Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...даже такой потребности. Но сейчас ему стало тяжело рядом с дедом, он не понимал
себя, своих
запальчивых слов, не понимал, что с ним происходит - он никогда ничего не
скрывал от
деда...
- Ну, ладно, уеду... Место найдется, - пробормотал он не совсем уверенно,
заметив
сдвинувшиеся брови лесника и сам еще больше хмурясь. - Не веришь, не надо... Не
знаю,
разрывает в разные стороны... не успею сесть, куда-то тянет... Что такое, дед?
- Пришла пора, - сказал лесник сдержанно. - Говори не говори, все одна
видимость,
тут не словчишь. Сам мозгуй... Одно не пойму, когда ты успел вымахать с
коломенскую
версту? Вроде вчера вот такой, чуть выше колена, а глаза продрал, вроде ты за
одну ночь в
оглоблю вымахал...
- Ладно, дед, тебе так кажется, а мне совсем по-другому, - откровенно
радуясь
примирению, с облегчением засмеялся Денис, сверкнув крепкими зубами. - Мне-то
совсем
наоборот, с утра никак вечера не дождусь... тянется время, тянется, чего только
не
передумаешь... Дед, скажи, а ты хоть помнишь себя молодым... ну, с женщинами...
ты, дед, не
подумай ничего такого...
- Ну, наука нехитрая, одолеешь, - сказал лесник с усмешкой, неловко, с
любопытством
покосившись на правнука и тут же отводя взгляд в сторону. - Баба она тоже
человек, меня,
парень, бабы только и спасали от лютости жизни. Горло перехватит, ни дохнуть
тебе, ни
крикнуть, а коли настоящая баба рядом - отходит помаленьку, отогревается
нутро...
Лесник замолчал, и Денис, подождав, не добавит ли он еще чего-нибудь к
своим словам,
некоторое время обдумывал услышанное.
- Знаешь, дед, я о другом спрашивал, - прикрывая смущение наигранным
смешком,
сказал он. - Такую женщину теперь, пожалуй, не сразу встретишь. Скорее всего, не
сразу. Ну,
а вот так... понимаешь, просто, ну... понимаешь...
- А-а, понимаю, - опять выручая его, улыбнулся лесник. - Ну, ты вглубь да
вглубь, а
оно по разному случается, бывает... вроде дождик слепой... брызнул, тут же
обсох... Теперь,
видать, бабы крепкие перевелись напрочь... В Зежск-то приедешь, на что уж ко
всему
привычный, глянешь, скулы сводит. Брови выдраны, волосы дыбом, штаны трещат.
Голой-то,
поди, даже лучше, справнее, чем в таком-то разе... Э-э, видать, пропал народ...
- Опять ты, дед, за свое! - теперь уже с некоторой снисходительностью
заулыбался
правнук, и лесник, подыгрывая ему, согласно кивнул. - Зачем же только со своей
колокольни?
Народ народом, девушки девушками... Телевизор поставили, а ты хоть раз смотрел
популярные
передачи? Сразу бы понял - мода есть мода, люди есть люди. Дед, знаешь, какая
сейчас самая
устойчивая тенденция среди молодежи среди таких вот, как я? Главное - не
выпячиваться,
оставаться где-то в середине, в тени.
- Про какую ты молодежь толкуешь?
- Про всякую, про свою! - не раздумывая отозвался Денис, заставляя лесника
еще
больше сердиться. - Думаешь, ушел на кордон, жизнь остановилась? Худо ли, хорошо
- она
идет. Вы меня совсем задергали, ты сегодня вон откуда заехал... Бабка пишет,
дядя Петя
грозится нагрянуть, а я ничего не знаю пока, ничего не чувствую... Как же мне в
институт
куда-то поступать? Какой институт? Зачем? Отслужу в армии, посмотрим... Я, дед,
видать,
самый обыкновенный обыватель получился, - весело и беззаботно рассмеялся он. -
Хоть ты
меня не торопи, дай осмотреться. Лучше, леса ничего не придумаешь, лучше леса
ничего на
свете нет. Пожалуй, по твоей стежке и потопаю себе...
