Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...ремя увлекая
хозяйку из
прихожей в комнату. - Нам необходимо поговорить! - требовал он. - Отвратительная
мерзкая ложь! Так вот оно что! А я мозги вывихнул, никак ничего не пойму! Нет,
этого так
нельзя оставить! Как же она могла! Нет, вы окончательно все с ума сошли.
Успокойтесь, вы
успокойтесь, вы же видите, я спокоен, я - ничего... Ах, черт возьми! Это был бы
непременно
сын... Понимаете - сын!
- Что за чушь! - слабенько выкрикнула окончательно обессилевшая хозяйка. -
Откуда
такая уверенность?
- А я говорю - сын! Я знаю!
Не выпуская инициативы, Петя провел старушку, ослабевшую от чрезмерных
перегрузок,
в комнату, придерживая за сухонькие плечи, и бережно усадил, предложив согреть
чаю;
привыкшая всю жизнь ухаживать за другими и не замечать себя, она окончательно
расстроилась, размякла и расклеилась, по ее словам, пришла в совершеннейшую
негодность.
Намереваясь разрядить обстановку, чрезмерно наэлектризованную, для дальнейшего
необходимого разговора, которую сама же и создала, она немного поплакала,
посморкалась в
платок, затем, взглянув в зеркало, покачала головой, тронула себя под глазами и
стала
хлопотать вокруг Пети, предлагая ему поужинать и выпить чаю, а он все пытался
выбрать
момент и откровенно спросить об Оле; он даже вновь начал сердиться на старушку,
отчего она
по-прежнему молчит и ничего не хочет ему сказать, не так ведь трудно было и
догадаться,
каково у него на душе. Но и сама Анна Михайловна, отлично зная, чего ждет Петя,
не могла
сказать ничего определенного; она уже много раз выговаривала себе за свою
несдержанность,
распущенность, как она сама определяла свое поведение, и совершенно не знала,
как же вести
себя дальше, о чем теперь говорить с этим молодцом с мрачно горящими черными
глазищами,
которому она неизвестно зачем на свою голову позвонила, тем более что племянница
строго-настрого запретила ей. И дальше они вели себя каждый сообразно со своей
тревогой:
хозяйка усиленно старалась обратить внимание гостя на банку малинового варенья,
собственноручно приготовленного еще прошлым летом во время недельного гостеванья
у
старой подруги на даче, с добавлением листьев вишни и цветов липы, а он то и
дело старался
перевести разговор на старую, еще дошкольную фотографию Оли, висевшую в черной
резной
рамке на стене, но Анна Михайловна всякий раз пренебрежительно говорила, что
работа
неудачная и не стоит на ней задерживаться. Время шло, и он уже подумывал встать
и
распрощаться, и как раз в это время раздался, шум в прихожей, послышались
веселые,
оживленные голоса, и Анна Михайловна, тревожно взглянув на Петю, стремительно
встала и
вышла из комнаты, оставив дверь открытой. У Пети в груди заныло и что-то черное,
бархатистое, жаркое плеснулось перед глазами; он встал, проклиная себя за
медлительность,
шагнул было к двери, но тут же отошел к окну. Оля кого-то уговаривала остаться и
выпить чаю,
и молодой, сильный мужской баритон, от которого у Пети все сразу же стало на
дыбы,
благодарил; что-то робко и невпопад сказала Анна Михайловна, и Петя, старавшийся
удержать
на губах легкую улыбку, увидел вначале Олю, затем мужчину лет тридцати, чуть
пониже себя,
с пышной соломенной шевелюрой. По лицу Анны Михайловны Петя тотчас понял, что и
для
нее появление племянницы с неизвестным светлоголовым, светлоглазым улыбающимся
кавалером полнейшая неожиданность и что она попала в незавидное положение.
- О-о! - сказала Оля совершенно чужим голосом. - У нас гости...
