Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...мало чем
тебе могу быть полезен... я ведь у Обухова и на ставке всего лишь рабочим
числюсь... ящики
таскаю, палатки ставлю... Какие я могу важные вещи знать?
- Ты прав, мы говорим как глухие, и дальше говорить нам бесполезно. Потом,
говорят,
унижение паче гордости... Подожду, пока ты прозреешь...
- Подожди, - миролюбиво согласился Петя, теперь уже окончательно охваченный
тревогой; поскорей нужно бросать все это лечение и ехать к Обухову, круг вновь
замыкался
самым непредвиденным образом, и сейчас самое главное - не терять времени, не
опоздать.
Все перетряхнув и убрав в палатке, Оля прилегла; густо пахло гниющими
водорослями, и
этот резковатый запах успокаивал; затаенно улыбаясь, она закрыла глаза; по
крайней мере, он
был теперь рядом и больше ни о чем не надо думать, себя-то не к чему обманывать,
ничего не
прошло, наоборот. Она в отличие от своей импульсивной, вечно занятой улучшением
мира
тетки (в последний год Анна Михайловна окончательно переменила отношение к Пете,
считала
его плохим и никчемным человеком, хотя сама же страдала от этого) знала, что
никакой он не
подозрительный тип, просто у него слишком обнаженная, прямо-таки ободранная
душа, и если
его сильно допекают, на него находит какое-то затмение и он начинает слепо
метаться, ранит
себя и других. И тетку, и подруг можно провести, вот себя не обманешь; теперь
она
безошибочно знала, что связана с ним мучительно и глубоко, он - ее мужчина, она
любила и
ненавидела его порой от чувства своей полной зависимости...
Потаенно улыбаясь своим порочным мыслям и желаниям, своей откровенности,
она,
томясь ожиданием, надумала искупаться; какое-то почти полубессознательное
состояние
помешало. Она не могла выбраться из несущего ее потока мыслей, и перед глазами
сверкали и
летели куда-то голубые вершины; она тихо задремала, хотя и во сне продолжала
думать,
вспоминать поспорить с самой собою, а самое главное, чутко ожидать его
возвращения, и от
этого даже несколько раз просыпалась и открывала глаза. Затем сильнее запахло
морем и еще
чем-то горьковатым, знакомым; нет, нет, это был его запах. Она почувствовала его
прерывистое, сдерживаемое дыхание у себя на лице, но взглянуть на него не могла,
боялась
спугнуть. Он осторожно поцеловал ее в губы, опять и опять быстро прикоснулся к
ее губам,
прижался сильнее большим, настойчивым телом и уже больше не отрывался, была лишь
возвратившаяся жадность и новизна открытия, все остальное ушло, и ему лишь
показалась, что
ударивший порыв ветра сорвал палатку, но теперь ничего не имело значения. Они
долго
бездумно лежали рядом, потом вспомнили о пирожках, и Петя тотчас стал
выкладывать на
небольшую клеенку принесенные запасы, разломил на куски курицу, оторвал крепкими
зубами
кусок белого мяса и, почти не разжевывая, проглотил. Оля лежала, закинув руки за
голову, и он,
почувствовав на себе ее взгляд, поднял голову.
- Ты почему-то похож сейчас на негра, - сказала она. - И сливы, пожалуй,
немытые...
- Конечно, - подтвердил он. - Давай присоединяйся, ты хотела есть. Теперь
сразу и
завтрак и обед... Смотри...
Действительно, жаркое крымское солнце уже пробивало палатку с другой
стороны; с моря
потянуло прохладой; по верху палатки скользили легкие предвечерние тени. Встав
на колени,
Оля поцеловала его куда-то в нос, быстро сбегала к морю, зашла в воду по грудь,
немного с
наслаждением поплавала, затем постояла на песке, обсыхая. Тихий, мелодичный
звон,
перечеркнувший ленивую сейчас работу головы, словно голос надтреснутого
колокола,
зазвеневшего без всякой внешней причины, прозвучал у нее не то в сердце, не то в
счастливо
уставшем теле, прозвучал и оборвался; она оглянулась. Просто Петя, высунув
лохматую голову
из палатки, позвал ее; она попросила сходить его к водопроводу и все-таки вымыть
сливы, и
пока он выполнял, посмеиваясь, ее важное поручение, она успела переодеться,
привести волосы
в порядок, все время пытаясь понять, что за неясный звук у моря она услышала и
почему он ее
так встревожил. Вернулся Петя; она еще издали узнала и услышала его мягкие шаги,
и они,
теперь уже вместе, принялись за еду; пирожки, и остывшие, оказались вкусными и
сочными,
крупные сизоватые сливы отдавали запахом меда.
