Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...ме ветра, и лесник
облегченно
вздохнул; накурили, надымили и были таковы.
- Вот так-то, Дикой, - пожаловался он, наполняя про запас колоду водой. -
Поди их,
теперешних-то, раскуси... Не признают ни черта, ни Бога... Ну, хорошо, нашего-то
зеленопузого еще, того, шибануло, а этот? Голова сивая... На ночь-то глядя
переть... Наш
ветрогон потрясет его напрямую, по глухой дороге... Палку бы потолще, по горбу
одного да
другого!
Услышав про палку, Дик, внимательно слушавший хозяина, посмотрел по
сторонам;
кругом все вроде было в порядке, пофыркивал неподалеку конь, припозднившаяся
Феклуша
доила корову, и в подойник били звонкие струи молока. Дик привык верить хозяину
безоговорочно; он встал и пошел вокруг кордона по ветру, но и лес был сегодня
спокоен,
чувствовалась лишь прибывающая тяжесть летней быстрой ночи. Дик давно уже
привык, что
люди в его жизни на кордоне появлялись и пропадали, некоторые исчезали совсем,
некоторые
возвращались; незыблемым и постоянным оставался на кордоне лишь сам хозяин, и
это было
вечным, все остальное Дика не касалось, но он все ж вышел к воротам, осторожно,
издали
принюхиваясь к дороге, сел и, насторожив уши, пытаясь разобраться, что
происходит,
вслушался - замиравший ноющий звук мотоцикла доносился откуда-то с непривычной
стороны. И пес не ошибся - Денис и в самом деле повез сосредоточенно ушедшего в
свои
мысли дядю ближайшей дорогой, минуя автостраду, через проселки, и уже часам к
двенадцати
ночи они вывернули к одной из окраин Зежска, к так называемой Пушкарской слободе
-
теперь до вокзала оставалось минут двадцать. В эту сторону город еще не начинал
строиться,
как было сто или двести лет, так все и осталось: тихое кладбище, старый
стрелецкий шлях в
разрушившихся от древности ветлах, ракитах и тополях; его раз в году ровняли
грейдером для
связи с десятком вымирающих деревень и поселков, и в любой даже небольшой дождь
он
превращался в непроходимую трясину. В таких небольших среднерусских тихих
городах, вроде
Зежска, в глубинке, в самом центре России, цивилизация, несмотря на огромные
заводы под
боком и наращивание мощностей производства, обрывалась неожиданно, точно ее
обрубали: и
завод большой дымит вовсю, и рабочих хватает, и улицы есть хорошие,
асфальтированные, и
освещение на уровне, и автострада, бетонка, как ее называют, проложена уже после
войны, а
сверни на десять - двадцать шагов в сторону и погружаешься во все тот же
российский
библейский мрак, во все то же бездорожье, раскисшую по колено грязь на шоссейках
и
проселочных дорогах, видишь все тех же понуро бредущих из города в плюшках,
кацавейках и
резиновых сапогах баб с неизменными мешками через плечо и клеенчатыми
неохватными
сумками. Если повезет, высветлится где-нибудь нарядная кровля, напомнит о старых
благословенных временах крестьянского изобилия, шумных ярмарках, осенних
свадьбах,
престольных гуляниях, кулачных боях, когда одна слобода грудью вставала против
другой, -
одним словом, ничто подобное уже ни разу не возвращалось и не возвратится, как,
впрочем,
ничто в жизни не возвращается и не повторяется.
Размышляя таким образом, Петя стоически выдерживал фантастическую тряску,
вихляние
и подскакивание, стараясь не разжимать от греха крепко стиснутых зубов и тем
более не
разговаривать и умудряясь еще придерживать чемодан, в любую минуту готовый
вывалиться из
кузова коляски; племянник оказался весьма темпераментным водителем, и Петя всю
дорогу про
себя чертыхался, серьезно опасаясь оказаться где-нибудь на обочине с
переломанными ногами
или вывороченной шеей.