Здравствуйте, Петр
Тихонович... Знакомьтесь, Виталий, это старый тетин знакомый, Петр Тихонович
Брюханов,
они давно дружат... А это Виталий Эдуардович Аксенов... доктор паук, уже
нашумел, из края в
край исколесил матушку Азию, - закончила Оля с нарочитой торжественностью в
голосе,
отступила на шаг в сторону, словно стремясь несколько иронически оценить дело
рук своих;
мужчины же, обменявшись взглядами, безошибочно почувствовав друг в друге
соперника,
быстро, стремясь поскорее завершить неприятную им и ненужную церемонию, пожали
руки.
Виталий сказал при этом: "Очень приятно", а Петя, лишь слегка кивнув, вновь
отступил к окну,
на выбранную для наблюдения позицию. У него от пришедшей определенности даже
настроение улучшилось: вот все и разъяснилось, говорил он себе с облегчением,
как все просто
и обычно. Не надо искать никаких причин и не надо ничего объяснять; и мать не
виновата,
наоборот, надо перед ней извиниться; случилось то, что и должно было случиться.
Появился
весь вон какой удивительно соломенный, обожженный пустынями Виталий - и круг
замкнулся. Высокие материи и категории кончились, налицо перспективный доктор
наук, а с
него, с интеллектуального путаника и бродяги, что возьмешь? И Лукаш здесь, надо
думать, ни
при чем, так уж сложилось, и некий мифический ребенок, так встревоживший нервную
Анну
Михайловну, скорее всего плод ее расстроенного воображения...
С любопытством наблюдая за поднявшимися хлопотами, Петя успокоился, вернее,
убедил
себя в своем равнодушии к происходящему; стоять дальше, когда уже все сидели,
было
неудобно и неловко, и он незаметно пристроился на диване; Оля же, занятая
исключительно
доктором наук, только на него и глядела, только с ним и разговаривала, но Анна
Михайловна,
выбрав момент, когда племянница накладывала Виталию в блюдечко знаменитое
малиновое
варенье с вишневым листом и липовым цветом и о чем-то тихо говорила ему,
оказавшись рядом
с Петей, тоже понизила голос почти до трагического шепота:
- Если вы сейчас уйдете, я перестану вас уважать! Навсегда! Будьте мужчиной
и борцом!
И хотя глаза у старушки блестели, верный признак близившегося взрыва, Петя,
теперь
уже сам призывая ее смириться с неизбежным, благодарно улыбнулся ей; он уже
твердо решил
через минуту встать, попрощаться и навсегда забыть сюда дорогу, но Оля, ничего
сейчас не
упускавшая, оставила доктора наук и, глядя в их сторону, засмеялась:
- Тетя, тетя, ты, верно, совсем заговорила Петра Тихоновича, а ему и домой
пора, у него
такая гора дел и обязанностей... Ты не забыла?
- Ольга! - негодующе сказала Анна Михайловна. - Я попрошу тебя не лезть в
чужие
дела! Это, по крайней мере, неэтично!
- Тетя, что ты, зачем же эти ложные приличия? Ведь Петр Тихонович и в самом
деле,
кажется, умирает со скуки...
- Тебе кажется! Ты, милая племянница, перекрестись! - не осталась в долгу
Анна
Михайловна, и Петя, еще раз оскорбленный откровенным и грубым желанием
отделаться от
него поскорее, забывая о только что принятом решении, к торжеству старушки,
заявил, что он,
пожалуй, еще выпьет чашку чая, и пересел ближе к столу.
Удачно, сверх ожидания, завершив в Москве свои дела, Петя до своего,
несмотря на
категорические возражения Аленки, возвращения в Хабаровск, успел даже съездить
за
племянником к деду на кордон; сделал он это весьма неохотно, хотя Дениса он
любил и был
сильно привязан к нему; в обратной дороге он много и с удовольствием рассказывал
заметно
окрепшему за лето мальчику о дальневосточной тайге и реках, о наводнениях на
Амуре. Когда
Аленка подхватила потяжелевшего за лето на дедовских харчах внука на руки и
закружила его
по комнате, Петя с облегчением занялся другими делами и вскоре ушел; в глубине
души он
побаивался своего племянника и с трудом выдерживал его какой-то особенно
пристальный,
прямой взгляд. Сразу помолодевшая Аленка, забросив на время свои выкладки и
схемы (она
возглавляла спецгруппу, работающую по заданию института над таблицами
контрольных
данных городской наркологической службы), принялась деятельно готовить Дениса к
школе и
внимательно к нему присматривалась, пытаясь понять, что за изменения произошли в
характере
мальчика за два месяца пребывания на кордоне. Несомненно он физически окреп,
поздоровел,
заметно вытянулся; из пухлощекого, рыхлого горожанина превратился в загорелого
крепыша с
густо исцарапанными руками и ногами. Внук наотрез отказался, например, чтобы
она, как
раньше, собственноручно купала его; непривычно, сумрачно, совсем по-брюхановски
нахмурившись, он заявил ей, что уже не маленький и вымоется сам, без ее помощи.
