Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...Кстати, Захар
Тарасович, вы в
Библию не заглядывали?
- Заглядывал, - ответил тесть не сразу. - Зверства много, мути и того
больше, а до
правды поди доскребись... Все оттого, что одни выше других хотят быть, вот и
пугают,
пугают...
Не взгляни Шалентьев пытливо в глаза леснику, разговор на том бы и
оборвался, а здесь
как-то само собой у Шалентьева вырвалось еще несколько замечаний - уже о самом
хозяине.
- Я так и не понял вас до конца, Захар Тарасович, - признался он после
некоторой
паузы, - хотя многое почувствовал. Вы ведь должны знать, чем я занимаюсь, так
ведь?
- Ну, если ты на месте Тихона сидишь, чего же тут не понимать? - не стал
отнекиваться
лесник. - Оно в жизни чудно устроено... Тебе вот от него все досталось...
- Так получилось, - просто сказал Шалентьев, отвечая на скрыто прозвучавшее
в голосе
тестя недоумение. - Я не об этом, Захар Тарасович, я о другом. Вы умный человек,
отчего же
вы будто не берете всерьез того, что я делаю? Что, вы все это считаете,
ненужным, лишним?
- Давай спать, Константин, - после некоторого раздумья отозвался лесник. -
Куда мне
в такие-то выси... Ты на то и учен, а я? У меня свой круг, я его и дотаптываю
потихоньку... Я о
том и Тихону, бывало, говорил... Мое такое дело, вот зима кончится, лес
зазеленеет - и
хорошо, и ладно... Мне теперь каждый зеленый лист по весне - благодать...
Съездим с
Денисом на погост, к своим могилкам в день поминовения. На людей посмотрю, с
народом
потолкую... Какого еще рожна надо? У меня сердце прозрело вроде к жизни...
На другой день Шалентьев опять попытался уговорить тестя согласиться на
поездку в
Москву, и тот, начиная сердиться всерьез, теперь уже наотрез отказался.
16
Особенно запомнился Денису день поминовения в год окончания третьего
класса, уже в
Зежске; год во многом для него переломный; в эту весну рано сошли снега, в
начале апреля
брызнула первая зелень в лугах, нежной дымкой незаметно поползла по опушкам
лесов; дороги
быстро просохли и установились, и Захар, продав несколько бидонов меда, прикатил
на кордон
мотоцикл, не устояв перед заветной мечтой правнука, давно уже, втайне и от деда,
и от
милиции освоившего эту машину, гонявшего ее по часу, а то и больше где-нибудь на
глухой
окраине Зежска и платившего за это удовольствие умельцам постарше, уже
обзаведшимся
собственной техникой, по рублю, по два, если желающих было много. Взяв с
правнука слово не
выезжать пока за пределы кордона, лесник успокоился, и жизнь продолжалась своим
чередом,
но теперь, к неудовольствию Дика, старавшегося в такие дни держаться подальше от
Дениса,
тишина довольно часто прерывалась стонущим воем мотора, чистый лесной воздух
наполнялся
бензиновой гарью. И даже добродушная корова Зорька, попадая в облако синеватого
дыма,
оставляемого мотоциклом, тревожилась и, прядая ушами и взбрыкивая, спешила в
сторону.
На майские праздники той же весной Денису пришлось пережить и еще одно
потрясение;
неожиданно в Зежск, ничего не сказав матери, приехала Ксения, и, когда Дениса
вызвали с
урока, сказав, что за ним пришли и просят его выйти, он вначале даже не понял.
Увидев в конце
длинного коридора стоявшую у окна высокую, красивую женщину, он приостановился;
оба они
- и мать, и сын - какое-то время медлили, затем Денис, сильно вытянувшийся за
последний
год, остановившись в двух шагах от матери, негромко поздоровался.
- Здравствуй, Денис, здравствуй, - ответила Ксения, стараясь говорить
спокойно и
ласково и не замечать холодности и даже неприязни со стороны сына. - Ты меня
прости,
Денис, но я не могла иначе, мне необходимо увидеть тебя и поговорить. Мы можем
куда-нибудь выйти, прогуляться... посидеть где нибудь вдвоем?
