-то не возвращается? Темнотища на дворе...
- Не пропадет... В лесу переночует, ив в первый раз...
- Как-то непривычно у вас, - с уважением выждав, признался Петя. - Феклуша
эта...
Денис ночами в лесу бродит... он ведь совсем еще мальчик...
- Парень пошел хозяина искать, - лесник незнакомо жестко усмехнулся в
седые,
неровно выправленные усы и, встретив непонимающий взгляд внука, пояснил: - К нам
на
пасеку зверь повадился, ульи грабит, медок любит... Старый знакомец...
Медведь... В округе
хозяином жалуют. Позавчера два улья разорил, а Денис осерчал, за ружье да в лес.
Зелен еще
парнишка, горяч... Он хозяина по глухомани где-то нашаривает, а тот нынче в ночь
опять на
пасеку забрел - больно уж медок по душе пришелся. Придется по порткам всыпать
хозяину...
- Прости, дед, - не удержался Петя, - Говоришь, мальчик ушел... зверя
убить?
Медведя?
- Ну да, что тут непонятного?
- Убить медведя?
- Мало ли что кому в голову втемяшится! - усмехнулся лесник. - С чем пошел,
с тем и
вернется.
- Так спокойно говоришь, - рассердился Петя. - Медведь же, не заяц!
- Вот, вот не заяц - медведь, хозяин! - подтвердил лесник с каким-то
особым, одному
ему ведомым значением. - Парню и за версту к нему не подступиться! Стар да умен
хозяин...
Лучше скажи, как сам-то живешь?
На минуту Пете опять показалось нереальным свое присутствие здесь, в
тяжелых,
потемневших от времени стенах, и сидевший напротив родной дед с непонятной
жизнью, и
племянник, выросший здесь, на кордоне, рядом с деревенской дурочкой и сейчас
отыскивающий хозяина где-то в лесу...
- У меня все нормально, дед, мотаюсь по командировкам, пишу, потихоньку
печатаюсь... Одним словом, нормально... Правда, дед! - Под недоверчивым взглядом
лесника
смугловатое брюхановское лицо внука вспыхнуло. - Время идет слишком быстро!
Полоса, что
говорить, непростая, все-таки, сволочи, разогнали нашу дальневосточную контору,
Обухова,
академика нашего, я тебе рассказывал, дожирают, а я... что я? Что я могу?
Попытался написать
честно, куда! Вернули статью. Шарахаются, как от чумного. Самая демократическая
страна!
Черт знает что! Елена Захаровна кое-как уломала, поезжай, говорит, проветрись, а
то совсем
спятишь. Черт знает что! - повторил Петя и сглотнул трудный, перехвативший горло
комок. В
чемодане у него лежала бутылка хорошего марочного коньяка, и он, вспомнив,
быстро вышел и
тут же вернулся, с деланной веселой усмешкой опережая остерегающие слова деда,
бодро
тряхнул бутылкой, поставил на стол.
- Обещаю тебе, дед, единственный раз. За встречу... Когда в последний раз
виделись?
Лесник сдержался, промолчал; московский гость выпил, сам же хозяин, не
притронувшись
к своему стакану, поморщился.
- Ладно, Петр, - сказал он, - Отчего ты мать так величаешь? А?
- Елену Захаровну? - переспросил Петя. - Не знаю, дед... Ничего не могу с
собой
поделать. Отца не могу забыть! Отчим - мужик редкий, из тягловой породы, ты
верно
однажды определил, у тебя глаз наметанный, а вот накатит на душу, вся благодать
к черту... Не
могу! - он снова отхлебнул. - Отца не жалела, хоть бы она отчима поберегла,
работа у него
адовая, а она со своей профориентацией носится, как будто она ее изобрела. Да
если бы даже и
она открыла! Человек все так же топчется, - ни шагу вперед. Пожалуй, наоборот...
Елене
Захаровне ведь только она сама нужна, ее самовыражение, муж тянет, и ладно!
