Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...они проступили
вокруг
него отчетливо, но Малоярцев неуловимым движением густых, кустистых, необычайно
черных
бровей отослал их прочь. Он поздоровался с хозяином, затем с Шалентьевым, и
лесник
пригласил гостя в дом.
- Благодарю, благодарю, - сказал Малоярцев, - рад видеть вас.
Говорил он с трудом, неявно, словно с усилием вспоминая нужные слова, и
взгляд у него
был далекий и недоумевающий; он словно старался понять, зачем он здесь, и почему
вокруг
лес, и дует веселыми порывами теплый ветер, а над головой открытое, безбрежное
небо.
- Очень хорошо, - опять сказал он, сразу начиная уставать от непривычных
мыслей и
ощущений. - Я теперь понимаю, почему вы отсюда никогда не выезжаете...
Последнее слово для него оказалось трудным, и он не смог его выговорить,
сбился,
попытался еще раз и затем, как бы иронизируя над своей беспомощностью и
слабостью,
шевельнул сухой и тонкой кистью руки с такими же сухими и длинными пальцами. И
лесник,
заглядевшись на эту бессильную руку, ощутил на себе цепкий, далеко не старческий
взгляд;
тотчас у него мелькнула мысль, что все не так-то просто, как ему показалось с
первого взгляда,
и перед ним под маской старческой расслабленности и добродушия таится совсем
другая
личина, и не одна, и надо держать ухо востро, а то сядешь в лужу и зятя с
дочерью подведешь.
- Дела, дела, - тотчас вздохнул Малоярцев, чувствуя возникшую натянутость и
пытаясь
сразу же ее убрать. - Приходится и самому ездить... свой глаз надежнее...
вернее, Захар
Тарасович... А тут узнаю - у Шалентьева Константина Кузьмича близкий родственник
рядом... вот и решил заехать, посмотреть. Мы ведь с Шалентьевым давно по работе
связаны.
Вот и хорошо, надежные работники, доверяешь, конечно, а проверять, Захар
Тарасович, надо...
Тонус, тонус ответственности поддерживать на должной высоте... Как вы думаете?
- Хозяйский глаз всегда на пользу, не помешает, - согласился лесник. - Так
уж оно
повелось... как же...
- Вот-вот, приходится проверять, - сказал Малоярцев, понимая, что его слова
неприятны стоявшему рядом Шалентьеву, и как бы приглашая его присоединиться к
разговору,
высказать и свое личное мнение насчет хозяйского глаза и проверки, но тот стоял
с детски
светлым и спокойным лицом, и в нем не ощущалось ни малейшей тревоги: он как бы
безоговорочно был согласен с любыми словами и мыслями Малоярцева.
Лесник опять пригласил гостя в дом, но тому совсем по-стариковски
захотелось посидеть
на лавочке под одевшимся в яркий и густой зеленый покров старым, царственным
дубом, и
Малоярцев, казалось, забыв и о хозяине, и обо всем остальном, неуверенно побрел
именно к
старому дубу. Лесник глянул на зятя; тот все с той же легкой, отстраняющей
улыбкой повернул
за Малоярцевым, и лесник двинулся следом. Гость, добравшись до намеченной цели,
довольный и слегка разогретый своим подвигом, подумав, с осторожностью сел на
скамейку -
на потемневшую от времени широкую дубовую доску, укрепленную на двух пнях, с
неровной
осиновой жердью вместо спинки, тоже кое-как пристроенной к распоркам. Малоярцев
продолжал молчать, и недоумение Захара росло; он опять взглянул на зятя и
спросил, не лучше
ли с дороги сесть за стол, отведать того, чем лес порадовал. И тут в глазах
гостя появилось
оживление, словно в глубине стоячей, неподвижной воды произошло какое-то
движение. У
Шалентьева в ответ на слова тестя в лице опять-таки ни один мускул не
шевельнулся, а
Малоярцев так же неясно, словно пережевывая какую-то невкусную кашу,
поморщившись,
сказал:
- Земля у вас знатная... прославленная. А сами-то вы давно в лесу?..
- Захар Тарасович, - тотчас подсказал Шалентьев.
- Я помню, как же... давно вы здесь, Захар Тарасович?
