Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...озбужденного молодого смеха и,
не
сговариваясь, свернули в ближайший переулок.
- На наше старое место, да? - спросил он, обнимая ее за плечи, и она,
молчаливо и
безоговорочно выражая свое согласие, доверчиво прижалась к нему. Над их
головами, заслоняя
небо, почти смыкались вершинами старые, с незапамятных лет стоявшие тут, кое-где
доцветавшие каштаны, в редких просветах ярко горели звезды.
- Отчего так получается... ведь мы не хотим этого... Кто определил нашу
судьбу?
- Не надо, по-другому ведь не будет, ты же сама не хочешь по-другому. Разве
тебе плохо
сейчас?
- Мне хорошо... больно... из-за тебя, Денис! - торопливо, не слушая его,
заговорила
она, пытаясь оправдать себя, а больше оправдаться перед собой. - На тебя хорошо
любоваться
со стороны, а рядом с тобой, понимаешь, совсем рядом, я начинаю себя терять. Ну,
понимаешь,
совсем перестаю себя чувствовать... отдельно. Наверное, тебе нужна совсем,
совсем другая...
Она могла бы на тебя влиять... У меня ничего не получается... Твое поле сильнее!
Только ты
не хочешь бороться, плывешь по течению.
- У нас какой-то детский разговор, - поморщился он, останавливая ее. - Ты
же не за
этим пошла со мной!
- И за этим тоже, - с безотчетным вызовом сказала она. - Ну, как ты не
понимаешь?
Ведь должна же я тебе объяснить, что нам мешает. Ведь мешает же!
- Ничего не надо объяснять, - попросил он. - Ну, послушай, ты совсем ничего
не
слышишь?
- И тебе совсем, совсем не больно? - помедлив, неожиданно спросила она.
- Ничего, пройдет! - сказал он не сразу, прижимая ее, податливую теплую, к
себе и в то
же время чувствуя невозможность прежних доверчивых, безоглядных отношений. - Что
ты
волнуешься? Не бери себе в голову, я сделаю все, что ты хочешь, вот посмотришь!
Он быстро поцеловал ее в плечо; она притихла, и он почувствовал ее
затаенный
внезапный страх. Они уже вышли за город и стояли на высоком обрыве; внизу,
укрытая сейчас
белесыми, едва проступавшими размывами тумана, петляла речка - речка их детства
и
юности, первых, тайных встреч и надежд, первых неосознанных и торопливых
прикосновений;
здесь редко стояли старые деревья, уцелевшие еще от последней войны; теперь,
правда, они
старились одиноко и беспризорно, вокруг них постепенно образовались дикие и
беспорядочные
заросли кустов, но несмотря на запущенность этого места, оно было любимым,
заветным для
многих, и в городе его почему-то прозвали "монашеским раем"; еще до войны на
обрыве
возвышался полуразрушенный, с разобранными на кирпич монастырскими кельями и
оградой
Покровский монастырь. Фронт, несколько раз прокатившийся через Зежск,
окончательно
пригладил все вокруг. О монастыре теперь напоминала лишь часть невысокой, Бог
весть как
уцелевшей ограды старинной кладки, окруженной редкими, тоже чудом уцелевшими
старыми
деревьями; в последние годы их стали даже оберегать и подсаживать к ним новые;
по обрыву
поставили редкие цельнолитые чугунные скамьи - теперь местные любители сильных
ощущений не могли ни изломать их, ни переставить по своему наитию.
Было излюбленное дерево и у Кати с Денисом; их старый в три обхвата
узловатый вяз, с
начинавшей усыхать вершиной, одиноко возвышался в самой глухой части обрыва,
туда редко
кто забредал и в светлое время дня, - открыл его Денис несколько лет назад, еще
совсем
мальчишкой. Оглядывая сейчас раскинувшиеся внизу луга, речку в размывах тумана,
обрыв и
темневшие, вздымавшиеся в небо темными громадами деревья, и сам он, и Катя как
бы еще и
еще раз оглядывали всю свою недолгую (им казалось, очень долгую!) жизнь; он
отпустил руку
девушки, и они как-то одновременно подумали о своем вязе, о необходимости
проститься с
детством, с чем-то другим, неясным, ускользающим, не имеющим названия, навсегда
связавших их робостью и чистотой, до глупых щенячьих слез невыносимо дорогим.
- Пойдем? - спросил Денис чужим, охрипшим голосом, и она опять понимающе
взяла
его за руку.
Пробравшись на уединенную, закрытую с трех сторон небольшую площадку под
старым,
дремучим вязом, укоренившимся у самого края довольно крутого обрыва, они, глядя
друг на
друга, остановились; от какого-нибудь пронесшегося в ночном небе отсвета иногда
взблескивали, озарялись и различались яснее их глаза.