Лесник несогласно засопел, завозился, но выручила Феклуша, появившаяся на
крыльце и
призывно махавшая руками. Она звала мужиков подкрепиться после тяжелой работы,
пополдничать, и первым на ее призыв, как обычно, отозвался Дик; он приветливо
шевельнул
хвостом и, оглянувшись на хозяина, приглашая вслед за собой, затрусил к крыльцу,
затем в
недоумении остановился на полпути. Феклуша, увидев сложенные березовые дрова,
пришла в
восторг, слетела с крыльца, в один момент оказалась возле навеса, подобрала
несколько
забытых поленьев, сиявших под ярким солнцем особой белизной и чистотой,
водрузила их на
место, покружившись вокруг, всем своим видом выражая неизмеримое счастье,
кинулась к
Денису, ласково, едва касаясь, провела ладонями по его плечам и вновь уже
мчалась к крыльцу.
- Ишь, рада, - проворчал лесник. - Тоже баба, кошка и кошка тебе, ей зимой
тепло
первое дело... С виду вроде живая да бойкая, а годов-то, может, побольше
моего... Никто этого
не знает. Ну, пошли, а то горько от жары...
- Больше овощей надо есть, - деловито посоветовал правнук. - Ты вот ученых
уважаешь, по их мнению, витамины - вторая молодость, предохраняют даже от
заболевания
раком.
- Меня теперь никакой рак и без репы не угрызет, - засмеялся лесник. - Зубы
искрошит, закаменело напрочь, вот, слышь, звенит, - в подтверждение своих слов
хлопнул он
себя в костистую грудь, топнул раз и второй в землю, и правнук, неожиданно
охваченный
волной острой юношеской благодарности, сдерживаясь, даже стыдясь своего чувства,
сузил
глаза.
- Ты, дед, молодец, - сказал он. - Хорошо мы с тобой живем, верно?
- Хорошо-то хорошо, а штуковины-то эти, как их, джинсы-то чертовы, опять
пора
справлять, из старых, того и гляди, выскочишь... Ну и растешь ты, парень! -
покачал лесник
головой, поднимаясь и обладнывая на себе пропотевшую от недавней работы нижнюю
рубаху. - Мужик, бывает, до тридцати лет никак в кости не установится,
прибывает. Помни,
тогда самый срок и приспеет, любую влет бей, не промажешь.
Изумленно глянув снизу вверх на приосанившегося деда, Денис одним рывком
вскочил,
похлопал по карманам, отыскивая сигареты, махнул рукой и пошел к колодцу.
Они прямо из колоды умылись, каждый про себя продолжая думать о
подступавших
переменах в привычной жизни; на полдник они ели рассыпчатую пшенную кашу с
топленым
коровьим маслом; Феклуша приволокла из погреба горшок густой сметаны, кувшин с
молоком,
налила в большие глиняные кружки, заботливо пододвинула мужикам.
Гудела большая цветочная муха в окне; отяжелевший от обильной и сытой еды
после
долгой работы, Денис едва не задремал, испугался и ошалело вскочил.
- Ну, дед, привет, я помчался, опаздываю! - объявил он встрепанно. -
Спасибо,
Феклуша, спасибо, дед... Ночевать не ждите.
Гулко бухнула входная дверь; Феклуша, всегда жившая отраженным светом,
взглянула на
лесника, и тревога ее тотчас прошла; она стала размашисто и шумно убирать со
стола.
Послышался стрекот мотоцикла, и затем все стихло; вместо того чтобы на часок
прилечь, как
обычно, лесник вышел на крыльцо, прислушался к затихающему мотору; в душе его от
недавнего разговора что-то стронулось, он совершенно отчетливо понял, что ему
нужно сейчас
сделать. Он свистнул Дика, приказал ему пригнать Серого и уж скоро, провожаемый
Феклушей, открывшей ему воротца в изгороди, легкой трусцой скрылся в лесу.