В ответ
Аленка затормошила внука; он отчаянно отбивался от ее ласк и, получив наконец
свободу,
принялся неторопливо, обстоятельно, как и все, что он теперь делал после
возвращения от деда,
затачивать разноцветные карандаши подаренной ему в числе других сокровищ чернобелой,
овальной, в форме пингвина точилкой. Взбивая мусс и одновременно поглядывая на
подходившее тесто для беляшей (она решила полакомить внука его любимыми
кушаньями), -
Аленка с удовольствием слушала рассказы про кордон, про белое-белое поле и про
Дика и
думала о своем; она старалась никогда не вспоминать своего сумасшествия, время
своего
разрыва с Брюхановым и ухода к другому, когда дочь на какое-то время осталась
фактически
без отца и без матери, на руках доброй, но недалекой старухи - Тимофеевны, без
конца
причитавшей над девочкой о ее несчастной сиротской судьбе; вот когда, пожалуй, и
обозначилась самая первая трещина, ведь мужчина может простить женщине измену, а
ребенок
матери предательство не прощает никогда; здесь срабатывают какие-то иные,
неведомые и
непредсказуемые биологические силы и связи. Много ли у нее оставалось времени
для детей от
работы, от мужа, от ее многочисленных общественных нагрузок, от желания
нравиться, а
главное, пробиться выше, доказать какую-то свою исключительность? Кому доказать?
И кто
возьмется взвесить весомость сделанного ею, кроме нее самой? Куда пойдут
стрелки? Надо
честно и бесстрашно - самой себе в глаза... С другой стороны, сколько людей она
поставила
на ноги, вернула им радость в жизни... Именно, именно... вот утешение и
оправдание, делала
одно, упускала другое, просмотрела души двух самых близких существ, потому что
не смогла,
не сумела отдать принадлежащее им по праву естества - всю себя без остатка, все
свои
помыслы... За все в жизни приходится платить, но такая плата слишком непосильна,
она
чувствует, что еще чуть-чуть - и не выдержит, надломится.
Аккуратно доев все до последней капли и даже вычистив тарелку досуха
кусочком
хлебного мякиша, Денис совсем как-то по-иному, чем раньше, сказал: "Спасибо", и
Аленке так
ясно представился отец на кордоне за своим дубовым столом, как если бы она
видела его перед
собой на самом деле; сердце ее захлестнула нежность; именно этот мальчуган,
беззастенчиво,
пристально устремивший сейчас на нее свои золотистые глаза, послан ей жизнью как
милость,
как единственная возможность оправдать самое себя, успокоиться и очиститься от
своей вины,
если она была, в нем сейчас главный ее долг и искупление перед жизнью, не
выполнив
которого ей нельзя будет спокойно уйти, несмотря на все сделанное.
- Денис, - позвала она дрогнувшим голосом, - ну, расскажи еще, как вы там
жили, как
там у деда? - попросила она и, по выражению глаз, по оживившемуся лицу внука уже
зная
ответ, испугавшись кольнувшей ее ревности, поспешила добавить: - Да что я
спрашиваю!
Сама бы там жила, век не уезжала... дед у нас совершенно замечательный... Ничего
не
скажешь, с дедом нам здорово повезло. Пожалуйста, Денис, не грусти, осень скоро
промелькнет, затем зима пройдет, не успеешь оглянуться - весна на носу. А там,
глядишь,
снова на кордон поедешь, правда? Хочешь снова к деду на кордон? Вот и хорошо.