Лесник налил из глиняного кувшина парного молока в кружку, придвинул внуку,
стараясь
не показать своего неодобрения услышанному, но внук почувствовал, взял кружку и
молча
глотнул из нее.
- Выпей, выпей, осади горечь, нутро очищает. Твои завилюженные слова-то не
по моей
башке...
- Заговорил я тебя, дед...
- Отчего не послушать? - возразил лесник. - Очень уж сурово о матери-то...
мать она
мать, другой никому не дадено... Сам признаешь, Константин-то вроде ничего
мужик, старого
еще закала, совестливый...
Пристально взглянув деду в глаза, Петя хотел прощаться и идти спать, но
было неловко
оставлять деда расстроенным.
- Знаешь, последнее время звонит один чудик, - вспомнил Петя, переводя
разговор на
другое, - расспрашивает о тебе, утверждает, что он вроде бы твой старый
знакомый, даже
соратник... Некий Анисимов Родион Густавович... Имя-то каково! Просится приехать
взглянуть, говорит, отца моего знал и даже укрывал в войну от немцев... Помнишь
такого?
- Отыскался, значит, гусь лапчатый, - коротко, с долей неприязненной
озабоченности
усмехнулся лесник, - Родиона Анисимова хорошо помню, как же, - подтвердил он,
теперь
уже безошибочно чувствуя, что на этот раз внук принес на кордон, сам того не
ведая, какой-то
последний озноб, и, ничего не замечая, опять уже перескочил на свое, самое
больное, стал
рассказывать о подлых методах расправы с академиком Обуховым. Останавливая
внука,
лесник, удивляясь, сказал, что Родион Анисимов хотя и постарше его самого будет,
а вот поди
тебе, тоже еще, оказывается, жив и даже интересуется прежними своими знакомыми.
- А чего ему? - возразил внук. - Устроился в пансионате старых большевиков
по
первому классу, там двести лет можно проскрипеть - страну разорили, зато сами
себя не
забывают. Не поглядывай, дед, не поглядывай, думаю и говорю. Здесь у тебя-то,
надеюсь,
можно?
Внук разговорился, и лесник, посоветовав ему лучше хорошенько выспаться,
ушел к себе,
разделся и лег. Он устал от новостей, прихлынувших в его жизнь с самой
неожиданной
стороны, заставил себя думать про пчел и пасеку, волей-неволей надо отвадить от
нее хозяина,
не дать ему разорять ульи дальше. Придется, подремав часа два-три, перед светом
кликнуть
Дика и идти караулить; ружье у Дениса, ничего, без ружья тоже справиться можно,
в разговоре
с хозяином по-другому надо, с ружьем тут нельзя, не по совести...
Оп смотрел в черный потолок; его все чаще начинало мучить чувство вины за
свой столь
долгий век на земле; многочисленных родственников, внуков, правнуков (за
исключением
Дениса), дочь Аленку и даже когда-то любимого, самого дорогого сына Илью, он
давно уже
ощущал посторонними и далекими людьми; они не имели никакого отношения к его
внутреннему миропорядку и, время от времени приезжая на кордон, казались ему все
более
чуждыми, втянутыми в свои мелочные дела, хотя какой-то отстраненной стороной
сознания он
понимал, что именно из того, что ему самому казалось ненужным, мелочным, и
состоит их
далекая, молодая жизнь.
В комнате посветлело, стал виден потолок, начавшая слегка провисать матица,
угадывались ставшие еще прочнее, похожие от долгого усыхания на темную кость,
доски. К
рассвету взошла луна, и у лесника как-то сразу составился план действий. Он даже
крякнул от
удовольствия, хороша была придумка и на дальнее, и на ближнее время; живо
собравшись,
надернув сапоги, он сходил в сени, в кладовую, принес бочонок меду, выложил
загустевшими
янтарными кусками в небольшое деревянное корытце, оставшееся в хозяйстве еще от
прежних
лесников, обломив кончики, вылил туда же две большие ампулы снотворного, что
сохранились
с прошлого года от биологов, приезжавших изучать зежский животный мир, и долго
размешивал. Феклуша высунула голову из-за своей перегородки; лесник махнул на
нее рукой, и
она послушно исчезла. Хитровато усмехнувшись, он опять отправился в кладовую,
посвечивая
себе фонариком, отыскал на одной из широких многочисленных полок, чихая от
поднявшейся
пыли, хрупкий, крошившийся в руках пучок лесных подснежпиков и, растерев в пыль,
посыпал
мед в корытце.