2
Вокруг пошли знакомые поля, скоро вдали в зелени садов показались крыши;
всматриваясь в знакомую картину, лесник невольно придержал коня. После гибели
сына
Николая и смерти Ефросиньи, не выдержавшей навалившейся новой тяжести, он ушел
из
Густищ, как тяжко раненный зверь, забился подальше от людей в лесную глухомань,
с одним
только желанием отлежаться, опамятоваться; люди со своим сочувствием, часто
совершенно
искренним, вызывали у него какую-то душевную оторопь; он сейчас даже не помнил,
каким
образом выплыл на свет Божий Демьяновский кордон, но он хорошо помнил первую
ночь в
пустынном заброшенном доме, слабый огонь в ночи (была уже поздняя осень, и на
зорях
вскидывались первые морозцы) и свое бессилие понять и объяснить неурядицу и
несправедливость жизни. В ту же тяжкую ночь в беспокойном, мечущемся лесу он
понял, что в
его судьбе люди нисколько не виноваты, а виноват он сам, виновата его дурацкая
натура в
любом случае оказываться на виду у других, его характер переть напролом, подчас
не разбирая
дороги. Именно тогда он дал зарок знать только лес, свою работу, пока ноги
носят, и вот уже
больше десяти лет бывал в Густищах лишь короткими наездами; вглядываясь сейчас в
крыши
сел, в знакомые окрестности, он готов был повернуть коня обратно, рука у него
уже напряглась,
но Серый, умудренный своим опытом и возрастом, добросовестно протопавший больше
двадцати верст, не захотел брать во внимание каприз хозяина и упрямо тянул к
жилью и
отдыху. Лесник дернул резче - Серый опять не подчинился, неловко выгнув шею,
почти
завернул голову назад, - и, отсвечивая потускневшим от времени белком глаза, он
продолжал
боком, упрямо двигаться к селу.
- Ах, паршивец, - сказал лесник, с пониманием отпуская поводья; конь,
тряхнув
головой, потянулся к сочной зелени клевера, и лесник, помедлив, с трудом
выбрался из седла;
привыкая к земле, он еще подождал, придерживаясь за луку седла, затем осуждающе
добавил:
- Брехлив ты стал, братец, вишь, оголодал он... Ночь для чего тебе дадена? Эх,
старость не
радость...
Взяв коня под уздцы, лесник потянул его за собой; и тот, думая, что его
стараются
по-прежнему повернуть назад, зло прижал уши и, готовясь сопротивляться, даже
слегка припал
на задние ноги, но, поняв, что понуждают его двигаться совершенно в иную
сторону, еще раз
тряхнул головой, шагнул вслед за хозяином раз и второй, а затем уже шел привычно
и
спокойно, лишь временами умудряясь на ходу сощипнуть с земли наиболее сочный
кустик
травы.
Солнце низилось над зубчатой, подернутой синеватой мглой кромкой далекого
леса, когда
лесник, предоставив Серому возможность попастись на сочной, зеленой траве,
шагнул в
широкий проход между двумя старыми, дуплистыми ракитами на густищинский погост,
пробрался к нужному месту, опустился на узенькую скамеечку в железной, кованой
ограде и
надолго задумался, время от времени посматривая на тяжелый железный крест, на
вдавленную
в нем в скрещение перекладин сильно выцветшую, уже с трудом угадывающуюся
фотографию
Ефросиньи под стеклом.
Стояла тишина, и было полное безлюдье; старый погост находился верстах в
двух от
самого села, на песчаном косогоре, каким-то образом вклинившемся между лесом и
озером, -
"на песках", обычно говорили густищинцы, обозначая это место. "Живи, живи, а на
пески
собирайся, - вспомнилось леснику, и он скупо усмехнулся. - Вот, на пески
отволокут, весь
тебе и простор, туда с собой ничего не прихватишь, ни кубышки, ни бабы".
На могиле лесник увидел стеклянную банку с высохшими цветами, старую яичную
скорлупу, пластмассовую пробку. "Портвейн пили, - подумал он. - Видать, Егорка
со своей
на Пасху, а то на Троицу приходили, вон и березовые ветки... явно на Троицу, -
определил
лесник, поднял голову, присматриваясь к еле раскачивающимся высоко вверху
вершинам берез
и ракит, прислушался. - А чего это я здесь очутился, а, Ефросинья? - неожиданно
спросил
он, и больше у нее, чем у себя. - Совсем по другому делу ехал, забрел не туда,
ни сто тебе и ни
двести, шиш в кармане получается". Он опять покривил губы в легкой усмешке, уже
поняв, что
обмануть себя не удастся; какая-то важная причина, какое-то непреодолимое
внутреннее
чувство заставили его вроде бы ни с того ни с сего все бросить и забыть и
приехать на старый
густищинский погост к могиле Ефросиньи; может, она зовет, подумал лесник опять,
приспела,
видать, пора; он давно приметил рядом с могилой Ефросиньи свободное местечко и,
на глазок
между делом прикинув, остался доволен. В самый раз хватит места, подумал он,
отчего только
душу не отпускает?