Если будешь
слушаться и хорошо учиться, можешь жить все лето у деда...
- Правда? - как о несбыточном счастье, переспросил мальчуган, бросаясь к
ней с
разгоревшимися глазами. - Правда, бабушка?
- Правда, ну, конечно, правда, Денис, - быстро, не задумываясь, ответила
она, стараясь
подавить подступивший неведомый страх. - Я так по тебе скучала... Ты ведь меня
не забыл,
правда? Тебя здесь так все ждали, я даже билеты в цирк сколько раз покупала,
думала,
приедешь вот-вот, и мы сразу в цирк... А деда Костя с тобой в уголок Дурова
собирается,
знаешь, там звери стирают белье и лечат друг друга... Давай, давай иди мойся, я
тебе чистые
трусики и майку приготовила... Ты теперь взрослый человек, ученик первого
класса, и все
теперь умеешь делать сам. А чего не умеешь - научишься... Так наш дедушка
говорит, дед
Захар, верно?
Не много прошло времени со дня приезда Дениса, но он с каждым днем все
больше
озадачивал Аленку своей какой-то необычной для ребенка собранностью,
деловитостью и
вдумчивостью. Она вспоминала своих собственных детей и не находила в них ничего
общего в
сравнении с внуком. И она не ошиблась: мальчик с большим интересом, как-то враз,
без усилий
стал бегло читать и писать, еще лучше рисовал, и она с улыбкой часто наблюдала,
как он по
вечерам, высунув от напряжения кончик языка, сопел над альбомом. Стараясь теперь
как
можно больше быть дома, она устраивалась с работой где-нибудь неподалеку;
изредка они
переговаривались; она начинала находить удовольствие в этих тихих домашних
вечерах,
особенно когда Шалентьева не случалось дома. Денис все больше втягивался в
учебу, и лишь
иногда она замечала в нем какую-то недетскую серьезность: сидит над раскрытой
тетрадкой
или книгой с устремленными прямо перед собой невидящими, застывшими глазами.
- Денис, Денис, - окликала его она, - ау, ты чего задумался?
- Да нет, бабушка, я ничего, так, Дика вспомнил, - вздрагивая от
неожиданности, не
вдруг отзывался Денис; глаза у него гасли, и он опять принимался за свои
тетрадки и книжки.
Она никогда не лезла к нему в душу, но, памятуя о своих собственных детях,
старалась
незаметно участвовать во всех делах внука, естественно втягивая в свои заботы и
Шалентьева;
и тот, занятый своими трудными и сложными мыслями и планами, вначале нетерпеливо
отмахивался, но вскоре невольно оказался вовлеченным в совершенно новый для него
по
краскам и восприятию, непосредственный, порой удивительно сложный и загадочный
мир
детства, где так же, как и в высокой политике, каждый новый шаг нужно было
завоевывать, а
самое главное, закреплять упорными терпеливыми стараниями, где каждую минуту
могли
произойти неожиданности и после любого промаха приходилось начинать все сначала.
Денис
часто утомлял Шалентьева своими вопросами и проказами, но тем не менее Шалентьев
уже
чувствовал какую-то внутреннюю нерасторжимую связь с упрямым, своевольным
мальчишкой,
только в возне с Денисом на время как бы разжимались жесткие тиски
необходимости, а после
пытливых непрерывных вопросов неугомонного мальчугана, часто ставящих
Шалентьева,
человека в общем-то рационального, неулыбчивого, наглухо замкнутого на самом
себе, в тупик,
ему как бы приходилось переосмысливать раз и навсегда затверженные основы бытия.
В
общении с мальчиком он чувствовал себя помолодевшим, обновленным и сильным, и
тем
неожиданнее и резче была его реакция, когда однажды, в один из вьюжных
февральских
вечеров, Аленка позвонила ему и упавшим, бесцветным голосом сообщила, что Денис
исчез; в
первую минуту он даже решил, что ослышался.
- Вот уж глупая шутка... Как исчез?