Неожиданно для себя Петя стал рассказывать о своих новых крымских знакомых,
о том,
что ему открылось в жизни за последний месяц, и она внимательно слушала.
- Здесь, в Крыму, много чудес, - сказал он, - привыкай... Правда, чудеса
быстро
кончаются. Чудо первое - у меня хорошие снимки легких. Из санатория я удрал,
отпросился
сюда, к "дикарям", на недельку, надоело больничное расписание... Чудо второе -
ты...
- Только предупреждаю, я - чудо, которое не кончается... Не надейся на это,
я тебя
теперь ни на секунду не оставлю...
- Принято без возражений, - мгновенно согласился он. - А теперь пойдем
побродим,
жара немного спала, я привык много двигаться... В горы, что ли, податься чуть
позднее! Сейчас
еще жарковато...
Они выбрались из палатки под сильный ветер, доносивший и сюда, за сто, а то
и больше
метров от прибоя, водяную прохладную пыль; волнение на море к вечеру усилилось.
Время
пролетело невероятно быстро; солнце уже низко-низко склонилось над Кара-Дагом, и
Святая
гора стояла в густой шапке облаков. Они пошли к поселку мимо множества почти
одинаковых
палаток, легковых автомашин, образовавших собой целый город с правильными -
прямыми -
проходами, со своим узаконенным центром и окраинами. Народу было очень много,
часто из
палаток слышалась музыка; на Петю с Олей никто не обращал внимания. Они вошли в
поселок;
теперь у буфетов и ларьков вытянулись внушительные очереди; как обычно перед
вечером,
люди спешили насытиться; ветер, дувший с моря, прогнал жаркий день со всеми его
тяжкими и
нечистыми запахами многолюдности, было по настоящему свежо и прохладно.
Не переставая дурачиться, то и дело словно ненароком прижимаясь к ней по
ходу,
украдкой целуя ее то в ухо, то в шею, Петя привел Олю в уютный молодой парк,
посаженный
всего лишь несколько лет назад и успевший под щедрым крымским солнцем уже пышно
разрастись; не останавливаясь, они прошли к детской площадке, и еще издали Оля
услышала
тоскливый, мелодичный глухой звук, неожиданно вспомнила, что уже слышала его у
моря;
сама не зная почему, она вздрогнула и вопросительно взглянула на Петю.
- Он, - сказал Петя тихо, с каким-то тайным значением.
- Он? - не сразу решилась переспросить Оля и зябко поежилась, но прохладнее
стало
лишь где-то в груди; вновь разнесся над парком тоскливый, долго не затухающий
звук.
- Сейчас увидишь. Ты прости, мы на минутку, у меня тут обязательство одно
есть, -
сказал Петя, и они сразу же вышли на пустынную в предвечерний час детскую
площадку,
когда-то с довольно вместительным водоемом для лебедей и уток в центре; вот уже
третий год
бассейн из-за нехватки воды не наполнялся, берега его осыпались и поросли какойто
жесткой,
как проволока, живучей южной травой, а фантастические сказочные фигуры,
украшавшие
бассейн, начали потихоньку разваливаться. Оля растерянно скользила глазами по
всем этим
сказочным существам; веселые люди, как правило, находящиеся в любом месте,
успели
поработать и тут; вместо метлы баба-яга держала в руках пустую бутылку с длинным
горлышком, а у сказочной головы богатыря изо рта торчало суковатое полено,
должное,
очевидно, изображать сигару. Из невысоких зарослей кустарника выбралась и, с
трудом шлепая
узловатыми, потрескавшимися от зноя и отсутствия воды лапами, направилась прямо
к ним
большая грязная птица, часто вскрикивая от какого-то тайного возбуждения; это
был лебедь, и
Оля почему-то сразу же прониклась к нему острой неприязнью, в то же время
несколько
успокаиваясь; звуки, доносившиеся до нее раньше, были всего лишь криками этого
существа.