- Недалеко сквер есть, - ответил он, все с теми же холодными, напряженными
глазами. - Там сейчас никого... только если в Москву будете уговаривать...
- Нет, нет, Денис, - испугалась она и невольно сильнее прижалась к
подоконнику. -
Нам надо поговорить, очень серьезно поговорить, и я прошу тебя... от этого
зависит, может
быть, вся моя жизнь...
- Вся ваша жизнь? - переспросил он, по-прежнему стараясь осознать и
почувствовать,
что перед ним стоит его родная мать и что с ней нужно разговаривать и вести себя
как-то иначе,
чем с другими, и в то же время совершенно не чувствуя никакого волнения, и
только лишь
болезненное любопытство заставляло его изредка вскидывать глаза и смотреть
матери в лицо.
- Да, вся моя жизнь, - повторила Ксения дрогнувшим голосом, стараясь,
расположить
сына к себе и даже заискивая перед ним. - Ты уже большой мальчик, ты поймешь...
В этот момент мимо раскрытого окна на третьем этаже школы, спиной к
которому стояла
Ксения, истошно крича, прометнулось несколько грачей; они мелькнули и пропали,
но с
Денисом после этого что-то случилось, и он окончательно как бы заледенел; тут у
него
проснулось и окрепло саднящее усиливающееся чувство обиды, и он стал вспоминать,
сколько
и когда он видел ее, свою родную мать, в жизни, и выходило, что раза три или
четыре; его
внутренняя боль и заледенелость усиливались, и он окончательно перестал слышать
ее слова
или, вернее, слышал ее как бы урывками, одно прорывалось к нему, другое нет. И
Ксения,
долго и горячо (прошло не менее двух часов с начала их встречи) пытавшаяся
убедить его в
необходимости переменить образ жизни, вдруг увидела и поняла, что он не слушает
и не
слышит ее, и, охваченная приступом отчаяния, заплакала, и только тогда Денис
вроде бы
очнулся от своего странного, словно бы летаргического сна, но опять-таки ни
жалости, ни
сострадания к этой молодой и красивой женщине, своей матери, не ощутил, и хоть
однажды
выговорить это трудное, мучительное слово "мама", жгуче бившееся у него где-то в
мозгу,
заставить себя не мог, и Ксения, поняв, небрежно смахнув слезы, тоже слепо,
издали
улыбнулась ему.
- Значит, у нас ничего не выйдет, так я поняла, Денис? - спросила она, и он
как бы
впервые за все время их встречи услышал ее голос и до него дошел смысл ее слов.
- Нет, не получится, - сказал он просто. - Я знаю, вам трудно... Я никуда
не поеду.
- Я говорила, Денис, о Париже, - сказала она. - Я не могу примириться с
мыслью о
том, что ты столько теряешь...
- Что я там забыл, в Париже, - удивился он, и в его отливающих сейчас
стальной синью
глазах мелькнула легкая насмешка. - Мне с дедом хорошо. Вы это не можете понять.
Ксения не выдержала, приткнула его голову к своему плечу, поцеловала в
спутанные
густые вихры и, не желая окончательно разрыдаться, быстро, не оглядываясь, пошла
прочь, и
лишь издали, когда он уже не мог видеть ее глаз, оглянулась, помахала рукой. Он
не ответил;
теперь в груди у него шевельнулась по-настоящему тяжелая, задавленная обида, он
рванулся за
угол, чтобы больше ничего не видеть, перемахнул какой-то невысокий забор и,
забившись в
молодые заросли бузины, долго сидел с горячими глазами, до крови кусая губы, а
поздно
вечером, когда над лесом уже густо высыпали крупные, чистые звезды, добравшись
до кордона
и пристроившись возле лесника, сразу почувствовавшего что-то неладное в
парнишке,
отмалчивался на все расспросы и только слушал о предстоявшем завтра дне
поминовения;
родной и привычный голос деда успокаивал, лесник обстоятельно рассказывал, что и
пирог уже
готов, и яйца сварены, и две четверти старой медовухи уже покоятся в бричке, для
большей
сохранности заботливо обложенные сеном, - и Денис начал отходить. Убаюкивающее
тепло
дома, со веема его звуками и запахами, охватывало, подступало со всех сторон;
перед тем как
отправиться спать, он спросил деда, можно ли вообще человеку быть без матери на
белом свете,
и лесник, ничего не ответив, лишь хлопнул парнишку по плечу и засмеялся; в ответ
вначале
неохотно, а затем и от всей души расхохотался и Денис. И на другой день, где-то
ближе к
полудню, они подъехали к густищинскому погосту - обширному песчаному косогору в
старых
ракитах и тополях. Народу на погост съехалось и сошлось уже порядочно; на
обочине стояло
несколько легковых автомашин, рядом с ними торчали мотоциклы с колясками и без
колясок,
было и десятка два подвод; густищинцы съезжались отовсюду: из Зежска, из ближних
и
дальних окрестных сел и соседних районов, две машины были даже с холмскими
номерами.