- А так, не вернулся из школы, до сих пор его нет. И привратница не
видела... Приезжай
домой, я все обзвонила, я с ума схожу...
- Погоди, погоди, - остановил он жену. - Какая-то чепуха... Очевидно, зашел
куда-нибудь... Мальчишки... Малышевым звонила? Он с этим... Эдиком дружен...
- Звонила, звонила, - не дала договорить ему Аленка, неосознанно отмечая
про себя
неожиданную осведомленность мужа. - И Павлику Петрову звонила, и Вале
Абрамову...
Послушай, Костя, ты сам не волнуйся... самое неприятное в другом. Он сегодня и
не приходил
в школу. Я классному руководителю звонила и в школе была, никто его сегодня не
видел.
Учительница думала, заболел. Я там все вверх дном поставила.
- Ну, это уж совершенно невероятно! - Шалентьев не знал, что думать. - Ведь
школа-то в двух шагах, через двор, даже на улицу выходить не надо... Ну ты
успокойся,
отыщется, ничего, с ним не могло случиться... Хорошо, хорошо, выезжаю. Ничего
без меня не
предпринимай....
В эту ночь в Москве не стихала метель; тесные переулки и широкие новые
проспекты,
просторные гулкие площади и тесные старые московские дворики насквозь
пронизывали
озорные снежные потоки, и все тонуло в белесой беспорядочной сумятице; самые
яркие фонари
слепо просвечивали огромными, зыбкими, почти фантастическими шарами; такой
метели давно
не помнила Москва, и не только Аленка с мужем, не отходившие от телефона,
бодрствовали в
эту ночь. Многие старые люди, страдавшие подагрой и бессонницей, измученно
ворочались с
боку на бок, вновь и вновь включали свет, прислушиваясь к неутихающим порывам
ветра за
окнами, косым, хлещущим в стекла снежным потокам, вспоминали времена молодости,
румяную довоенную Москву с низко плавающим в сухой морозной мгле огненно-красным
поплавком солнца, ругали ученых, испортивших своими космическими экспериментами
климат, оправдывающих сделанное бесконечными, неслыханными циклонами, областями
высоких и низких давлений. Может быть, старые, пожившие на свете люди были в
чем-то и
правы; за современной наукой давно уже числились не одни только достижения; все
больше
становилось грозного в природе, пугающего, необъяснимого; погода в эту зиму на
планете
действительно как будто поменяла времена года и части света. Весь земной шар был
охвачен
катаклизмами: в Австралии бушевали гигантские лесные пожары, по Южной Америке
катилась
волна мощных землетрясений, Европу заносило многометровыми снегами, а на северовостоке
Азии один за другим просыпались вулканы, И метель, обрушившаяся на Москву в эту
ночь,
тоже была необычайной по своей сокрушающей силе и охвату. Пробушевав сутки и не
думая
стихать, распространяясь на северо-запад, она захватывала все новые и новые
области, набирая
силу, срывала линии электропередач, сковывала движение поездов и автотранспорта.
Спутались все графики, и поезда, отходившие от Москвы, намертво останавливались
на
перегонах из-за мощных снежных заносов.
Скорый поезд из Москвы по расписанию стоял в Зежске всего три минуты.
Дежурная
проводница из пятого вагона, задыхаясь от рвущих, сбивающих с ног порывов ветра,
держась за
поручни, выбравшись на перрон, выпустила трех пассажиров и сейчас же торопливо
нырнула в
тамбур. "Прямо конец света", - подумала она, зябко ежась и подбрасывая в печку
уголь, в то
же время опасаясь того, что на такой дикий рейс никакого угля теперь не хватит,
и пассажиры
скоро станут скандалить, и будет нервная и нехорошая ночь. В этот момент опять,
теперь уже
словно сама собой, резко распахнулась дверь вагона, в тамбур ударил ветер и
клубящийся снег.