Навстречу надвинулась громада старых тополей и ракит вдоль старого шляха,
мелькнули
какие-то огни. Денис, резко подминая затрещавшие кусты, свернул в сторону,
выключил свет и
остановился среди зарослей.
- Тихо, тихо, - услышал Петя его предупреждающий голос. - Выходи, дядя,
давай,
помогу... давай сюда вот, сюда... Сюда, за куст...
- В чем дело, Денис... мы же опоздать можем...
От города стремительно накатывалась лавина огней, рев тугой волной ударил в
уши.
Первым мимо с утробным воем промчался тяжелый мотоцикл, за ним волочился на
металлическом тросе закрытый гроб, вихляясь, подскакивая и переворачиваясь с
боку на бок на
ухабах и рытвинах; за ним лихим эскортом мелькнуло еще с десяток машин разных
калибров, с
молчаливо застывшими в седлах темными фигурами, и все исчезло за ближайшим
пригорком,
только гул и вой, постепенно удаляясь, еще некоторое время немилосердно терзали
уши.
- Чуть было не влопались, - негромко, как бы еще опасаясь, с явным
облегчением
сказал Денис, стащив шлем и вытирая рукавом взмокший лоб. - Ну, была бы
история...
- Объясни мне, наконец, что это такое? - Петя тоже невольно понизил голос.
- Ничего особенного, выполняет свои ритуалы черная гвардия... Одним словом,
резвятся
мальчики. Ну, черная гвардия Сталина, - пояснил племянник. - Появилась такая...
у наших,
у зежских, сейчас гостят соратники из Холмска и Смоленска... а может, и из
Москвы...
- Ты всерьез? - искренне не поверил Петя, хотя раньше и слышал о каких-то
возникших
в последние годы беспутных, почти подпольных организациях молодежи; сейчас он
никак не
мог отделаться от мелькнувшего мимо видения - прыгающего гроба, черных силуэтов
мотоциклистов. - Гроб настоящий?
- Не только настоящий, думаю, с покойничком, - неохотно процедил племянник.
-
Вот только не знаю, как они их выуживают. Говорят, самых знатных... Сторожа на
кладбищах
от них как от чумы бегают. Садись, дядя, поехали... в самом деле опоздаем...
- Но такого не может быть! - не поверил Петя. - А милиция? Это ведь
безнравственно!
- Милиция их боится, - уронил Денис, приободрившись. - У них все на
автоматике,
моторы стоят автомобильные, отщелкнул на ходу гроб, попробуй возьми его,
догони... Садись,
дядя, опоздаем...
- Но зачем?
- Скучно жить, - племянник включил зажигание; через полчаса они попрощались
на
пустынном ночном перроне, молча и отстраненно, словно им было неловко друг перед
другом и
нечего сказать. Поезд уже тронулся, Денис пошел рядом с вагоном, провожая
глазами все чаще
мелькавшие окна, затем сел на подвернувшуюся скамью, а Петя, тем временем
устраиваясь,
ворочался с боку на бок на своей узкой боковой полке, никак не мог успокоиться;
фантастическая сцена с кавалькадой мотоциклистов и гробом не шла из головы.
Хорошо, что
наконец хоть отношения с Олей прояснились и обрели стабильность, теперь они
вместе на
законных, как говорится, основаниях, и хотя прежней, почти убивающей страсти и в
помине не
осталось, появилась ровная и постоянная потребность друг в друге, в теперешней
неустойчивой
жизни, это, пожалуй, дорогого стоит.
Несмотря на внешнюю тишь да гладь, на все разговоры о миротворчестве,
внутренняя
атмосфера в обществе накаляется, озлобленных и неверящих ни в Бога, ни в черта
становится
больше и больше. Лукаш в своем журнальчике из номера в номер пощипывает
академика
Обухова и его институт, отчим становится суше и философичнее.
За всю ночь он так и не сомкнул глаз; он неотступно чувствовал какую-то
надвигающуюся беду, но даже приблизительно не мог представить себе, насколько
вовремя он
поспешил возвратиться в Москву; Оля, начинавшая все больше раздаваться и
ходившая с
неуловимой грацией и осторожностью беременной женщины, попросила тотчас после
приезда
позвонить Обухову и матери.