Пристроив Серого в ряд с остальными лошадьми, на конской стороне, Захар,
одетый во
все новое, в начищенных еще с вечера кожаных мягких сапогах, сшитых по заказу,
ослабил
чересседельник, бросил коню охапку душистого лесного клевера; Серый покосился
темным
блестящим глазом и, тихонько заржав, потянулся мягкими губами к сену. Лесник
кивнул
правнуку, который привычно по-хозяйски помогал привести в порядок сбрую на коне,
поправил шлею, сунул кнут на днище дрожек под сено, подальше от чужих глаз. И
какое-то
странное, непривычное, давно не испытываемое чувство открытия охватило Захара, и
он не
смог бы его объяснить; просто на какое-то время ему показалось, что самого его
больше нет и
глядит он откуда-то издалека и видит не своего подросшего правнука в сшитых на
заказ
сапожках, с копешкой русых волос, а свое близкое завершение... И старый лесник,
чувствуя,
как подступает к сердцу тихое успокоение, огляделся; он был еще зорок глазами, и
знакомый
простор полей, разлив лугов, начинавшихся сразу за песчаным косогором, и
неширокий
синеющий проблеск речки Густь, петлявшей среди майского разнотравья и уже
начинавшей
входить после весеннего сполоха в берега, и дальше - стеной встающие на
горизонте леса,
крыши Густищ, вытянувшиеся неровной линией с другой стороны, высокое, майское
небо с
редкими сверкающими облаками - все вокруг показалось ему тоже в чем-то другим,
переменившимся. Над Густищами выросла вторая водонапорная башня, чуть в стороне
поднялись коробки откормочного свинокомплекса, между погостом и Густищами поля
прострочила бетонная автострада на Москву, прозванная в народе Хрущевкой в
память об
эпохе, когда была сработана эта дорога; перемены, конечно, были, но не они
сейчас раздражали
душу; просто, как всегда в этот день, начинал подступать особый настрой,
просыпалась и
поднималась с неведомого дна какая-то голодная тоска, неосознанное желание
наконец-то
понять главное в жизни и успокоиться. Народ прибывал; подъехала шумная компания
Алдониных, внуков Фомы Куделина, судя по их громким, несдержанным голосам,
бывших уже
с утра навеселе; затем потянулись смиренной чередой старухи из Густищ, глухо
повязанные к
случаю темными платками, все, считай, ровесницы Захара; каждая из них несла кто
кошелку,
кто узелок, кто щегольскую сумку с застежками на молниях, с ними вместе с
толстой суковатой
палкой пришел и Фома и, подслеповато помаргивая, огляделся, тотчас приметил и
своих
внуков, и Захара, издали помахал ему рукой; пока не было совершено главное,
лесник не
захотел отвлекаться и, сделав вид, что не заметил ни самого Фомы, ни старух,
взял из брички
кошелку с пирогом и яйцами, четверть медовухи и направился на погост, попрежнему
стараясь
ни с кем не останавливаться и не разговаривать, лишь коротко кивая встречным в
ответ; Денис
пошел за ним следом. По всему погосту тихо двигались люди; одни поправляли
могилы,
просевшие за зиму и весну, другие чинили и красили ограды, третьи просто сидели
на
скамеечках у могил своих близких молча, с отстраненными, тихими лицами,
некоторые,
собравшись по нескольку человек, разговаривали; иногда откуда-то из-за погоста
доносились и
более громкие молодые, веселые голоса, но они были чем-то инородным и не мешали
происходящему на старом густищинском погосте приобщению живых к древнему
таинству
поминовения. Захар, а вслед за ним и Денис прошли в тот угол погоста, где на
небольшом
клочке земли, обнесенном стараниями Егора кованой железной оградой, покоились
ушедшие из
рода Дерюгиных и густо стояли дубовые и железные кресты; невысокие цементные