Они сели рядом, утонув в невероятно глубокой тишине ночи. Катя обняла его и
стала
тихонько, еле-еле касаясь, целовать все в одно и то же место, где-то возле уха,
в тепло
пахнущие волосы. Денис оцепенел. Он чувствовал разливавшуюся в теле темную,
жгущую
силу; мучительно стиснув плечи девушки, едва угадывая смутно ждущее,
запрокинутое лицо
под своими губами, чувствуя опрокидывающуюся на него темную громаду земли, с
тягостным
звенящим усилием удерживая себя, он неожиданно резко отстранился. Катя,
помедлив, тихо
опустилась навзничь, затылком в густую, прохладную траву.
- Боже, звезды... Ты слышишь?
- Пора идти. - отозвался он хрипло. - Видишь, какая темень перед зарей...
- Зачем ты так, ничего не хочешь понять, - услышал он нежный, укоряющий
шепот. -
Сегодня ты можешь все... понимаешь, все... я так решила, так должно быть...
Знаешь, у тебя
глаза золотые... совсем золотые...
Тут она, гибко привстав, обняла его, стала целовать; он никак не мог
освободиться от ее
рук и сказал сквозь зубы:
- Нет же, нет... Не хочу... так... слышишь? Не хочу!
Он почувствовал ее замерзшие пальцы и, зная, что обидел, даже хуже,
оскорбил ее,
нащупал ее безвольную, беспомощную, почему-то очень холодную ладонь, поднес ее к
губам и
подышал, согревая.
- Я тебя слишком люблю, - прошептал он. - Не могу так...
- Сейчас же уходи! Ненавижу, уходи!
- Ты что?
- Уйди, я тебя ненавижу! Я тебе никогда не прощу! Какой ты мужчина!
Она охнула, пригнувшись от тяжелой затрещины, а он, бросившись на землю
ничком,
вцепился в траву; вот она сейчас уйдет, и станет легче, станет совсем легко,
подумал он,
перекатывая горящую голову по прохладной земле с боку на бок. И почувствовал у
себя на
голове знакомую тяжесть ее руки.
- У тебя лицо мокрое, - тихо сказала она, обхватив его за шею, притянула к
себе,
поцеловала и сразу же оттолкнула. - Смотри, смотри...
Над простиравшимися внизу бескрайними лугами показалось еще слепое солнце;
помедлив, быстро увеличиваясь, оно выдралось из-за горизонта, подскочило в небо
и тотчас
ударило во весь простор остро и ярко, река внизу, в тихих излучинах, вспыхнув,
загорелась, и
закричали гуси.
4
Из Густищ лесник возвращался поздно, в сплошной вязкой темноте; приветствуя
родной
двор, Серый тихонько заржал, и Захар тотчас увидел быструю подвижную тень рядом
- почти
за версту от дома хозяина встретил Дик.
Лесник устал, и больше с расстройства, чем от дороги, он хмуро и неохотно
выслушал
пытавшуюся что-то ему объяснить взволнованную Феклушу, и, хотя мало что понял,
успокаивающе ей покивал и услал спать. Сам он выпил кружку парного молока, не
обращая
внимания на липших комаров, посидел во дворе, прислушиваясь к лесу (стояла
непривычная в
это время года, почти невероятная тишина), и тоже лег. Уже засыпая, он вспомнил
про Дениса,
о том, что они так и не поговорили толком и что от этого все равно никуда не
деться; уже
совершенно проваливаясь, он услышал лай Дика, похожий больше на вой, хотел
открыть глаза,
но сон окончательно сморил его. И тогда кордон затих; мягкая лесная тьма укрыла
мир, и у
Дика от какого-то неосознанного беспокойства поднялась шерсть на загривке. Он
бесшумно
вылез из своей конуры и стоял, напружинившись и замерев; в ноздри ему тек
древний запах
опасности, и он опять неслышно зарычал, губы свирепо вывернулись, открывая
желтые,
вздрагивающие клыки. Рычание было беззвучным, оно как бы рождалось внутри и
пропадало в
жарко напрягшемся горле. В летней душной тьме повисло ощущение близкой опасности
-
древний запах вражды и страха, хлынувший в ноздри с неслышным порывом
колыхнувшегося у
самой земли воздуха, заставил пса припасть на задние лапы, податься назад. Это
были не волки,
бесшумные и беспощадные разбойники, их Дик за свою жизнь встречал не раз и не
боялся,
даже с одним из них дрался и вышел победителем; теперь же на кордон пожаловал
старый
бурый медведь, нареченный неизвестно кем и когда хозяином. В своих бесконечных,
вместе с
лесником, скитаниях по лесу Дик иногда начинал чуять где-нибудь неподалеку
присутствие
хозяина, его тяжкий, заставляющий жаться поближе к человеку, никогда не
забывавшийся
запах.