Через месяц Денис ушел в армию, и на кордоне сразу же все переменилось,
притихло и
погасло; как то уж очень скоро зарядили тягучие осенние дожди, монотонно
шелестевшие
сутками; осень проползла блеклая, неяркая и безрадостная, хозяин залег на этот
раз на зимовку
у Провала. Лес и дороги завалило глубокими, в сажень, снегами, даже к скотине,
дать ей корму
и напоить, приходилось пробиваться с трудом; весной кордон почти на месяца
оказался
отрезанным половодьем от остального Божьего мира, затем вода схлынула, и земля в
одночасье
задымилась первой зеленью, запестрела ярким весенним цветеньем; лесника стали
томить
одиночество и сомнения. С месяц или больше он крепился и, наконец, бесповоротно
решил
проехаться по всем своим родным и близким в последний раз и с неделю после этого
трудного
решения не спал, кряхтел, ворочался, вжимая голову в подушку, вскакивал,
подходил к
распахнутому окну - смутный, отдаленный шум леса, разрастаясь, придвигался,
Денис первые
месяцы писал часто, затем замолчал; сколько времени прошло, почти год, а никак
не привыкнет
без парня, пусто на кордоне, хмуро, и Дикой на глазах стареет. Видать, пошло по
последнему
кругу, слышно, кордон скоро снимут, мешает строительству; Зежские леса стали
теперь
закрытой зоной. Возле провала потопчешься и назад, а то ведь и схлопочешь
горячего в зад, там
не спрашивают, свой ли, чужой - вмажут, и будь здоров. Птиц заметно уменьшилось,
чудно,
зверь тоже уходит, покидает обжитые места, а птицу со зверем не обманешь, какоето
нехорошее дело люди затеяли. Что ж это за мертвый лес без живности? Вот, старый
пень, надо
бы Петру написать, сколько всего переговорили в последнюю встречу, а про это как
отрубило.
И совсем ни к чему себя обманывать, главная червоточина в другом, и ему теперь
тоже не
удержаться, будь что будет. Воскобойников кого-нибудь на время пришлет, за
пасекой можно
попросить Егора приглядеть, не все ему по бабам шастать бугаю, ох, здоров
уродился, долго не
износится. Раз душа заныла, нечего ей отказывать в последний раз на белый свет
взглянуть,
кланяться никому не надо, сам заработал, сам и промотаю, дорога-то неблизкая, от
сынов своих
да внуков он не возьмет ни копейки... А Воскобойников поймет, мужик не
привозной, с
человечьей-то душой, что тут сделаешь, проснулось старое-то, потянуло, не
удержишь; хотя,
если крепко подумать, какой у него может разговор с тем же Родионом Анисимовым
получиться? Дурь одна и получится, стариковская причуда... А все это Петра дело.
Аленка
сколько раз говорила, липнет к нему без разбору и чистое, и нечистое, даже вот
Родион
Анисимов вынырнул. К внуку Петру, как на огонь в ночи, и ползут, и летят, а сам
какой то
неприкаянный, не знает, что с собою делать, куда себя пристроить.... Только
Анисимов не к
спеху, сначала надо сынов повидать, на Илью взглянуть, к Василию наведаться -
немного
осталось от прежнего-то богачества. Сами-то они не догадаются, письма по году
ждешь. Зачем
он им теперь? Вот Василий прислал с полгода назад какое-то смутное письмо, с
глухой обидой
на старшего брата, и как в воду канул.
Через неделю, окончательно уладив дела на кордоне, уговорившись и с
лесничим, и с
Егором, подарив Феклуше большой, красными цветами по кремовому полю платок,
шерстяную
кофту, новую плюшку и ботинки и наказав ей слушаться Егора и присланного
лесничим на
подмену молодого шустрого парнишку из студентов-практикантов, Захар уехал.