пирамидки,
сделанные с добавкой гранитной крошки, слегка отшлифованные, вошедшие в моду в
последние два-три года, теснили друг друга на самом видном месте, недалеко от
входа. Захар
придирчиво окинул взглядом ограду; и столбики, и железная вязь, выкрашенная в
темный,
спокойный тон, нигде не похилились, стояли ровно. Свежая, уже порядочно отросшая
трава
зеленела вокруг могил и крестов; отворив дверцу, стараясь ступать помягче, Захар
вошел в
ограду. На могиле Ефросиньи земля в одном из углов, в головах, слегка просела, и
Захар, взяв
лопату, тут же подправил могилу. Карточка покойной на фарфоре, вделанная в самую
сердцевину креста, сильно поблекла, но черты лица хорошо различались; Захар
протер гладкую
поверхность фотографии рукавом пиджака и долго, с какой-то полнившейся в душе
тишиной
всматривался в знакомое лицо, узнавая и не узнавая его. Денис, успевший все
обойти и
осмотреть в семейной ограде, устроился на низенькой скамеечке и стал
раскладывать на
столике, приваренном к ограде, постелив предварительно небольшую скатерку,
привезенные
запасы, пирог, яйца, поставил стаканы, затем водрузил на стол бутыль с
медовухой. Отломив
кусок пирога, Денисо хотел пойти побродить по погосту, посмотреть, что делает
народ, но
взглянул на деда и остался; он вспомнил, что в прошлую весну дед указал ему на
тесный
Зеленый прогал между могилами Ефросиньи и своей матери, бабки Авдотьи, и сказал,
что здесь
его место, мол, давно облюбовал, и вот сейчас дед опять тихо, с преобразившимся,
разгладившимся лицом, не отрываясь смотрел именно на этот узенький зеленый
прогальчик
между двумя невысокими продолговатыми холмиками, увенчанными крестами. Забыв о
пироге,
с проваливающимся куда-то сердцем Денис подошел к деду и дернул его за руку;
лесник
очнулся, глянул, все понял, и его ладонь опустилась на голову парнишки.
- Иди, иди погуляй, вон народу-то сколько понаехало, - легонько подтолкнул
он
Дениса. - Иди, я тут, пока наших никого нет, посижу.
По-прежнему медля, раза два нерешительно оглянувшись, правнук ушел, и
лесник
проводил его взглядом, просветлевшим, как бы промытым каким-то целительным
душевным
иастоем; перед ним вдруг высветилась немереная, пугающая своей неоглядностью и
безграничностью даль, и не осталось тесного погоста на песчаном косогоре,
окруженном
вековыми, дуплистыми ракитами. Он увидел своих мать и отца, которого почти не
знал и
потому никогда раньше не мог вспомнить, - и не дряхлых, немощных, а молодых, в
силе; и
дальше увидел деда, умершего через три года после рождения внука, но Захар сразу
же
безошибочно его признал, дед был громадного роста, в косую сажень, и рядом с
ним, и еще
дальше за ним виднелись, проступали из сверкающей дали новые и новые лица, и
Захар,
всматриваясь, тотчас их узнавал и определял, кто они есть ему по родству... И он
подумал, что
это не к добру, нет, не к добру, повторил он, не чувствуя, однако, ни страха, ни
удивления;
просто пришла пора и ему посреди бела дня увидеть свой корень, свой род... И тут
он, подняв
голову и отыскав взглядом лохматую белесую голову Дениса, мелькавшую вдали,
среди народа,
одобрительно кивнул; горизонты сдвинулись и замкнулись; он услышал настойчивый,
по-майски неровный посвист ветра в ракитах и, чувствуя слабость, опустился на
скамейку. В
мире не было ни начала, ни конца, и Захар, переждав немного, вновь принялся
наводить
порядок в ограде, подмел дорожку, выдернул угнездившийся возле могилы матери
куст
репейника, изрубил его жилистые, цепкие корни, вывернув их лопатой.