На его памяти в жизни прошло уже несколько поколений; одних вон Дерюгиных
сколько
появилось, и сыновья, и внуки, и правнуки, вот-вот жениться начнут, что же тебе
быть-то
недовольным. Уж кого-кого только в роду у тебя не было, куда только судьба семя
твое не
занесла, а тебе все неймется, все какой-то ненасытный червь грызет... И чего
тебя черт с места
сорвал нынче-то, ну вот приехал, ну, могилка, а дальше-то что?
Случайно глянув в сторону, он увидел за дубовым кустом двух парнишек лет
десяти,
внимательно в четыре глаза за ним наблюдавших, встал; солнце совсем обнизилось,
незаметно
для себя он просидел у могилы часа два, не меньше. Он вышел с погоста, свистнул
Серого и
вскоре, с любопытством осматриваясь по сторонам, подъехал к большому, в два
этажа дому, к
своей бывшей селитьбе. Хотя перед домом никого не (было, гостя заметили; тотчас
возбужденные, повышенные голоса, вырывавшиеся из открытых окон, затихли, и на
крыльцо,
переходящее по новой моде не в сени, а в застекленную, просторную веранду, вышел
осадистый мордастый мужик, в длинной, выпущенной из штанов рубахе, охнул, валко
и грузно
сбежал с крыльца.
- Никак батя! - обрадовался он. - Здорово, батя, вот дорогой гость, не
ждали!
- Здравствуй, Егор, - ответил лесник, привязывая коня к жердине в заборе, -
Опять
шумите!
- У нас тут каждый день новость! - отозвался Егор с явной досадой и
перехватил у отца
повод. - Во двор заведу, сейчас, батя, сейчас. Клеверок свежий, только-только
привез.
- Я ненадолго, - сказал лесник, проходя вслед за Егором, ведущим коня, в
приоткрытые
ворота. - Часок побуду и назад... Феклуша одна осталась, бояться чего-то одна к
ночи стала.
- Ладно, ладно, батя, там видно будет. Седло сниму пока, пусть остынет,
тоже
потрудился, поди... Знаешь, сам хотел на кордон завтра поутру заскочить. Совсем
мозга за
мозгу заходит с таким народом...
- Ты, видно, забыл, зарок я дал, - еле приметно прищурился лесник, - ни
родным, ни
чужим ничего больше не советовать. Посижу, потихоньку погляжу...
- Ну, погляди, погляди, - мирно согласился Егор, как показалось леснику, с
легкой
досадой в голосе, ловко расседлывая Серого. - Завернул, и то слава Богу, народ
уже черт знает
что говорит.
- Ну, народ у нас громкий, только уши развесь, он уж насыплет, - проворчал
лесник. -
Я тоже когда-то думал - народ, народ... вот, мол, как народ, так и суд. Дурак
был, про
народ-то шумел... Ни народа, ни себя не знал... а вот теперь задумаюсь, посижу
сам с собой,
многое на место встанет... нет, Егор, ты меня не пытай, посижу, погляжу да поеду
себе... Я
нынче какой-то другой стал, вроде у меня нужная клепка из башки выскочила...
- Ладно, ладно, батя, - опять примирительно кивнул Егор, чувствуя
прихлынувшую
заботу к этому непонятному, неуживчивому под конец жизни, чудаковатому человеку,
-
Пойдем, баба вечерять собирает...
- Поужинать можно, - согласился лесник; он все с большим интересом
присматривался
к изменениям в родном когда-то доме, отметил про себя и новый кирпичный гараж, и
забетонированную дорожку, ведущую от дома к сараю и к отхожему месту, и еще одну
- в сад.
На веранде, или "в сенцах", как про себя подумал лесник, стояло два
вместительных,
блестевших эмалью холодильника, год назад был только один, да и тот поменьше, и
лесник
искоса, с явным любопытством поглядывая на сына, все старался как-нибудь случаем
не
выказать своего неодобрения; он шел, деловито нахмурившись, старался глядеть
прямо перед
собой. Очевидно, от неожиданности, увидев перед собой человек шесть внуков,
правнуков,
невесток и еще неизвестно кого, он поздоровался за руку лишь с располневшей
Валентиной, а
всем остальным коротко кивнул:
- Ну, будьте здоровы....