Ночь катилась своим чередом; установился самый-самый момент равновесия, лес
стоял не
шелохнувшись, залитый обильной росой; прислушавшись, лесник сдвинул брови;
беспокойство
шло изнутри дома, из угловой комнаты.
Он прошел коридором, толкнул дверь; Петя встретил его радостно-оживленный,
он был в
самом градусе, в голове роились смелые мысли, полет фантазии, не скованный
предрассудками,
уводил за все мыслимые горизонты. Лесник взял со стола новую, еще не начатую
бутылку
коньяка и, прищурившись, внимательно изучил этикетку.
- Баловство, баловство, - сердито пробормотал он. - Содрать с тебя портки,
всыпать
по первое число. Небось десять рублей стоит...
- Шестнадцать, дед, - не без гордости заявил Петя. - Видишь, армянский
марочный!
- Ну вот, шестнадцать! Без всякой тебе радости, ворюгой в темноте...
проглотил и
выблевал! Мерзкое дело! Не буду! Не наливай. Сказано тебе, не наливай! Про себя
подумай, у
тебя грудь больная, сколько лечили! Не доводи меня, Петро, таких горячих
навешаю, неделю не
очухаешься! - пригрозил лесник и, не слушая уверений внука, что он давно здоров,
как бык,
что никакой груди у него и в помине нет, в сердцах употребив крепкое выражение,
отобрал
бутылку у внука. - Собирайся, хозяина пойдем учить...
- Сейчас, ночью? - опешил Петя.
- А ты считаешь, хозяин тебя днем будет ждать? - спросил лесник. -
Собирайся,
собирайся...
- Я не боюсь, я по тайге неделями бродил, не боялся, не чета твоим
причесанным
рощицам, - ощетинился Петя, сделав попытку завладеть бутылкой, однако лесник был
начеку;
под насмешливым взглядом деда Петя неохотно набросил на себя легкую куртку с
молниями.
- Готов, дед, слушаюсь... пойдем учить твоего хозяина.
Лесник прихватил с собой корытце с медом, предварительно завернув его в
чистую
холстинку; к ним тотчас присоединился Дик, и лесник приказал ему оставаться на
месте.
- Ты, брат Дик, оставайся, да, да, - оживленно повторил вслед за дедом и
Петя, стараясь
выразить умному псу свое самое доброе расположение. - Дом сторожи, Дик, дом -
самое
главное в жизни, ты - страж среди дремучего царства!
Он потянулся потрепать Дика по загривку, однако тому явно не нравился
исходивший от
Пети винный дух; отвернув морду, он бесшумно отступил прочь в темноту, и Петя
нетвердо
побрел за дедом, время от времени отгоняя сорванной на ходу веткой густо
липнувших
комаров. Предрассветный лес вокруг, редкий птичий звон, время от времена
возникавший
где-то в отдаленности, близившийся рассвет, уже слегка размытое ночное небо и
начинавшие
тускнеть далекие звезды над молчаливым лесом - все привело его душу в состояние
душевной
расслабленности. Мягкими, сырыми листьями по щеке Пети проехалась ветка
орехового куста,
затем тропинка сразу вышла на большую поляну, затянутую густым высоким туманом;
лесник
вдруг полностью погрузился в белесую, поглотившую его муть, и лишь поверху,
слегка
подергиваясь, поплыла его голова. Соображ
...Поділитися у соцмережах