Неизвестно когда в Густищах повелась на погосте рядом с могилами отцов и
матерей,
дедов и прадедов увековечивать и пропавших в последнюю войну, и тех, на кого
пришла
похоронка, и тех, кто вообще сгинул без вести, затерялся на немереных дорогах
войны и
послевоенного лихолетья. Ставили те же простые цементные пирамидки с
выдавленными в них
еще при изготовлении по сырому материалу именами и с гнездами для карточек, если
они у
кого сохранились, и в некоторых оградах их насчитывалось до пяти и больше; а в
самом
дальнем конце погоста, где издавна хоронили Антиповых (это была одна из самых
древних и
плодовитых густищинских фамилий, из поколения в поколение производившая на белый
свет
одних только мужиков, невысоких ростом, злобноватых и стяжливых), тесным рядком
стояло
целых девятнадцать таких молчаливых и жутковатых своей многочисленностью
свидетельств с
полуисчезнувшими от дождей, метелей и ветров именами - все мужское поголовье
Антиповых
сгинуло на войне, пятеро же остававшихся после оккупации ребятишек подорвались в
один раз,
собравшись в тесный кружок возле мины в собственном огороде, и пирамидки
сгинувшему
роду Антиповых, как взрослым, так и малым, покупали и ставили всем селом -
оставшейся в
живых старухе Наталье Антиповой сделать это было не под силу.
И в семейной ограде Дерюгиных стояли две такие пирамидки, одна - старшему,
Ивану
Захаровичу Дерюгину, вторая - младшему, Николаю; оба они расположились рядком, и
Захар
долго стоял перед ними, тяжело опершись на лопату; он никак не мог вспомнить
облик своего
старшего, представлялось что-то смутное, туманное, совсем детское; и карточки от
него не
осталось. Захар помнил, что младший, Николай, в чем-то походил на старшего
брата; Захар
сдвинул сумрачные брови, заставляя себя вспомнить и про себя недоумевая, какая
же
нескончаемая жизнь взбороздилась за плечами: и двух сыновей давно нет, и внуки
попереженились и о нем забыли, и правнуки подтягиваются в свой черед; Денис и
тот, гляди,
скоро заженихается. И едва он подумал о Денисе, тотчас все у него в душе
связалось и
определилось; он вспомнил своего старшего Ивана, пропавшего где-то за тридевять
земель, до
того ясно, что стало жутко, и сердце вновь засаднило; Денис-то был вылитый Иван,
такой же
крутой, высокий лоб, те же с рыжинкой золотистые глаза, те же пухлые губы и
слегка
прижатые большие уши; и самое главное, по характеру такой же: все внутри, и если
сам не
захочет, не пробьешься никакой силой...
И тогда старый лесник размяк слегка, чувствуя силу и вечность своей
природы; ну ничего,
ничего, говорил он себе, вновь и вновь окидывая глазами кресты и надгробия в
дерюгинской
родовой ограде, ничего, один уходит, а другой тут же тебе рядом и поднимается...
Одного
сразу с ног сшибает, другой кувыркается да кувыркается, и никакая его холера не
берет,
глядишь, огонек и засветится в глуши, что то оно и прибавится... Вот и Денис
больно уж
нутряной растет, из него путное что, поди, и завяжется, крепкий мужик
подымется... Тут и баб
рядом нет, некому кудахтать, один-другой такой подымется, разорение земли какнибудь
приглохнет, поворот в хозяйскую сторону полегоньку и получится...