От непривычного многолюдья и внимания к себе он еще больше нахмурился,
прокашлялся в кулак и, решительно шагнув к большому, вместительному столу,
покрытому
выцветшей клеенкой и заставленному тарелками, опять заметил новшество - две
новенькие
газовые плиты, стоящие друг подле друга и сплошь утыканные самыми
разнокалиберными
кастрюлями, в которых что-то шкворчало, шипело, азартно булькало.
- Вон оно как, - тихо сказал он, адресуясь скорее всего к самому себе. -
Значит, печку
выкинули...
- Папаш, папаш, - тотчас подлетела к свекру Валентина, почувствовавшая
какую-то
неуютность, прозвучавшую в его голосе. - В прошлом году стали газ тянуть, вроде
вначале и
не по себе, а куда денешься? Печка сколько места занимает... полдома... грязь от
нее, пыль...
сажа летит... жили-то раньше в грязи и копоти, ох, эта печка - бабья каторга,
ведерников
наворочаешься, руки к вечеру отсохнут... Как это раньше-то жили? - посетовала
Валентина и
спохватилась: - Да ты садись, папаш, садись... Садитесь, мужики. Давай, зовите
ребят, а то
все и перестоит... Садись, Егор, давай, давай достань там чего-нибудь, гость у
нас дорогой, -
нараспев говорила Валентина, в то же время успевая делать массу разных дел, чтото
поправить
на столе, принести плоскую, красивую, плетенную с доброе решето тарелку с
нарезанным
хлебом, водрузить на край стола ведерную кастрюлю с парящим, распространившим
вокруг
крепкий аромат наваристым борщом. Егор принес из холодильника две бутылки водки,
поставил на стол.
Устроившись на самом почетном месте, в красном углу, лесник наблюдал; здесь
его
многое раздражало, и он с трудом удерживал себя от какой-нибудь нечаянной
резкости.
Неосознанно стараясь не показать себя с невыгодной стороны, а пуще всего, чтобы
в его
настроении не углядели зависти, он попытался начать разговор с самым младшим,
Витькой,
мальцом лет десяти, с рассеченной и припухшей бровью; пожалуй, именно это
обстоятельство
и обратило на себя внимание лесника. Но Витька не пошел на откровенность,
отвечал неохотно
и односложно: "да, нет", "да, так", "да, ничего", и лесник обрадовался, когда,
наконец, все
уселись за стол и Егор налил отцу, себе; подумав, он налил и Пашке, парню лет
семнадцати, с
брезгливо оттопыренными губами, в модной, с отпечатанной не по-русски эмблемой
футболке.
Невестка, разливавшая борщ, покосилась на мужа, но промолчала.
- Ну, батя, давай, - сказал Егор, поднимая стопку. - Молодец, батя,
заглянул...
давайте за здоровье дорогого гостя... Ну, батя, давай! - вновь подбодрил он,
обвел стол
радостными глазами, торопливо выпил, и обед начался; вслед за борщом хозяйка
подала
тушенное с картошкой и с грибами мясо; затем на столе появился сладкий пирог и
грушевый
отвар. В конце обеда примостилась к столу и Валентина, налила себе борща, но
есть не стала.
- - Ох, знатный у тебя борщ, отвел душу, ну, спасибо, спасибо, дочка, -
сказал лесник
с удовольствием. - Две миски выхлебал...
- Ты, папаш, почаще заглядывай, для тебя я еще и не так расстараюсь, -
оживилась
она. - Правда, папаш, приезжай, а то тут и спасибо-то ни от кого не дождешься.
- Во, обиделась, старуха, - заметил Егор, успевший как бы между делом
пропустить
одну и вторую стопку вне всякой очереди и теперь глядя на жену с расслабленным
сочувствием
за ее неустанную, с темна до темна бабью колготню.
- А Володька-то где? - спросил лесник.
- Ждали к обеду, давно должен вернуться, - опередила всех невестка. - В
район
вызвали. Хотели нынче-то собраться за столом всей семьей, поговорить, на тебе!
Небось
задержало начальство... Ну, и Анюта с ним увязалась, от мужа-то ни на шаг...