От неожиданности проводница вскрикнула - опять какой-нибудь полоумный,
опоздавший на
посадку в ее вагон, но на перроне, насколько она могла разглядеть сквозь
крутящуюся снежную
круговерть, никого не было видно, и она, поднатужившись, поспешно водворила
дверь на место
и намертво защелкнула ее. Тут поезд тронулся и, как длинное гигантское чудовище
с мутными
полукружьями глаз, обрывая с себя кипящие клочья метели, с трудом отвоевывая
метры пути,
натужно пополз в густую тьму, а на пустынном зежском перроне остался едва
удерживаясь на
ногах, так неожиданно пропавший и наделавший столько переполоху Денис. От
метельных
потоков в трех шагах ничего не было видно, фонари вверху беспорядочно мотались
огромными, еле различимыми слепыми кругами. Мальчик привалился спиной к
засыпанному
снегом какому-то дощатому строению и перевел дух. В первую минуту он испугался,
затем из
бушующего вокруг хаоса в его потрясенном сознании, в бешено колотящемся
сердчишке
выделилась одна нота; он почувствовал приближение чего-то самого чудесного в
своей жизни;
ветер, веселый, плотный, наполнивший его радостным ожиданием, вот-вот должен был
подхватить его, поднять высоко в воздух и пронести высоко над землей, над лесом,
до самого
кордона, где его непременно встретят дед Захар, Дик и Серый; он заберется к
Серому на
теплую широкую спину, и они будут скакать по снежному лесу. Он приготовился,
расставил
руки пошире и даже несколько раз подпрыгнул; и он не ошибся. Белое, плотное
крыло метели
подхватило его, подбросило вверх и, крепко, словно жаркими сильными руками,
обхватив со
всех сторон, куда-то понесло; сердце у него гулко и радостно забилось. Он увидел
внизу
частые, разноцветные огни и звезды; несущее его упругое крыло чуть ослабло, и
ощущение
полота и высоты резко оборвалось; перед Денисом оказался улыбавшийся ему,
приветливо
махавший хвостом Дик.
"Денис, а Денис, ты ничего не знаешь? - сказал ему Дик. - Вчера у нас на
кордоне был
сам хозяин..."
"А дед Захар? Где дедушка Захар?" - спросил Денис, легко перепрыгивая с
тугого
метельного крыла ближе к Дику и обнимая его за напрягшуюся шею; Дик тут же
лизнул его в
щеку теплым шершавым языком и ничего не ответил. Денис увидел деда сам; тот
колол дрова,
ловко ставил березовый кругляш перед собой, крякал, взмахивал топором - и
кругляш
разлетался надвое.
"Дед, дед, постой, я тебе помогу!" - звонко крикнул Денис и, не услышав
своего голоса,
озадаченно оглянулся на Дика, но того уже не было рядом; и тогда Денис,
поскользнувшись, с
остановившимся от восторга сердцем полетел куда-то вниз, прямо в сплошное море
горевших
огней и звезд.
Когда он пришел в себя, до него откуда-то издалека, еле слышно стали
доходить голоса,
чьи-то внимательные, участливые лица склонились над ним.
- Крепкий мальчонка... это черт знает что такое... я бы таких родителей
вздрючил как
следует... родительских прав лишил... Моя вон вторую девку рожает... везет кому
не надо...
Мне бы такого мальца... Украл бы, ей-Богу...
- Будем надеяться, что натура свое возьмет, сильно его прихватило...
осторожней,
товарищ старший лейтенант, осторожней... Так оно и бывает в жизни, кому не надо
- везет, а
другой так своего часа в жизни и не дождется... Осторожней, говорю вам! Он,
кажется, в себя
приходит, - встревоженно проговорил мягкий женский голос, и Денис различил лицо
склонившейся над ним пожилой женщины в докторской белой шапочке, плавными и
сильными
движениями растиравшей ему грудь, живот, ноги; специфический, неприятный запах
ударил
ему в ноздри, он сморщился и чихнул.
- Ну вот, будь здоров! - весело прозвучал над ним еще одни, тоже как будто
знакомый
голос, очевидно, того самого старшего лейтенанта, который хотел его украсть, и
туг Денис
увидел заветренное, темное молодое лицо, затем погоны, большие руки и сразу
почувствовал к
этому человеку полнейшее доверие и даже потянулся к нему. Женщина в белом
улыбнулась им
обоим, ловко приподняла Дениса, дала ему сладкого горячего, обжигающею чая и
стала
одевать.