Осуждающе покачав головой, лесник сам над собой усмехнулся; сколько
раздавал себе
зарок не лезть не в свое дело, не смешить добрых людей, а вот так ничего и не
получается,
старое нет-нет и прорежется; давно уж пора понять, что разор земли идет сверху,
словно кто
нарочно рогами вертит и не дает народу никакого продыху; как только жирок
завяжется, тут же
тебе еще один указ, опять соскребут до самой кости... Что это за такое учение,
кому оно
нужно? Шестьдесят с лишним лет прошло, и ни хлеба, ни мяса, народ разбежался,
молодь от
водки да самогона совсем остатки мозгов растрясла, кругом по селам поножовщина.
Нет того
дома, чтобы кто в тюрьме не сидел, это куда ж такое дело годится? Земля пустует,
зарастает
бурьяном, и не тронь ее, куста картошки не посади - что же это за учение такое,
ежели оно не
угробление честного народа? И кому нужно такое учение, чтобы народ спивался,
воровал, в
разврате гибель свою искал? Нет для человека ничего хуже безделья и дармового
хлеба, тут же
он тебе в скотину и переродится... И стоило ли за такую пакость кровь проливать,
ни себя, ни
других на щадить - земля-то русская из края в край в кровище плавает... Стоило
ли, раз такое
непотребство и лютый обман выходит? Образумятся внуки-то да правнуки, раскопают
до
самого дна, вот, скажут, гады неграмотные, хотели сами себя через голову
перескочить, какого
непотребства наворотили...
Тут лесник окончательно остыл; не к месту были сейчас все его мысли, и
зарока не
сдержал не лезть в непонятную растутырицу на земле; видать, правду сказала както
Варечка
Черная: давно мохом, старый пень, оброс, а туда же, взбрыкиваешь да пустыми
мослами
гремишь, добрым, людям на смех..
Пока лесник, взбудораженный своими мыслями, пытался разобраться в своей
прежней
жизни, погост заполнился людьми; больше всего пришло одетых в темное старух с
узелками, с
корзинками и сумками, с торчащими из них горлышками бутылок с водкой и святой
водой;
появились кое-где и солидные люди, стайки шумной молодежи; от Густищ по дороге к
погосту
тянулись и совсем уж немощные калеки, на костылях, безногие на платформочках с
колесиками; в день поминовения, и все неимущие могли рассчитывать на щедрое
угощение.
Появилась почти согнутая пополам бабка Наталья Антипова, до войны стройная
синеглазая
молодуха с косами до пят; хрипло, со свистом дыша, она доковыляла до своих
могилок, грузно
опустилась на полусгнивший пенек и, отдышавшись, сползла на землю, кое-как
утвердившись
на коленях, долго молилась, каждый раз со стоном пытаясь выпрямить скрюченную
спину.
Чуть ли не на коленях, ощупью она затем обошла все надгробия и могилы, окропила
их святой
водой, а под каждую цементную пирамидку плеснула понемногу водки и положила по
кусочку
хлеба, каждый раз пришамкивая: "Отведай, родненький, отведай, голубок". Закончив
свое
важное дело, она неловко, как-то набок запрокидывая голову, и сама выпила,
повозила в
беззубом рту хлебную корочку и опять устроилась отдыхать на пеньке,
умиротворенная и
довольная; лесник подошел поздороваться с ней, и она закивала ему, не узнавая.
Она уже почти
не слышала и плохо видела из-за наросших на глазах бельм и долго добивалась, кто
это с ней
разговаривает, но так и не вспомнила, опасливо прижимая к себе узелок с
остатками хлеба и
пустой бутылкой. Пока Захар надсадно кричал бабке Наталье на ухо, пытаясь
уразумить ее,
подошел и Фома Куделин; его бабка Наталья сразу узнала по резкому голосу,
послушалась и
перешла в ограду к Захару, выпила медовухи и съела кусок пирога, растирая его
деснами.
Лесник с Фомой тоже выпили медовухи, одобрительно крякнув, попытались установить
хотя
бы приблизительно возраст бабки Натальи - и не смогли, вспомнили только, что она
была лет
на сорок постарше каждого из них; затем надолго замолчали, вслушиваясь в неясное
жалобное
бормотание древней старухи и пытаясь осознать несуразицу и несправедливость
жизни,
отчего-то взявшей да начисто и обрубившей многочисленный и крепкий корень
Антиповых.