отыскала нужду,
вишь, сапоги ей понадобились! Отчего не разъезжать? Бабка с дедом дома, с утра
до ночи
топчутся, дети накормлены, ухожены...
- Ну, ладно, ладно, завела, - попытался остановить ее Егор. - Куда как
расходилась...
Ты радуйся, вон какая поросль-то крепкая! - с гордостью повел Егор головой в
сторону двух
очень серьезных мальчишеских физиономий. - Мужики, солдаты...
- Э-э! мужики! - подхватила невестка, в сердцах бросая ложку на стол. - Еще
надо
поглядеть, раньше срока-то нечего загадывать! Мужики! У мужика кроме штанов еще
голова
должна быть! Мужики теперь пошли - пить да пакостить! Да чего там ходить кругом
да около.
Мы, папаш, чего с Володькой-то? - спросила она, всем телом поворачиваясь к
Захару. - А
потому дело решать надо. Тебя, папаш, весь народ уважает, ты скажи... сам
знаешь, младший
из армии не вернулся, остался где-то у черта на куличках, целый день лететь
теперь надо... И
этот уезжать навострился, в Зежске место себе присмотрел. Что я, говорит, хуже
других?
- Погоди, погоди, - остановил ее лесник. - Ты на козе-то, Валентина, не
подъезжай. Я
у вас теперь сторонний человек, ваших дел не знаю, сами думайте, - решительно
ответил он, и
уже хотел было встать, сказать спасибо и, пока не поздно, отправиться восвояси,
и уже встал
было, но, взглянув в растерянное, страдающее лицо Егора, опять опустился на свое
место.
- Понимаешь, батя, тут такое дело, - обрадовавшись, сразу же горячо
заговорил Егор,
успевший как-то незаметно для всех хлопнуть еще одну, очередную стопку. - Тут
вот Пашка
десять классов через год кончает, ну, значит, надо дальше стремиться... Так?
Так! А он уперся
бараном, и ни в какую тебе! В институт не поступит, в армию загремит... родня у
нас-то вон
какая высокая, а его с места тягачом не стронешь! Пашка, слышь, Пашка, я тебе
говорю! -
повысил он голос. - Перед всеми говорю, пойдешь в институт, машину отдам,
"жигуленок"
новенький, слышь? Запишу на тебя и - баста! На всю катушку говорю, слышишь?
Получай
права и кати себе хоть в Америку.
- Слышу, не глухой, - пожалуй, в первый раз за столом басовито подал голос
Пашка,
неохотно и как-то брезгливо взглянув на деда.
- Ну, слышишь, а что думаешь?
- Что, что! Заладил - машина, машина, - ответил Пашка с явным вызовом,
глядя при
этом не на своего деда, сулившего дорогой подарок, а на лесника, и в глазах у
него появился
холодный, злой блеск. - Вон у Петьки Фокина, у Мишки вон Шахова давно машины и
без
института!
- Соглашайся, Пашка! - неожиданно сказал младший брат, с рассеченной
бровью. -
Не хочешь, я согласный, в институт поступлю, на права сдам... слышь, Пашка...
Тут Пашка не выдержал, со злостью двинул свою табуретку в сторону
нежданного
соперника, и младший не удержался, выскочил из-за стола, задохнувшись обидой;
показывая
характер, пересилив себя, он ярко по-мальчишески залился возбужденным румянцем,
захохотал.
- Ты ему, дед, самолет подари! Реактивный лайнер, холостых баб да девок в
лес
подальше катать! Нужен ему институт!
Заметив готовившиеся со стороны старшего брата новые ответные действия, он
метнулся
в дверь, успев напоследок оглянуться, за что тут же и поплатился: бабка треснула
его по
затылку звонким алюминиевым половником, моментально выхваченным из кастрюли с
борщом.
- Подумаешь! - крикнул Витька из-за двери. - Совсем не больно!
- Поговорили, - засмеялся лесник. - Шустрый! - неопределенно прибавил он,
продолжая ощущать на себе раздраженный, дерзкий взгляд Пашки. - Ладно, спасибо
за
хлеб-соль, хозяева, пора мне, - лесник загремел табуретом, выбираясь из-за
стола.