- Порядком, скоро десять лет...
- Погуляйте, пожалуйста, пока, Константин Кузьмич, - предложил неожиданно
гость, - вы молодой человек, вам с нами скучно будет. А мы по-стариковски
посидим,
потолкуем... А вы, Захар... Тарасович, садитесь... справа, пожалуйста,
садитесь... Я с этой
стороны лучше слышу...
Тотчас, слегка поклонившись, Шалентьев отошел, а лесник сел на ту же
дубовую доску, и
Малоярцев, оттопырив нижнюю губу, с интересом и не скрывая того, некоторое время
подробно его рассматривал; лесник, в свою очередь привычно хмурясь, словно
откуда-то
издалека спокойно оценивая, раз-другой взглянул на знатного гостя.
- Вы еще сильный, здоровый, - невнятно пробормотал Малоярцев, не скрывая
своей
зависти, - сразу чувствуется... Чем же вы живете, держитесь? Я знаю вашу
биографию... У
вас много родственников, а вы один... сыновья, внуки...
- Как же один, со мной вон правнук живет, - ответил лесник, подчиняясь
чувству
глубокого равновесия в себе. - Шустрый мальчонка, двенадцать скоро сравняется...
Радует
деда, вроде и корешки крепкие...
- И вам достаточно? - спросил Малоярцев, вяло поднимая широкие, наползавшие
на
глаза брови.
- А разве мало? - удивился Захар, так пока и не понимая гостя. - Для живого
хватит,
дом, тепло, парнишка растет рядом... другого ничего нет...
- Надо полагать, - есть, - возразил Малоярцев, почувствовав скрытое
сопротивление и
сразу внутренне подтягиваясь. - Так чем же вы держитесь?
- Да чем, никому не в тягость, и ладно, - сказал лесник, в то же время
пытаясь
нащупать и самое скрытое в собеседнике; оно было, и Захар в этом не сомневался,
и
неожиданно решил позлить гостя. - Еще и другим помогаю... что же еще? В лесу я
сызмальства свой, сколько весной да осенью посадок... а они год от году выше,
выше... Первое
время помочь, а там они рвутся, не удержишь... С ними рядом проживаешь не одну
жизнь.
Война-то не только народ и леса проредила, плеши поменьше, опять душа
радуется...
- Вот как, - уронил Малоярцев, начинавший уставать и теперь говоривший еще
более
неразборчиво. - Скажите... Захар Тарасович, а женщины? Они вас еще интересуют?
Вот вы
теперь вдовый давно, как же?
- Бабы-то? - теперь уже откровенно озадачился и сам Захар, опять вскидывая
густые
брови и определяя, ерничает ли гость или в самом деле пытается определить нечто
важное,
необходимое для самого себя. - Ну, теперь-то какие уж там бабы! - усмехнулся он.
- Так...
бес подступит, заворочается, оседлаю Серого, съезжу в Густищи, село свое
родимое, тут
двадцать верст всего... От войны баб одиноких много доживает... Да и то
сторонкой, в
сумерках, от людей-то неловко... Гляди, до Дениса дойдет, он-то не маленький,
начинает
понимать...
- Отчего бы вам тогда не жениться?
- Жениться? - переспросил лесник, выгадывая время. - Ну как жениться?
Больно уж
не по людски, не по-русски... Внуки-то уже переженились... Смех...
- Вот видите, еще в село ездите, - с грустью и даже с обидой сказал гость.