- Он, Прошка, - пояснил Петя с оживлением, указывая на безобразного,
неприятного,
на безводье, тяжелого лебедя. - Ну что, правда хорош?
Сжав горло рукой, Оля зажмурилась: этого не могло быть, это было
невозможно, но в
облике злой птичьей головы проступило нечто знакомое - сходство с Петей; это
было
невероятно, но это было так. Оле показалось, что протяни она руку и коснись его
лица, она бы
наткнулась на скрипящие скользкие перья. Ну вот, начинаю сходить с ума, подумала
она,
стараясь не выдать себя и оставаться спокойной. Я слишком все близко принимаю,
нельзя так; у
Пети сейчас спад, представляю, как они здесь с Лукашом порезвились; надо
немедленно увезти
его в Москву, от Лукаша подальше... Кому скажи, посмотрят как на помешанную,
нельзя же
доводить дело до абсурда, думала она, и в то же самое время, несмотря на свое
здравое решение
быть спокойной и ничему не удивляться, помимо своей воли, не отрываясь, с явным
замешательством продолжала следить за происходящим, замечая самые мелкие,
казалось бы,
ничего не значащие подробности и все больше утрачивая чувство реальности.
Лебедь Прошка подходил ближе и ближе, по-стариковски запинаясь
искалеченными
лапами в спутанной, сухой траве, человек и птица как бы окончательно сливались в
нечто
целое, единое; сильно встряхнув головой, Оля отогнала наваждение, и все стало на
свои места.
Опустившись на траву, Петя достал небольшое пластмассовое блюдечко, плоскую
флягу,
кусок хлеба, покрошил его в блюдечко, а сверху полил из фляги, и Прошка тотчас,
в каком-то
почти человеческом возбуждении забормотал, вытянул длинную, тонкую шею и ловко
стал
глотать хлеб, высоко вскидывая тяжелый массивный клюв с черным пятном на самом
кончике,
там, где прорезывались ноздри... Петя добавил еще, и Прошка, теперь уже
опустившись на
землю, жадно склевал и это; вслед за тем его длинная шея стала как-то
безобразно,
беспорядочно извиваться, пока совсем не скрылась в траве; помня данное обещание
ни во что
не вмешиваться, Оля стояла молча; когда ей стало особенно неприятно, она подняла
глаза к
древним вершинам гор, резко выделявшимся в вечернем небе; и тогда мир с его
повседневной
суетой отступил, развеялся и осталась одна предостерегающая, почти пророческая
тишина,
словно перед началом нового, мучительного творения или перед гибелью всего; это
шло время
и черной, текущей тьмой несло с собою нечто из неосознанных, немыслимых глубин.
Просто
она привыкла иметь дело с холодными черепками, с камнем и глиной, с осколками
прекрасного
мрамора, все это можно было клеить, пронумеровывать, располагать в определенном,
раз и
навсегда заведенном порядке. Пожалуй, у нее и с Петей не получилось сразу из-за
этого; она
испугалась живой, стремительной, запутанной жизни с ее болью и грязью, но и то,
что сейчас
происходит перед ее глазами, сущее безобразие.
- Теперь ты поняла? Прошка-то алкоголик, - сказал Петя и прозаически
вздохнул. -
Курортные юмористы развратили... Какая-то сволочь начала систематически крошить
ему
хлеба с водкой... Поклевал - ему понравилось. Вот и пошло. Втянулся. А теперь,
если долго
не дают, кричит, сутками кричит, с души воротит... Только когда по-настоящему
пьешь,
знаешь, что это за мука... Когда хочется выпить... И вот что странно, его пара,
лебедуха-то,
Машкой звали, никогда к отраве не подходит. Она и сейчас в кустах во-он, видишь,
белеет.