В Москве он не стал заезжать к родным и, просидев почти сутки на аэродроме,
улетел в
Пермь; набирая высоту, самолет накренился, и лесник увидел внизу среди
перелесков, озер и
речек, еще полноводных после весны, густо рассыпанные предместья Москвы, трубы,
дымы,
ровные ореолы дорог, непрерывные потоки машин. Кордон надежное, казалось, вечное
пристанище, тоже остался далеко позади. А может, и не было ничего, ни Бога, ни
черта, ни
Густищ, ни кордона, ни его самого?
Самолет на усиленной тяге, отдающейся натужной дрожью во всем его
стремительном
теле, уходил выше и выше. Скоро внизу расстилалось безбрежное, ослепительное под
солнцем,
бугристое облачное покрывало.
6
Любое самое закрытое и тщательно охраняемое учреждение или ведомство в
Москве
имеет тайные, непредусмотренные входы и выходы, своего рода клапаны,
способствующие
незаметной циркуляции и обновлению атмосферы, появлению неожиданных сквознячков,
а то
и прострельных ветров и шквалов; очевидно, таково свойство жизни, в одном месте
латаешь, в
другом рвется, одно приобретаешь, другое теряется. Неосознанно спасаясь от
чрезмерных
перегрузок изработанного сердца и изнуренного, хотя еще сильного мозга,
Малоярцев находил
в подобных не столь уж и оригинальных одиноких рассуждениях отдых и успокоение.
Когда в
один прекрасный день ему доложили о появлении в приемной академика Обухова и его
просьбу
незамедлительно принять для важнейшего государственного разговора, Малоярцев,
подавляя
острую вспышку гнева, вызывая у секретаря чувство острейшей неуверенности и
страха, сухо
спросил, кто разрешил пропустить академика Обухова, и, только убедившись, что
его личный
аппарат не имеет к свершившемуся факту никакого отношения, чуть-чуть остыл.
Отыскивая
наилучший вариант, мозг работал послушно и четко. Академика Обухова, проникшего
в
приемную, словно вновь объявившегося на земле Иисуса Христа, нельзя было не
принять.
Внутренне настороженный, готовый к бою сей ученый муж вскоре и сидел у
Малоярцева в
кабинете и, выложив на стол перед собою папку с двумя щегольскими металлическими
застежками и кое-как пристроив рядом беспокойные руки, излагал свое дело.
Происходящее
Малоярцеву сразу не понравилось, и он пытался угадать, какие еще сюрпризы могут
выпорхнуть из потертой, видавшей виды папочки с новенькими застежками. Нервное
беспокойство пальцев академика тоже раздражало хозяина кабинета, однако он не
разрешил
себе сосредоточиваться на мелочах; медленно и уверенно входя в рабочей ритм,
терпеливо
слушая Обухова, он сохранял на лице приветливое и доброжелательное выражение;
даже легкая
улыбка, как бы успокаивающая собеседника в острые моменты, время от времени
появлялась в
тусклых глазах Малоярцева. А разговор шел напряженный, с ловушками и тупиками,
хотя
начинался он весьма спокойно и вежливо, со взаимных приветствий и вопросов о
здравии друг
друга. Коснулось дело и положения в ученом мире, состояния отечественной науки;
строптивому академику, судя по всему, надоело влачить жалкое существование, и он
пришел
просить о помощи; Малоярцев тотчас обежал мысленно свое обширное хозяйство,
прикидывая
и один, и другой, и третий варианты; тщедушный человек, забившийся перед ним в
широкое
кресло и как бы потерявшийся в пространствах кабинета, в хрустальных потоках
света, обильно
льющихся через стеклянную двойную стену, обращенную сейчас на солнце, давно уже
был,
сколь его ни урезали и ни теснили, величиной мировой, и только за последние
полгода за
рубежом появилось несколько его новых работ. Одна, правда, была перепечатана из
советских
источников, а вот другие... Уже дважды за океаном начиналась недостойная шумиха
о
преследовании советским режимом выдающихся ученых за инакомыслие, за критику
существующего правопорядка, и в пример чаще всего приводилось имя академика
Обухова;
неделю назад Малоярцев и сам листал бессонной ночью последние опубликованные
работы
академика, что-то такое о реликтовых и динамичных признаках биосферной
реальности второй
половины двадцатого века; давно пора вернуть заблудшую овцу на стезю праведную,
и хорошо,
что Обухов пришел именно сюда, а не попросился на прием к самому. В конце концов
истинная
наука плевала на любые границы и политические системы, у нее свой непреложный
путь, и
заполучить академика Обухова в свои союзники заманчиво.