- К
женщинам, к бабам, как вы говорите, ездите... Я понимаю. Лес, здоровый образ
жизни, простое
питание, физическая работа, но ведь у вас была и иная жизнь, вы прошли сложный,
большой
путь. Ведь вы не можете думать о жизни вот так, на уровне примитивной
биологии... вы много
страдали... Мы с вами одного примерно возраста, так ведь? Скажите, отчего же вы
еще
ездите... к бабам, садитесь на коня, ощущая, очевидно, своим телом горячую кровь
и плоть
сильного животного, а я вот, несмотря на старания десятков лучших врачей, целых
институтов,
давно ничего не могу? И от чего зависит ваша ясность духа? Отчего вы не боитесь
и не ждете,
да, да, я знаю, не ждете предстоящего? - спросил он с остановившимися,
сторожащими
именно это предстоящее глазами и сразу как бы погас, ссутулился и стал еще
дряхлее. - В
конце концов, это и есть главное... Вот я достиг вершин жизни, вокруг меня
суетятся сотни
людей, они ловят любое мое слово... взгляд, я могу сделать все... почти все, -
тут же
поправился гость, уловив в лице своего собеседника, где-то в дрогнувших губах,
легкую
усмешку. - Да, да, а вот самого главного, полноты жизни, уже невозможно
вернуть... И потом,
многим ведь совершенно невозможно жить по-вашему, уйти в леса, в степи, в другие
глухие
места, жизнь требует продолжения, надо же кому то делать и то, что выпало,
допустим, на мою
долю... на долю таких, как я...
- Зачем? - неожиданно и для себя спросил лесник, почувствовавший к своему
гостю,
явно уставшему от непривычно долгой речи, сочувствие. - От старости никакое
зелье не
поможет. Падает отжившее дерево, пчелы сразу же меняют одряхлевшую матку... Я
спокоен не
от старости, Борис Андреевич, жизнь во мне уравновесилась, оттого я спокоен. Я
по своим
годам на самом законном своем месте, вот я ничего и не боюсь...
- А я, вы думаете, не там, где мне должно быть? - спросил Малоярцев, с еще
большим
старанием, чем прежде, выговаривая отдельные слова и в то же время прикрывая
иронической
улыбкой, которая никак у него не получалась, свое недовольство разговором. - Вы
ведь,
очевидно, и в самом деле знаете какой-нибудь секрет жизни, только не хотите его
рассказать,
скрываете... Или боитесь сказать.
- Скрывать-то нечего, Борис Андреевич, - ответил лесник, вначале хотевший
отмолчаться. - И бояться тоже... Чего же мне бояться после такой-то жизни?
Старый человек
может помочь людям верным словом, да таких теперь немного... Так-то... А вот
что, кроме
вреда, дает для жизни на высоком месте старый и больной человек? Так уж
устроено, он и
думать ни о чем не может - свои беды да горести забивают. Вот вы как на меня
глянули, а я-то
правду-матку сказал и больше ничего... Я вот своему старому дружку Тихону
Ивановичу
Брюханову, первому своему зятю - да вы его должны знать, - частенько толковал:
бросай ты
все это к чертовой матери, не та у тебя закваска на таких высотах быть. Власть и
смерть, они
рядышком, тесненько вышагивают, ноздря в ноздрю, вровень... Одна другую норовит
обогнать... Так оно и получилось...
- Так, так, так, - сказал Малоярцев, и мутноватые глаза у него просветлели,
в них
зажглись крохотные рыжеватые огоньки. - Но почему же именно рядом? Не знаю, не
понимаю... нет. Именно в старости человек руководствуется не эмоциями, не
безумными
страстями, но рассудком. От скольких безумств удержали и удерживают мир именно
пожилые
люди, а то и старики. Земля давно, очевидно, сгорела бы в адовом огне, не будь
стариков...
Именно они и поддерживают равновесие добра и зла в мире и в самом человеке... А
смерть с
жизнью действительно всегда рядом, и власть здесь ни при чем... Почему только
власть? Вижу,
вы опять со мной не согласны...
- Я простой человек, - сказал лесник. - У меня за спиной и грамоты три
класса, куда
мне вашу мудрость понять...
- Мудрость не от образования, мудрость от самого себя, - тихо, чуть слышно
уронил
Малоярцев, с тихими, пустыми глазами, устремленными куда-то в лесную даль, и
Захар
впервые ощутил какое-то слепое равенство со своим высоким гостем; просто на
удобной
скамейке сидели рядышком два старых, отживших свое, никому не нужных человека и
делились друг с другом своими неурядицами и тяжелыми мыслями о себе, о других, о
жизни,
всегда приходящими в эту пору в избытке. И он пожалел гостя из-за его
неразумного страха.