- Что ж ты не скажешь ничего, папаш? - засуетилась невестка. - Ты ж нам не
чужой,
хоть бы ты нашим дуракам глаза промыл... папаш, а папаш...
- Ты перед ним вприсядку пройдись, плясать так плясать, - неожиданно громко
и
весело предложил Пашка и тоже встал, оказавшись чуть ли не на полголовы выше
давно уже
начавшего усыхать лесника. - Дед Захар! Дед Захар! Как же - лесной пророк! Он
присоветует! Ему одно - земля, земля, а на черта она кому нужна - эта земля? Вон
полсела
разъехались, а вы нас тут держите. Правильно отец решил в город перебираться!
Все равно
уедем!
- Ах ты поганец! - ахнула Валентина. - Без ветра мелешь, оглобля дубовая!
Дед, дед, а
ты что окаменел?
- Ладно, Валентина, будет, - с интересом остановил ее лесник. - Молчит
парень -
недовольны, заговорил - опять не так. Давай, давай, Паша, а мы послушаем.
- Вот и послушайте, - на той же высокой ноте подхватил вызов Пашка,
стараясь
удержать на лице задорную, вызывающую улыбочку. - Институт! Думаете, в институт
легко
пробиться? Только сынки из начальников проходят! Не по баллам, по спискам,
списки у них
хитрые есть! Своего выкормыша московского давно небось куда-нибудь в академию
зачислили
- вот там уж постарались! Как же, дед Захар! Дед Захар! А небось знаменитый дед
не захочет
поехать поклониться, вот, дорогие граждане, еще у меня дорогой родственничек,
правда, не
московского разлива, деревенского, а в институт и ему бы пора... Такому деду не
откажут!
Ведь не поедешь, а, дед Захар?
- Правильно, Паша, не поеду, - подтвердил растерянно лесник, не ожидавший
нападения. - С какого бока должен я за такого жирного барсучонка просить? У отца
с дедом с
загривка не слезаешь, теперь на мне хочешь проехаться? Дениса от большого ума
приплел,
он-то чем тебе помешал? В кого ж ты такой ненавистный вышел? Совести у тебя
капля
осталась, хоть в одном глазу светит?
- У меня светит, - не остался в долгу, вспыхнув до корней волос, Пашка. -
Лучше
послушай про себя, вон народ говорит, невинных людей со своим дружком Брюхановым
на
Соловки загонял... больше семидесяти душ там успокоились... Говорят, душегубец
ты самый
настоящий, оттого тебе покоя на земле и нет. Я что - я чистый, на вашу машину
плевал - сам
заработаю! В лес поглубже забрался, сидит, думает, никто ничего не знает! А вон
люди говорят,
в лесу-то и живности никакой не стало, - вся от твоего духу разбежалась да
разлетелась... дед,
дед...
Леснику, продолжавшему слышать все до последнего слова, показалось, что
окно
напротив, перекосившись, затянулось серой пеленой; отыскивая опору, продолжая
различать
какие-то голоса и крики, он привалился спиной к стоне и увидел выскочившего изза
стола и
сграбаставшего внука Егора. Отчаянно кричала, распяливая рот, пытаясь разжать
железные
руки мужа, невестка. "Задушит ведь", - мелькнуло в голове у лесника, и он, забыв
о своем
минутном, никем не замеченном легком недомогании, кинувшись к Егору, разыскал
его глаза,
упрямо сказал:
- Брось... отпусти... отпусти, говорят!
Ополоумевший Пашка грохнулся задом в пол, с ним рядом стукнулась на колени
бабка,
прижимая его голову к груди и что-то причитая; лесник сдернул с гвоздя пиджак и
фуражку и
вышел на крыльцо. За ним, тяжело дыша, выбежал и растрепанный Егор, молча
посмотрел, как
отец выводит коня из-под навеса, проверяет подпругу.
- Прости, батя, не со зла ведь, так, недоумок, - сказал он, избегая
смотреть на Захара, и
леснику стало жалко его. - Слышишь, батя...
- Дожились! - бросил лесник в сердцах. - Их бы кониной дохлой покормить,
драниками из крапивы... Озверели! Вон куда метнул! Попал бы сам в ту
растудырицу...
Праведник, мать его перетак, на всем готовом! - тут лесник неожиданно притих,
глаза его
успокоились, затаились, он гл
...Поділитися у соцмережах