Стоит и ждет. А он привык, поклюет и спит... вот... А Машка дождется, пока люди
натешатся
и разойдутся, подойдет и стоит рядом, караулит... Ты знаешь, мне часто кажется,
что все в этом
мире сляпано по одному образцу...
Быстро и незаметно темнело, над морем появилась луна, и странная птица все
больше
становилась похожей на грязный сугроб на траве.
- Нашли развлечение и здесь... Мне все это очень не нравится... Потом, мне
кажется...
он все слышит, - понизила она голос, кивая в сторону Прошки. - И понимает...
- Знаешь, Оля, ты меня прости... У нас счастливый день сегодня, у нас
праздник, -
сказал Петя, - может быть, самый большой праздник в жизни, и я стал совершенно
сумасшедшим. Может, ты сердишься на меня, но я привел тебя сюда... почему-то я
подумал,
что тебе надо его увидеть... Почему человек так разрушителен и жесток? Ну
хорошо, человек
мучает сам себя, мучает, заставляет страдать другого себе подобного, за это мы и
сами казним
себя... Сами себя казним и милуем. Я хочу поделиться с тобой всем-всем своим...
Знаешь, есть
в жизни такое, что мы только смутно и отдаленно чувствуем и чего совершенно не
знаем, не
понимаем и оттого мучаемся... Последнее время я много думал о себе, о тебе, о
близких...
вообще о людях... Ты так на меня смотришь сейчас...
- Нет, ничего, продолжай, - сказала она, - просто я вспомнила твои рассказы
про
Обухова...
- Я знаю, я ошибся факультетом, нет ничего интереснее живой жизни, - сказал
он. - Я
понял это рядом с Обуховым... Рядом с ним начинаешь смотреть иначе и на себя -
вот,
пожалуй, главное. Представляешь, сюда ведь приходят позубоскалить... хоть бы
кто-нибудь
ужаснулся... даже дети забавляются, смеются... Что же такое человек и... зачем.,
зачем он? Я
ничего не понимаю... не могу объяснить... А что, если эксперимент не удался?
Круг
замыкается, атомная бомба лишь логическая точка, жестокое, безжалостное
отсечение?
Оля молча слушала; все, что бы он ни говорил, ни делал сегодня, казалось ей
важным,
необходимым и единственным. Она слушала и понимала его скорее сердцем; она могла
бы ему
ответить, что она счастлива, что любит его и готова пойти за ним куда угодно,
что жить стоит
именно ради такого дня и ей нет никакого дела до атомной бомбы, что она любит
его и их
любовь сильнее, могущественнее любой, придуманной людьми бомбы, что ее дело не
думать
сейчас о страхах, о несчастьях, о мировых катаклизмах, а нравиться ему, любить
его, не
отдавать его никому...
Пахло югом, пыльной, перегревшейся за день травой, полынью - в воздухе,
несмотря на
свежий ветер с моря, держался неуловимый запах нечистот, свойственный почти
каждому
курортному месту, где ощущается недостаток пресной воды.
- Ну ладно, пойдем, черт с ним, с Прошкой, - сказал Петя, встряхивая с себя
наваждение. - Пойдем, а то, на грех, еще и Лукаш вынырнет, от него-то скоро не
отклеишься.
Пойдем куда-нибудь подальше. Сегодня на турбазе английский детектив, потом
поужинаем...
Правда, в ресторане здесь не очень-то уютно... Народу очень много... Думаю,
прорвемся...
- Зачем? У нас же полно еды? - сказала Оля, слегка прижимаясь, к его плечу.
- Мне
вообще никуда не хочется... сутолока, духота, грохот... Давай лучше пойдем к
морю - ты, я и
море... А если еще лунные горы... Помнишь, ты хотел в горы? Ведь ничего лучше не
придумаешь... Ничего лучше нет!
- Пойдем, - согласился он, тотчас пружинисто вскакивая с сухой, жесткой
земли и
помогая встать Оле. - Ты умница, - добавил он, обнимая ее и целуя раз и второй.
Оля
увидела через его плечо появившуюся из тени кустов старуху Настю, обходившую
свое
хозяйство, тотчас при виде привычной для прибрежного ночного парка парочки
подавшуюся
назад в кусты и сразу растворившуюся в них. Петя, не отпуская девушку, скользя
по ее телу
ладонями, как бы заново узнавая его, внезапно опустился на колени, прижался
лицом к ее ногам
и стал целовать их беспорядочно и жарко.