Принесли чай в серебряных подстаканниках, сахар, тонко нарезанные дольки
лимона и
крендельки, обсыпанные маком. Подчеркивая важность разговора, Малоярцев приказал
секретарю никого не принимать и ни с кем, без крайней надобности, не соединять.
Академик
опустил дольку лимона в чай, придавил ее ложечкой, глаза у него озорновато
прищурились.
- Превосходный чай, - кивнул он с одобрением. - Посидеть бы нам с вами,
двум
немолодым людям, за самоварчиком где-нибудь на природе, потолковать по душам...
А мы
никак не угомонимся, друг другу жизнь стараемся укоротить...
Принимая вызов, хозяин кабинета внутренне подтянулся, глаза его льдисто
блеснули, а
вялые губы сложились в доброжелательную улыбку.
- Мне возразить нечего, Иван Христофорович, конечно, жаль, да... жаль, -
согласился
он с искренним огорчением. - Приятные эмоции в этом кабинете, как вы верно
изволили
подметить, большая редкость. Слушаю вас, Иван Христофорович, давайте в
комплексе, легче
уловить суть.
Обухов, пришедший сюда больше по инерции, будучи не в силах остановить
своего
многолетнего бега, и мгновенно почувствовав настороженность всемогущего, по его
представлению, хозяина кабинета, обрел здесь какое-то каменное спокойствие;
конечно, перед
ним опытный и безжалостный противник, не стоило ждать ни пощады, ни милости, но
сейчас
незачем было и притворяться, просто нужно идти прямо и до конца, несмотря на
службы
просматривания, записывания и подслушивания, несомненно, запущенные на всю
катушку. И
Обухов, не скрывая своих намерений, вздохнул, как бы еще раз сверяясь с самым
верным и
давним другом и союзником, с сожалением отодвинул от себя недопитый стакан с
ароматным
английским чаем, обильно сдобренным жасмином.
- Я к вам, Борис Андреевич, с теми же зежскими делами...
Отгоняя от себя какие-то тусклые и ненужные сейчас видения прошлого (какойто
лес,
падающую в ясном небе вершину сосны), Малоярцев слегка кивнул, ожидая
продолжения, хотя
зежские дела для него самого были давно решены, закрыты и отодвинуты в далекое
прошлое, - академик мог бы и сам догадаться и перестать толочь воду в ступе,
есть ведь вещи
непреложные. Выслушать его, конечно, придется; из академиков ведь его не
уберешь,
интересно, на что он может надеяться?
- Понимаю, понимаю, Борис Андреевич, - говорил между тем Обухов, невольно
приободренный живейшим вниманием к себе со стороны хозяина кабинета, - понимаю,
в
наших роковых просчетах с зежскими делами большую роль играет наша
некомпетентность....
Серьезнейшая на сегодняшний день проблема! Экология давно уже не только модное
течение,
не блажь ортодоксов вроде меня... природа живой, гармонически отлаженный
организм,
намного сложнее любого своего творения, в том числе и нас с вами, в нем есть
свои нервные
узлы, определяющие жизнедеятельность огромных регионов, особенно сильно
срощенные с
космосом. Зежские леса - легкие центральной России, именно от них зависит
экологическое
равновесие чуть ли не всей европейской части нашего государства. Здесь
располагаются зоны
наивысшей биологической активности. Именно здесь зачинаются крупнейшие наши
реки. Если
мы неосмотрительно нарушим гидрологический режим зежского региона, начнется
необратимая деградация огромной территории от Балтики до Урала. Мы просто
уподобимся
самоубийцам... В природе существует закон равновесия, объективная истина,
подобная
скорости света или силе тя"готения, в подобных законах явлена космическая
природа -
данные законы неколебимы и в органической жизни, и в неорганической, в биосфере
и в
ноосфере...