- Старость, оно, конечно, того, не колокольня, много не назвонишь, -
закивал он,
словно утешая и себя, и гостя. - Жалко, мало человеку дадено, вспыхнуло,
прогорело, вроде
ничего и не было. А молодые идут себе, подпирают... Они нашего ничего не знают,
им свое
подай... Вон какой звон стоит, они-то в жизнь рвутся, как тому и положено...
Вверху-то
думают, что именно они и руководят всем. А как так они могут руководить, если им
и баба уже
ни к чему? Как же они могут что-то хотеть без этого? Молодых понимать? Нет, тут
уж от жизни
один цирк и остается... Вот коли такое понять, тяжесть сразу и кончится...
- Не кончится, Захар Тарасович, - упрямо, с мучительной безнадежностью
выговорил
Малоярцев.
- Пройдет, пройдет, - опять не захотел отступить лесник, глядя открыто и
прямо. - Вы
попробуйте...
- Нет, не пройдет, и пробовать нечего, - заупрямился и Малоярцев, почти
совершенно
прикрывая глаза тяжелыми бровями. - Кто знал настоящую, большую власть, навсегда
отравлен тягостным ядом... Да и не дадут, - добавил Малоярцев, вдруг ощущая в
своем
неожиданном и необычном собеседнике союзника и чувствуя с его стороны полное
понимание
своим давно выстраданным мыслям. - Не дадут, не дадут! - повторил он сердито и
безнадежно. - Вот вы не дадите, ваш родственник Шалентьев не даст, Лаченков не
даст...
другие... народ не даст... Не даст ведь, так?
Неопределенно пожав плечами, Захар ничего не ответил, и Малоярцев, сдержав
привычным усилием воли готовое прорваться раздражение, тоже замолчал, тяжело и
привычно
задумываясь. Видите ли, о народе заговорил, сказал он себе осуждающе. А что
такое народ и
кто может его понять и объяснить? Народ, народ... Темна, непостоянна и
непредсказуема
стихия народа, его недра все поглощают и возрождают, и лучше не думать, и с
таким умным
человеком, как этот лесник, всуе не упоминать о народе... Народ... Народ...
Откровенного
разговора и не получается, а виной тому он сам; никак не может переступить некую
запретную
грань в душе, и на язык лезут какие-то холодные, общие и бесполезные слова;
смешно и глупо,
приехал за предельной откровенностью, и в то же время, мучаясь и сам того не
желая, никак не
может переступить необходимый порог, никак не ухитрится стать на одну плоскость
с этим
угрюмым лесником, заставить себя уравняться с ним в разговоре и не говорить
свысока; отсюда
- неудача. И зачем был этот глупый, опрометчивый шаг, что он думал найти и
открыть?
Теперь начнут шептаться, конечно же, станет известно жене, вызовет у нее
подозрение и
недовольство... Шалентьев, возможно, и прав, его тесть замечательный человек,
знающий
тайну, но как же заставить его заговорить, не на голову же перед ним
становиться... Пора,
пожалуй, пошутить, поблагодарить за короткий отдых и гостеприимство и
отправляться
восвояси; и чем скорее, тем лучше, меньше будет различных кривотолков...
И в этот момент что-то произошло, Малоярцев приподнял голову, пытаясь
понять, то ли
неслышный ветерок донес из прогретого леса свежий смолистый запах, то ли в нем
самом
проснулось давнее воспоминание детства... Запах смолистой стружки становился
сильнее, и он
глубоко втянул в себя лесной воздух; лицо у него порозовело.
- Больше вы ничего мне не скажете, Захар Тарасович? - спросил он
изменившимся,
помолодевшим голосом и с вызовом глянул в глаза леснику, и тот, как бы принимая
скрытый
вызов, нахмурился, затем уставился в землю перед собой.
- Что еще сказать-то, Борис Андреевич, у меня своя жизнь - маленькая, у вас
своя...
вон какая. О себе я могу сказать, да разве такому человеку интересно? -
предположил он,
пожимая плечами.
- Скажите, скажите, - потребовал Малоярцев, глядя на лесника в упор, в
твердой
уверенности, что наконец-то узнает главное, ради чего и приехал.