- Я почему-то о тебе думал, - признался он, запрокидывая лицо с мерцающими,
сумеречными глазами. - Я все время о тебе думал, слышишь...
- Слышу, встань, пойдем отсюда, - попросила она, вцепившись ему в плечи и
пытаясь
его поднять; в пьянящем ощущении своей власти, кружившей ему сердце, он
счастливо
засмеялся.
- Какая же ты умница, - сказал он, не выпуская ее колен и все сильнее
чувствуя
дурманящий, непреодолимый бунт крови. - Молчи, не надо, ничего не говори... я не
могу...
- Пойдем, пойдем, - потребовала она, а он, помедлив, преодолевая себя,
вскочил.
Вскоре они уже шли, залитые беспокойным лунным светом, по самой кромке прибоя;
они
остались одни в мире, и больше для них ничего не существовало, они не знали,
куда идут,
зачем, и была только мучительная, беспрерывная необходимость друг в друге, в
ощущении
друг друга просто физически; слова исчезли, остались только руки, губы, остались
дыхание и
тело; очнувшись, чувствуя затылком сквозь толщу прохладного песка неоглядность
скрытой
жизни моря, Петя увидел висевшую в темном небе луну, струившую тяжелый поток
света,
рассекавший спокойную сейчас, казалось, совершенно застывшую поверхность моря на
две
половины. Черта эта начиналась у самого берега и уходила в беспредельность. Он
прищурился;
полоса света из тусклого, тяжелого, с примесью золота приподнялась над застывшим
морем,
выгнулась и стала мостом, и тогда он понял, что ему надо встать и идти через
этот мост. Теперь
уже все море зажглось и охвачено было свечением, а мост над ним выделялся еще
ярче и
куда-то звал. И Петя знал, куда и зачем; мост был его жизнью. Пройдя на другой
его конец, он
лицом к лицу столкнется и сольется со своим изначальным "я"... "Встань и иди", -
сказал ему
некий внутренний голос, и он замедленно, словно во сне (хотя знал, что он не
спит, находится
въяви), встал, подал руку Оле, и они, помедлив, пошли. "Это не может быть
жизнью, - сказал
себе он, - в конце концов нет ничего изначального, там, на другом краю просто
завершение и
превращение в тьму и хаос, только почему же тянет быстрее бежать к другому
краю?"
И тут иной голос прорвался к нему; кто-то тормошил его, звал.
- Вставай... Ты заснул... Мне даже захотелось тебя укрыть... Знаешь, он
опять кричал...
Вот опять... слышишь?
- А-а, Прошка, - сказал Петя. - Ну, знаешь, из пустяков не надо делать
трагедий... Ну
что ты, в самом деле...
- Какой же это пустяк, - возразила она, - просто духовное растление. На
него же
приходят смотреть дети...
- Что же с ним делать? Может быть, зажарить его да съесть? - стал
размышлять
Петя. - Мне как то пришлось в тайге двух уток подстрелить, ничего - справился.
Дичь
пернатая - вкусно. И в вине не надо вымачивать. Правда, я слышал, у лебедей
довольно
жесткое мясо...
- Как ты можешь смеяться? Его же видят дети! На него, пьяного, сбегаются
смотреть
дети, - повторила она страдающим голосом. - Это же растление... Дети привыкают к
пьяному лебедю. Даже выговорить страшно!
- Да я не смеюсь, - стал он оправдываться. - Я сам о нем часто думаю... Но
что же
делать? Не знаю... Вот познакомил на свою голову!
- Давай унесем его в горы и там оставим. Представляешь, какой там для него
простор? - предложила она. - Сколько света, ветра? Тучи рядом. Пустим с горы, в
море...
Пусть он еще хоть раз, хоть однажды ощутит себя птицей, лебедем, ощутит высоту,
воздух,
свободу! Ну, давай!
- Он же разобьется, погибнет, ну что ты? - неуверенно возразил Петя. - И
потом, это
же государственное имущество...