- Знаком, знаком с вашими трудами, Иван Христофорович. Признаюсь, кое-что
не по
моим зубам, общие же контуры ясны. Смею заметить, вы излишне, на мой взгляд,
драматизируете... Зачем же обрекать человечество? Оно еще за себя постоит! -
заключил
Малоярцев и продолжал проникновенно: - Уважаемый Иван Христофорович, я чуть ли
не под
микроскопом изучил, именно изучил вашу записку о зежском противостоянии.
Вопросом почти
полгода занималась группа высококвали-фицированных экспертов! Вас кто-то
дезинформировал. Ну, поверьте старому волку: в зежском регионе никаких особых
работ не
велось, не ведется и не планируется в обозримом будущем, обычная хозяйственная
деятельность...
Стараясь придать своему голосу задушевность и искренность, Малоярцев
говорил то, что
должен был говорить, хотя все им сказанное сейчас было откровенной ложью, и его
собеседник
это знал; и опять-таки, в силу различных причин и обстоятельств, ничего другого
нельзя было
сейчас сказать, и, подумав об этом, Малоярцев, охваченный приступом
спасительного
старческого красноречия, стал припоминать те узкие места, где могла бы приложить
свои силы
большая наука, и Обухов слушал его с задумчивым выражением лица, хотя набухшие
складки
на лбу выдавали его. Хозяин кабинета попросту тянул время, ничего существенного
конечно же
он не скажет и не решит, в намеченный срок извинится и, сославшись на занятость,
на
необходимые, срочные дела, любезно распрощается. Второй раз, в скором времена в
этот
кабинет, конечно же не попадешь. Но ведь он знал про хозяина кабинета многое -
умный,
вероломный и коварный противник, красиво, без зазрения совести лжет, но должна
же быть и у
этого высокопартийного человека в футляре какая-нибудь обыкновенная человеческая
слабость, необходимо ее нащупать, иначе все старания, поход сюда, в партийный
саркофаг,
обернутся и на этот раз полным крахом. Нет, нет, у этой замшелой скалы нет и не
может быть
никаких слабостей, тут же подумал Обухов, сей великий человек одержим
единственным
желанием - досидеть в своем великолепном кабинете до конца дней. Власть - вот,
кажется,
единственная его слабость, и конечно же столь всепроникающее оружие нельзя
сбрасывать со
счета.
Хозяин кабинета мгновенно уловил некое нарушение равновесия в сгустившейся
атмосфере, и у него уже стала пробиваться на лице прощальная улыбка; академик
встрепенулся
и вновь упрямо забарабанил сухими вальцами в край стола.
- Простите, Борис Андреевич, а главное, главное? Вы сейчас не коснулись
основного...
- Чего же именно? - сухо поинтересовался Малоярцев, настраиваясь к своему
собеседнику, продолжавшему намеренно ничего не замечать, еще более неприязненно.
- Зежский лесной массив расположен над юго-восточными горизонтами
подземного
водного бассейна, разумеется, известным вам под названием Славянского моря...
Отсюда
подпитываются все крупные реки европейской части Роcсии, - сказал Обухов. - Сей
подземный бассейн уникален, контуры его границ точно не установлены, запасы
пресной воды
в нем равняются запасам Байкала, а может быть, и превосходят их. Последствия,
Борис
Андреевич, катастрофически непредсказуемы, если в подведомственном вам хозяйстве
в
Зежских лесах произойдет какой-нибудь сбой. Представляете? Прорвись эта ядерная
гангрена в
подземные горизонты, и десятки миллионов человек обречены. Страна будет
обречена...