- Ну, раз интересно, хорошо, скажу, - неприметно вздохнул Захар, поглядывая
на
своего высокого гостя и в то же время как бы отделяя его от себя, от своей
судьбы. - Я за свою
жизнь одно уяснил, уж коли ты перестал понимать жизнь, не можешь ничего в ней
изменить,
лучше отойти в сторону, дать другим попробовать, народу-то вон сколько, все
прибывает да
прибывает... Я вот в лесники от своего непонимания ушел, думал дожить спокойно,
а теперь и
тут до меня жизнь добралась. Как же оно так выходит? Закроешь глаза, сложишь
руки, и так
ничего после тебя и не останется? Думал, хоть тут на старости лет
порадоваться... Нехорошо
получается опять... Усохнут-то леса, Борис Андреевич, коли столько бетону да
дорог всяких в
их сердце натолкают. Затем и ручьи с речками занедужат... Нельзя ли это ваше
добро
куда-нибудь в другое местечко пристроить?
- Что, леса? - спохватился Малоярцев. - Какие леса? Ах да, да... Ну что ж,
разве это
главное? И почему же другое местечко? Люди живут везде. А мне, вы думаете, разве
не хочется
оставить после себя что-нибудь вечное, нетленное? Еще как хочется, но, видимо,
судьба не та...
Ах, Захар Тарасович, Захар Тарасович, мне бы ваши заботы, - покивал гость,
скрывая от
хозяина охватившее его состояние неприязни, обиды и растерянности; ему еще
никогда и никто
не осмеливался говорить подобных вещей, и в то же время высказанное лесником
было как бы
и его частыми тайными мыслями; от этого появилось и досадное чувство
незаслуженной
обиды. - Все-таки, Захар Тарасович, самого главного вы мне так и не сказали, -
добавил он,
расслабляя лицо в легкой, понимающей улыбке. - Не захотели сказать, пожалели...
Не
понравился я вам...
- Не знаю я ничего главного, Борис Андреевич, - ответил, несколько
растерявшись
лесник, и тоже заставил себя улыбнуться. - Если оно и есть, это главное, здесь
его не
отыщешь, - добавил он, поворачивая голову из стороны в сторону, как бы окидывая
взглядом
все вокруг. Ему становилось неловко и за гостя, и за себя; с молодым блеском в
глазах вновь
покосился на высокого гостя, который ему в чем-то явно пришелся по душе, и,
решив сразу же
растушевать эту неловкость и двусмысленность грубоватой шуткой, указывая на
высокую,
одиноко возвышавшуюся вдали, в лесном прогале, старую сосну, оставшуюся посреди
сведенной несколько лет назад делянки, он спросил:
- Вон, видишь сиротину, осталась ни к селу ни к городу?
Малоярцев неловко присмотрелся, кивнул:
- Это дерево-то? Вижу, вижу... Так что же?
- А вот оно сейчас возьмет и рухнет, - сумрачно усмехнувшись, пообещал
лесник. -
Давай вот попробуем, не успеешь досчитать до двадцати, оно и надломится, падет..
Ну, давай...
раз... два...
Малоярцев хотел вспылить, но сдержался; то положение в которое он попал,
даже
начинало ему нравиться, и он уже готов был улыбнуться, грубовато по-мужски
пошутить,
сказать что-нибудь о двух старых дураках, распрощаться и ехать дальше, но, глядя
в то же
время на далекий и резкий силуэт старой сосны, четко выделявшийся в солнечной
синеве неба,
он, подчиняясь странному, безотчетному чувству своей зависимости от
происходящего, от
диковатого лесника, явно тяготившегося своим высоким гостем и не знавшего, что с
ним
делать, уже мысленно повел счет. "Раз, два, три... восемь... десять..." -
постукивал в нем
какой-то совершенно посторонний механизм, и он, испытывая неотступное и даже
мучительное
желание остановиться и отделаться от досадного наваждения, никак не мог оборвать
и
продолжал считать дальше. Губы у него медленно шевелились, и это уже становилось
забавным; вместе с ним, мысленно подбирая словечко, которое помогло бы ему
выкрутиться в
нужный момент, вел счет и лесник. И когда все должно было закончиться,
Малоярцев, в
последний раз шевельнув губами, тотчас ощутил какую-то перехватившую горло
тяжесть. И
вгруди у него в один момент набухло и разрослось до боли в ребрах. И лесник,
ошарашенно
помедлив, полез в затылок не отрываясь от покачнувшейся, как бы вздрогнувшей
одинокой
сосны, начавшей затем клониться и падать; лесник даже по-молодому резко
подхватился на
ноги, пытаясь понять, что происходит, но понять ничего было нельзя. Просто
минутой раньше в
лесном прогале высилась себе высокая старая сосна, при своде делянки почему-то
уцелевшая
(видать, оставили на семенник), и вот теперь, без всякой на то причины, почти в
совершенном
безветрии она подломилась и рухнула, и ее больше не было в небе.