- А так не погибнет? Он тысячу раз гибнет! Каждый день гибнет! И никому нет
дела...
Слышишь, опять кричит, - сказала она. - Ужасно, ужасно... Его голос будет мне
теперь
сниться, закрою глаза, а он опять закричит... Я же серьезно, Петя, ты же сам
хотел пойти в
горы, попрощаться с ними...
- И я серьезно, - сказал Петя и, не удержавшись, успокаивая ее, улыбнулся.
- Для тебя
готов на любое преступление, даже на хищение социалистической собственности...
Вдали по морю бесшумным праздничным призраком, весь в огнях, прошел
теплоход, и
это тоже было их счастьем; они затихли, прижавшись друг к другу, слегка
утомленные так
невероятно много вместившим и все-таки мгновенно промелькнувшим днем.
Лукаш, напротив, весь остаток дня находился в желчном раздражении, ругал
себя за
несдержанность, за ненужную, не свойственную ему откровенность, и хотя все
намеченное им
самим до сих пор двигалось и исполнялось в срок, без срывов и перебоев, мелочная
стычка со
школьным другом весь день заставляла его возвращаться к мыслям о своей жизни, о
себе, о
своих отношениях с людьми; стараясь не встретить кого-нибудь из знакомых, он
ушел
подальше от поселка и почти весь день провел в одиночестве; он знал, что сам он
приспособленное и умнее для жизни, чем Брюханов, и что тот никогда не пройдет
его школы
унижения жизнью и даже мысленно не сможет представить, какая это закалка;
такому, как
Брюханов, конечно, хорошо рассуждать о нравственности, он - счастливый человек,
и,
несмотря на раздирающие его страсти, у него редкостное внутреннее равновесие -
и, конечно
же, оно от чувства собственной значимости. Он неловок в жизни, однако, черт
возьми,
талантлив, у него мозги с той самой извилиной, что позволяет смотреть на мир и
видеть его
чуть-чуть иначе, чем остальные люди, а ему не надо каждый Божий день напоминать
себе и
другим о своем присутствии в жизни. И чем больше Лукаш думал и вспоминал об
утреннем
разговоре с Петей, тем сильнее разгоралось в нем чувство болезненного унижения;
по привычке
анализировать он пробежался в мыслях вокруг случившегося раз, и другой, и
третий, сам пока
не понимая, почему его так это задело. В самом по себе отказе Пети прийти
вечером в
компанию ничего обидного не было; и Лукаш понимал это. Приехала Оля, вот и
очумел и
ничего больше знать не хочет, что же здесь обидного? Каждый сходит с ума по
своему. Или,
может быть, опять в нем, в Лукаше, проснулась давняя школьная зависть? Но в чем
теперь
можно позавидовать Пете Брюханову, сильно пьющему человеку, по-прежнему не
знающему,
что ему нужно от жизни? Ведь все эти брюхановские фантазии о спасении и
обновлении
природы - чушь и краснобайство, никакого спасения человечеству не уготовано,
каждый
спасается и умирает в одиночку; природа будет окончательно и быстро разрушена, и
начнется
иной, пока непредсказуемый круг жизни, вот тогда начнется разврат и хаос,
возвращение на
круги своя, человек предстанет в своей настоящей сути, и выживет лишь
сильнейший... Но
дальше, дальше? Зачем все? Чтобы жрать и размножаться? Да, сегодняшнее
настроение не
объяснишь приближающейся экологической катастрофой... А может, и объяснять
ничего не
надо, просто встал не с той ноги или море показалось слишком резким, а Пете
Брюханову - в
самый раз, вот он и счастлив; а отчего ему, наконец, и не быть счастливым?