- Что за зима сегодня! - неизвестно кому пожаловалась она со вздохом. -
Моих
знакомых до самой трубы занесло, они на окраине живут. Я такого не видывала...
Вторые сутки
буран, ведь уже восемь утра, а в окнах сплошная тьма... Не знаю, как домой
добираться...
транспорт не работает... автобусы не ходят...
- Зима настоящая, русская, - с неожиданным удовольствием подтвердил старший
лейтенант, продолжая искоса, незаметно наблюдать за мальчиком, и тот, ощущая
неизвестно
откуда исходящую опасность, внутренне напрягся.
- Ну вот так, дружок, - сказала женщина в халате, закончив одевать Дениса.
- Теперь,
пожалуйста, полежи спокойно. Отдохни. Угораздило же тебя потеряться... Зовут-то
тебя как?
- Денисом...
- Мужественное имя... Откуда же ты ехал? И куда? Или ты, парень, наш,
зежский? Что с
тобой случилось?
- Ничего не случилось, - не глядя на нее, хмуро ответил Денис. - Я к деду
на кордон
ехал... он здесь на кордоне, дед Захар...
- Ты ехал один? - спросила женщина в халате, и Денис, уловив в голосе у нее
недоверие, окончательно насторожился. - Тебя что же, в Москве посадили в поезд
одного и
поручили проводнику? Давай посмотрим твой билет.
- Меня так посадили, без билета, - сказал Денис, чувствуя, что дело
принимает
нежелательный оборот. - Меня до Зежска посадили, а потом у меня пять рублей есть
- до
кордона доехать...
- Хорошо... До какого же кордона, ты знаешь? - спросила женщина в белом, и
глаза у
нее стали грустными и жалеющими; она подумала, что даже за таким вот маленьким
человечком уже кроется какая-то трагедия, и он не хочет о ней говорить, и
спросить прямо об
этом его тоже нельзя, можно стронуть нечто совсем уже запретное в детской душе,
и Денис,
хотя и не мог бы ничего объяснить словами, почувствовал доверие к женщине в
белом халате, с
грустными, понимающими, усталыми глазами, и установившуюся между ними связь.
- Демьяновский кордон, - сказал оп. - Там дед Захар...
- Прекрасно, молодец, Денис, - сказала женщина в белом и уже старшему
лейтенанту:
- Вы позвоните, пожалуйста, Серегин...
- Позвонить? Кому же? Какой-то кордон, какой-то дед... Слушай, Денис, давай
мы с
тобой поговорим по-мужски, начистоту... Никто тебя обижать не собирается...
- Подождите, подождите, Серегин, - остановила его женщина в белом. - Вы и
звоните
в лесничество, лесничему... Кажется, Игнат Назарович Воскобойников... да вот же
справочник,
уточните... Уж он свои кордоны должен знать... Вы звоните, мы пока немного
перекусим, у
меня несколько бутербродов есть... есть горячий чай в термосе.
Старший лейтенант подчинился, сел к столу с телефоном, долго листал пухлый,
с
обтрепанными углами справочник, набрал номер; сначала на его лице промелькнуло
недоверие,
затем оно стало строже, суше; отвечая кому-то и задавая вопросы, он раза два с
любопытством
взглянул в сторону жующего Дениса, занятого хлебом с колбасой и чаем.
14
Лесничий Игнат Назарович Воскобойников, человек еще сравнительно молодой
(ему
пошел тридцать пятый), работал в Зежске уже более десяти лет, и его хорошо знали
не только
все лесники, лесозаготовители, но и браконьеры; знало его, разумеется, и
областное начальство;
к нему внимательно присматривались и в Москве. Человек беспокойный, рожденный и
выросший в лесу, пробившийся из глухой слепненской лесной деревушки в двадцать
два двора
к высшему образованию, раз и навсегда влюбленный в лес, молодой лесничий слишком
много
думал, искал и предлагал, слишком много делал такого, чего другим не приходило в
голову;
своей деятельностью и инициат
...Закладка в соц.сетях