Не скрывая растерянности, лесник глянул на гостя; у того начинало отходить
побагровевшее лицо, освободилось горло, и воздух теперь вновь проходил в грудь.
- Э-э, - сказал Малоярцев с натугой, с каким-то подобием мертвой улыбки, -
вы, я
вижу... Захар Тарасович, шу-утни-ик, бо-ольшой шутник...
- Да черт его знает, что там такое стряслось, - ответил лесник, по-прежнему
крайне
озадаченный. - Надо Дениса, внучонка, послать, пусть узнает, что там такое,
верхом в один
миг слетает... это тебе прямо оказия...
- Не надо, не надо, - остановил его Малоярцев, начиная волноваться и слегка
картавить. - Ничего больше не надо... Зачем? И пора уже, пожалуй... что же
дальше ждать...
посидели, поговорили... да, поговорили...
Глядя на гостя, лесник не узнавал своего минутой назад, казалось,
уравновешенного и
спокойного собеседника; перед ним теперь был окончательно неприятный, больной
человек с
неровно, по-старчески раскрасневшимся лицом; стараясь отвлечь гостя, как иногда
опытный
врач отвлекает больного, переключая его внимание, лесник предложил ему
попробовать квасу и
добавил, что квасок на кордоне знатный, на меду, начальство из области бывало
здесь,
похваливало.
- Квас? Медовый, говорите? Начальство хвалит? - начал быстро и резко
переспрашивать гость, и тут лесник увидел проступивших, словно из небытия,
людей,
приближавшихся к ним со всех сторон; еще минута - и они окружили вставшего
Малоярцева.
Захар увидел среди появившихся самых разных и в то же время неуловимо чемто
похожих друг на друга людей, и своего зятя, в таком же, как и другие, состоянии
озабоченности
и деловитости. Вначале лесник не мог ничего понять, но к нему почти сразу же
подошел еще
один из окружения Малоярцева, с длинным и печальным лицом, все время пытавшимся
улыбнуться (это был Лаченков), и почти насильно вложил в руки Захара красивый
кожаный
футляр с тульской именной двустволкой, а рядом на скамейку поставил, тоже в
красивой и
дорогой упаковке, новенький японский транзистор. Тут и Малоярцев, улыбаясь
одними губами,
пожал руку Захара, уже как бы не видя его, и растерявшийся от столь разительной
перемены
лесник, однако, выдержал глубокий, мгновенный, вспыхнувший взгляд гостя и даже,
в большое
удовольствие себе, напомнил о медовом квасе.
- В другой раз, Захар Тарасович, в другой раз! - не остался в долгу
Малоярцев, и все
двинулись к воротам.
Гость уехал с кордона совершенно больной, и Шалентьев, успевший недовольно
пробормотать тестю что-то вроде "Нескладно, неловко получилось! Вы же мне
обещали, Захар
Тарасович...", тотчас услышал и ответ, вырвавшийся у тестя: "А-а, пошли вы все к
такой...
матери!" Опасаясь новых и ненужных осложнений, Шалентьев перевел разговор на
Дениса,
вспомнил о письме ему от Аленки.
- Ладно, кланяйся ей от старого лешего, - принимая от зятя толстый конверт,
сказал
Захар, начиная понемногу отходить. - Как она там?
- С Петром воюет, кажется, дожимает она его, - ответил Шалентьев, в то же
время
посматривая назад, в сторону ворот, стараясь определить минуту и своевременно,
чтобы не
привлекать к себе лишнего внимания, идти к машине. - У него что-то такое в
легких нашли...