Вероятно, это и
так; он, кажется, нашел объяснение своему настроению в нежданно-негаданно
вспыхнувшей
острой неприязни к Брюханову. Были же ожесточенные, бессмысленные драки между
ним и
Петей, кажется, самый разгар их приходился на восьмой класс. В то время он
словно с цепи
сорвался (Лукаш, усмехнулся, вспоминая); чаще всего на большой перемене, словно
притягиваемый магнитом, он подходил к Пете и, вызывающе улыбаясь одними губами,
видя,
как тот неудержимо бледнеет, с каким-то болезненным внутренним наслаждением,
всякий раз
стараясь, чтобы услышали другие, обзывал его министерским дерьмом и маменькиной
сволочью. Ни слова не говоря больше, они выходили в школьный двор, в тупик между
сараем с
различным школьным инвентарем и высоким забором, снимали пиджаки, вешали их на
торчавшие из забора ржавые гвозди. Правило было одно: не бить по лицу и ниже
пояса. Петя в
то время регулярно ходил в бассейн и раз в неделю в секцию бокса, был физически
сильнее и
вначале жалел Лукаша и сдерживался. Но уже на третий или на четвертый день одним
ударом в
грудь опрокинул Лукаша на землю почти в бессознательном состоянии и, схватив его
за плечи,
стал трясти; Лукаша вырвали из рук Пети перепуганные одноклассники,
разделившиеся на две
партии, до тех пор относившиеся к происходившему довольно заинтересованно и даже
с
одобрением. Но через день, слегка оправившись, Лукаш как ни в чем не бывало
вновь, едва
прозвучал звонок на большую перемену, подошел к Пете и все так же спокойно и
внятно,
сквозь зубы, обозвал его министерским подонком и маменькиным сынком; Петя на
этот раз
словно закаменел и лишь отметил боковым зрением замерший класс. Не говоря ни
слова, он
молча направился к выходу; кто-то вслед им посоветовал прекратить идиотскую
игру, но ни
тот, ни другой не среагировал, и все так же, в сопровождении трех или четырех
секундантов,
прошли в тупик между сараем и забором; оба услышали прошедший по соседней улице
трамвай, и Лукаш, взглянув в лицо Пете и встретив его ответный ненавидящий
взгляд,
почувствовал головокружение; со звоном в ушах он качнулся, сорвался с земли и
куда-то
полетел, ему стало по-настоящему страшно, и он понял, что игра кончилась и
детство
кончилось. Петя ждал, и стоило заставить себя улыбнуться, сказать что-то
шутливое, протянуть
руку - все тотчас бы и кончилось; Петя ждал этого, и теперь настороженно
следовавшие за
ними, готовые в любой момент вмешаться одноклассники тоже ждали. Но какая-то
сила
приподняла Лукаша, исказив его еще не устоявшееся лицо ненавистью, и бросила на
противника, и тот на этот раз ударил расчетливо в солнечное сплетение, и
тщедушное тело
Лукаша, переломившись пополам, рухнуло на землю; он хрипел, сдерживая тоненький
вой,
катаясь и ничего не видя от черной, застилавшей глаза боли. К нему кинулись,
попытались
поднять с земли, но Лукаш, все еще не в силах разогнуться, повернул голову и
посмотрел на
Петю расплывшимися, без зрачков глазами; с трудом расцепив зубы, тот вытолкнул:
- В следующий раз только открой рот, я тебя убью, Лукаш... Совсем нечаянно
убью...
Никто не знает, услышал ли Лукаш предупреждение, но только жестокие и
бессмысленные драки прекратились; года два Лукаш с Петей не разговаривали и не
замечали
друг друга и, только оказавшись на одном курсе в университете, вновь сошлись;
как-то
столкнувшись нос к носу, встретившись взглядами, неожиданно улыбнулись, затем
расхохотались и подали друг другу руки.
С неожиданной остротой и ясностью припомнив прошлое, Лукаш отрезвел.
Конечно же,
прав Брюханов, пора браться за дело, порезвился и хватит, ну вот еще сегодня
последний разок,
раз уж наметили, - и баста, больше никаких вечеринок... Лера... хм... Лера...
Черт, хороша,
но с такой карьеры не сделаешь - сквозная труба, все в атмосферу впустую
вылетит... Нет,
все! Ну, сегодня куда ни шло, последний вечер, а там завязываю, сажусь за
работу, передаю
лисичек-сестричек в надежные руки и ухожу в подполье. За оставшиеся две недели
кое-что
можно еще успеть... И обижаться им на меня не за что, море, солнце, бездельников
с большими
деньгами, ищущих острых ощущений, хоть
...Поділитися у соцмережах