К полудню густищинский погост и вовсе преобразился; отдав должное могилам
близких,
надгробиям не вернувшихся с войны, обладив и обиходив родные могилы, люди теперь
потянулись друг к другу, собирались по две-три семьи, выбрав места посуше,
сообща
выкладывала принесенные припасы; голоса становились громче, разговоры
оживленнее; Фома
Куделин и Захар тоже объединились; Фома стал было жаловаться, что баба его,
Анюта, совсем
обезножела, только и может, что из хаты выползти да на лавочке посидеть, все
самому
приходится: и за водой, и за молоком, и сварить надо; тут Фома стал нещадно
ругать внуков,
пошедших норовом в непутевого отца, своего зятя Кешку Алдонина; уж от них то
помощи днем
с огнем не дождешься, еще, охламоны, ладятся с бабкиной пенсии оторвать... Захар
слушал и
не слушал его; они устроились с южной солнечной стороны косогора, на просохшем,
прогретом
песке, подернутом редкой изумрудной травкой, подальше от высоченных ракит; к
Захару часто
подходили поздороваться, перекинуться словом-другим. Появился набегавшийся вволю
Денис,
с синяком под глазом; сердито посапывая, пристроился сбоку, принялся за пирог с
яйцами;
лесник сделал вид, что ничего не заметил. Тут подкатили на своей легковушке,
поблескивающей свежим лаком, и Егор с Валентиной; оба принаряженные, Егор даже
при
галстуке; в ответ на молчаливый вопрошающий взгляд Захара Егор, раздавшийся на
самогоне и
хорошей еде в последние годы, с досадой махнув рукой, сказал, что сыновья
умотали в Зежск
по каким-то своим неотложным делам. Сходив поклониться на могилы, Егор с женой
скоро
вернулись, и Валентина, вытирая заплаканные глаза, принялась хозяйствовать,
расстелив на
земле большую клеенку, сверх нее белую камчатую скатерть, выставила на нее
бутылки с
вином и водкой, глубокие тарелки с холодцом, положила ножи и вилки; появились и
селедка,
давно уже в Густищах не виданная, и щедро нарезанная колбаса, и несколько банок
вскрытых
консервов, моченые, на диво сохранившие цвет и форму розоватые помидоры в
глиняной
миске, две вареные курицы... Наблюдая, Фома лишь причмокивал губами да
похваливал
расторопную бабу; Валентина между тем успела и с Захаром поговорить, и с
Денисом,
предупредила, что она кое-что собрала и на кордон и как бы потом не забыть
отдать. Каким-то
образом тут же оказалась и бабка Наталья - по словам Фомы, привлек ее колбасный
дух; ее
усадили поудобнее, дали испить винца, но вот от колбасы она отказалась и
попросила селедки.
К богатому застолью Дерюгиных потихоньку прибивались и другие, все больше
одинокие, у
которых никого не осталось; поминали по очереди, по старшинству, всех, кого
помнили и кого
могли припомнить. Фома вскоре раскраснелся, у него стала безбожно дергаться
правая,
контуженая ноздря; Захар, не зная, как подступиться к Егору с нужной стороны,
спросить, с
какой стати он к город зачастил, завел с ним разговор о хозяйстве, о земле, и
тот в сердцах
пошел костерить власть сверху и донизу, а затем погрустнел, сказал, что молодые
из села бегут
по-прежнему, как от чумы или какой дурной болезни, и остановить их ничем нельзя.
Подходили знакомые и незнакомые Захару люди, с тайным любопытством поглядывали
на
него, уважительно здоровались; Валентина щедро угощала всех, достала из
багажника машины
еще полдюжины бутылок водки. Фома, проникшись особой заботой к старухе Наталье
Антиповой, угощая ее селедкой, приговаривал: "Ешь, ешь, Наталья, ешь вволю, на
том свете не
посолонишься, не почмокаешь! Природа!", затем, окончатель
...Поділитися у соцмережах