Климат, говорят, надо менять, а он ни в какую... Пока уговорила его вторично в
Крым поехать
на месяц-другой...
- Червивый народ пошел, в такие-то лета Крым ему подавай, - нахмурился
лесник, не
скрывая своей неприязни и осуждения не только внука, но и всего происходящего
вокруг. - До
чего же людей на разный манер расклинило, ума не приложишь...
Не вдаваясь в дальнейшие рассуждения, накоротке пожав руку тестя, Шалентьев
укатил
прочь вслед за остальными, и на кордоне осталась тишина, недоумение и звонкий
голос
возмущенного Дениса, поспешившего прежде всего выпустить на свободу Дика.
- Дед, дед, скажи, - спрашивал Денис, успевший сбегать в просторный и
светлый
новенький туалет, выросший на кордоне вместе с гравийной стоянкой и дорогой. -
Вот дают,
а, дед? Дай ружье посмотреть. Ух какая коробка! Это что? Слышишь, дед, они и на
чердаке
сидят - три человека... Слышишь...
- Ладно, Денис, никого там нет, след простыл, - пробурчал лесник... Что тут
важного,
дурью маются... Знай учись себе да расти... Ты свой черед мозги сушить не
торопи...
Недослушав, Денис опять сорвался с места и умчался, опасаясь упустить нечто
неизвестное и еще более интересное.
Сон Черной Горы
В глазах человека, подернутых сейчас влажной дымкой, пробуждалось нечто
осознанное;
проваливались и опять вздымались горы, из сплошных клубящихся туч, из края в
край
пронизанных ослепительно-режущими голубоватыми молниями, горячимой потоками
обрушивался серный дождь; мутные, кипящие водовороты, ворочая груды камня,
скатывались в
раскаленные расщелины, вырываясь оттуда вновь уже клубами пара; по всей громаде
гор
змеились огненные потоки лавы, диковинно вспыхивали среди скал в самых
неожиданных
местах жерла кратеров, выбрасывая пепел и воющие светящиеся камни, густо
испещрявшие
небо; он видел, как то в одном, то в другом месте мучительно, судорожно взбухала
земля, и
острые горячие скалы толчками, с гулом и грохотом рвались ввысь и вновь исчезали
в темных,
клокочущих провалах, и в просыпавшихся глазах человека играло, отражаясь,
первородное
неукротимое пламя. Беспорядочно махая перепончатыми крыльями, пролетело нечто
непонятное - существо с растопыренными, когтистыми лапами; в раскрытой зубастой
пасти
мелькал острый тонкий язык. Человек с детским любопытством проследил за
чудовищем, не
вызвавшим ни страха, ни отвращения, проводил его взглядом лишь потому, что оно
двигалось и
грузный чешуйчатый хвост его извивался и тяжело шлепал по камням. В следующее
мгновение
внимание человека переключилось; с тупым недоумением он стал рассматривать свои
грудь,
руки, пальцы, поднося их совсем близко к глазам, затем медленно ощупал свое
лицо, скользнул
ниже, на грудь, на живот - и растерянно замер. Наполовину он еще был в камне; в
горячем,
влажном граните, поблескивающем свежими вкраплинами слюды, руки же у него были
свободны, то и дело они неосознанно ощупывали скользкий камень вокруг, как бы
пытаясь
оттолкнуть его, отодвинуть подальше, но это было невозможно; нижняя половина его
тела еще
была самим камнем, и он не знал ее; в человеке пробуждалась какая-то неясная
жажда, что-то
мешало ему, подстегивала, и он начинал рваться, мышцы у него на руках
вздувались, лицо
передергивала ярость, и бушевавшие кругом стихии, потоки лавы с гор, взрывы
вулканических
бомб, каскады кипящей воды, море, с ревом бившееся о свое меняющееся ложе, - уже
ничто
больше не пугало и не привлекало его, весь он был сосредоточен в самом себе и на
том, что он
был сам и что с ним происходит. И в следующее мгновение толчок вновь со звоном
расколол
твердь; море тяжко взлетело выше берегов и гор и некоторое время низвергалось на
землю,
раздвигая скалы и еще больше раз
...Поділитися у соцмережах