- - Заключения экспертов совершенно исключают ваша прогнозы, - быстрее,
чем
надобно бы, ответил Малоярцев, невольно для себя снова втягиваясь в ненужный
разговор. -
Кроме того, юго-восточный выступ подземного Славянского массива, по заключению
специалистов, скорее всего, весьма незначителен, залегает почти поверхностно,
есть мнение,
отсечь его и ликвидировать. Геологические особенности региона позволяют сделать
это без
особых затрат. Вопрос уже обсуждался и решен положительно на самом высшем
уровне. Опять
напоминаю - речь идет о нормальной хозяйственной деятельности. Кстати, о вас,
Иван
Христофорович, вопрос тоже поднимался.
Удар последовал мгновенный и хозяин кабинета, предлагая почетную
капитуляцию, явно
предупреждал о бессмысленности дальнейшей борьбы, и Обухов, очевидно, молчал
дольше,
чем следовало бы; Малоярцев нажал кнопку, вполголоса сказал что-то вошедшему
помощнику,
и тот незаметно исчез. Теперь Обухов с отвращением к себе, к своему бессилию,
слышал
только редкое поскрипывающее собственное дыхание; он чувствовал необходимость
срочно
предпринять что-то совершенно необычное, выламывающееся из нормальных
человеческих
представлений. Никаких контрдоводов у него больше запасено не было, и вообще,
вся эта
банда, беззастенчиво и жадно грабившая и разорявшая страну вот уже не одно
десятилетие на
глазах у всех, окруженная непреодолимыми барьерами, бесчисленной и развращенной
охраной,
была недосягаема. Он имеет дело с бездушной, холодной, рассчитывающей намного
вперед
машиной, и необходимо принимать предложенные правила игры, все остальное просто
не
существенно. Логика, логика, еще раз логика. Ничем не выдать себя, не
встревожить этого
партийного монстра; каким-то шестым или десятым чувством он понимал, что
наиболее
безопасным для него было бы сейчас с достоинством, ничем не обнаруживая своего
состояния,
своих намерений, свернуть разговор и благополучно выбраться из залитого
хрустальным
светом кабинета; вместо этого он, окончательно освобождаясь от внутренней
скованности,
широко улыбнулся.
- А не собрать ли, Борис Андреевич, еще раз экспертную группу? Подключить
ряд
ученых, я бы мог порекомендовать... Ведь положение весьма и весьма серьезное.
Абсурд и есть
абсурд - отсечь вам, конечно, ничего не удастся. Анализы и пробы лесных почв и
воды,
доставленные из района строительства, показывают снижение полезного
бактериального фона
вдвое. Закон равновесия уже нарушен, еще немного - и разразится, экологическая
катастрофа.
К угроханным народным миллиардам придется добавить в несколько раз больше,
спасая
положение. Спасти же, повторяю, ничего не удастся. Это гибель центральной
России.
- Какие анализы, какие пробы? Что за экологическая мистификация, Иван
Христофорович? - изумленно поднимая широкие брови, спросил хозяин кабинета. - Я,
разумеется, знаком с вашим законом равновесия, кстати тоже по зарубежным
публикациям...
Никаких проб быть не может, не надо меня разыгрывать, дорогой Иван
Христофорович.
Давайте забудем вашу шутку.
- Но я сам проводил экспертизу, простите, - сказал Обухов, отмечая умение
хозяина
кабинета держать себя в руках. - Закон равновесия в ряде ландшафтных очаговых
вспышек
основывается на здоровье бактериальной среды. У вас есть желание убедиться?
- Конечный результат может быть только один: благо и могущество
государства.
- Вот, вот! - обрадовался и оживился Обухов. - Именно поэтому мы не имеем
права
ни одного шага делать с сиюминутных, утилитарных позиций - на земле и до нас с
вами
пребывало немало правительств, князей, императоров, царей и всяческих вождей, но
всегда
оставалась лишь одна первозданная и вечная сущность - народ.
- Народ, человечество, мир... А если мы уже зашли в тупик и выхода больше
нет? - В
набрякших веках Малоярцева сверкнули острые серые лезвия.
- Вы, кажется, начинаете противоречить самому себе, - заметил Обухов, и
тень
усмешки, коснувшаяся ухоженного лица Малоярцева, заставила Обухова откинуться
назад. -
Вот оно что, как же
...Поділитися у соцмережах