В любом другом случае Дик не преминул бы броситься навстречу неизвестной
опасности,
постарался бы оказаться к ней как можно ближе, все достоверно разузнать и
выяснить - этого
требовала его бескорыстная и долгая служба человеку. Но сейчас он подчинялся
более
древним, жившим в его крови, законам; между его обязанностями по отношению к
человеку и
тем, что происходило во мраке леса, легла граница, проложенная извечным правом
именно
хозяина леса, ее нельзя было переступать.
Внимательно и настороженно обойдя кордон, часто останавливаясь, втягивая в
себя
влажный воздух, Дик, слившись с мраком, застыл на пригорке у самой изгороди, где
тянул
по-над самой землей сыроватый сквознячок; встревожившее его чувство опасности
окончательно не исчезало, лишь стало слабеть, и за пределы кордона выходить было
по-прежнему нельзя. Вначале он пошел было к крыльцу, затем передумал,
безошибочно выбрав
место между колодцем и сараем с коровой; сюда, в этот своеобразный центр, как бы
стягивались все запахи и звуки, все мельчайшие движения на кордоне тоже
пересекались и
тоже скапливались именно здесь. Он еще постоял, затем припал к земле и замер,
готовый к
любым неожиданностям, но больше ощущение тревоги и опасности не повторилось.
Старый
медведь, хозяин леса, действительно подходивший к кордону и, как правило, всегда
избегавший облюбованных человеком мест, и на этот раз не стал рисковать. Едва
ощутив
присутствие дыма, гари, человеческой нечисти, он, приподнявшись на задних лапах,
усиленно
втянул в себя воздух, поработал чутким носом, затем бесшумно опустился на землю
и
растворился во тьме, он всегда направлялся в это время года в другой конец
знакомого ему уже
в течение долгих десятилетий леса, но его отпугнула с привычной тропы новая
лесосека; зимой
деревья свалили и увезли, и хозяин, изменив старый маршрут, вновь наткнулся на
кострища, на
отвратительные запахи человека, дыма и дегтя и опять повернул в сторону. Вот
тогда на него и
потянуло непреодолимым ароматом свежайшего меда. От неожиданности хозяин присел;
ему
давно уже не приходилось лакомиться медом, и он, старый и опытный, совсем пощенячьи
облизнулся, не раздумывая, задирая нос и поводя им из стороны в сторону,
опасаясь упустить
соблазнительный запах, двинулся вперед, и вскоре начинавшее слегка слабеть чутье
безошибочно привело его на пасеку, находящуюся недалеко, в полверсте от кордона,
на уютной
лесной поляне, окруженной цветущими старыми липами, с широким, свободным от леса
просветом, выводящим в обширное редколесье, привольно покрытое в этом году
цветущими
лесными травами, кипреем, зверобоем, шалфеем, кашкой, шиповником и малиной,
медуницей,
репейником, земляникой... Пасека из двадцати двух ульев была искусно обложена
высоким
валом сушняка, и хозяин не стал искать прохода - слишком уж невыносимо тяжко
несло
спелым медом. Разбросав в стороны несколько старых пней и кучу веток и освободив
проход,
хозяин пролез на пасеку, присел и прислушался. В ближайшем улье из переполненных
сот
тяжело капал мед - слишком обилен был взяток в этом году, и лесник запаздывал:
уже дня
три-четыре назад нужно было начинать качать мед. Хозяин повел носом и
безошибочно выбрал
именно соседний улей; приподнявшись, он лапой сшиб улей на землю. Улей завалился
набок,
крышка с него соскочила, тотчас вокруг вяло зажужжали пчелы; не обращая на них
никакого
внимания, хозяин вывернул лапой тяжелые соты; жадно чавкая, захлебываясь от
наслаждения,
он уткнулся в них мордой, поедая мед вместе с воском, детвой и влипавшими в мед,
разъяренно
и обессиленножужжавшими клубами пчел.
Очистив один улей, хозяин принялся за второй. Жадность в насыщении
постепенно
уменьшалась, от полного, отяжелевшего желудка во всем теле распространялась
умиротворенность, и на какое-то время, несмотря на облепивших его со всех сторон
шевелившихся в шерсти, лезших в уши и глаза пчел, хозяин задремал, прикрыв нос
лапами. Это
случилось и от старости, и от обильной лакомой пищи; ранний туман, выползший из
леса на
прогалы, заполнивший поляну, окончательно обессилил пчел, они теперь только
путались в
шерсти у хозяина и жалко попискивали, безуспешно пытаясь освободиться и
взлететь; хозяин
же от вкусной и редкой пищи видел смутный и сладкий сон, к нему словно вернулись
прежние
силы; он чуял противника рядом и готовился к схватке; глотка у него уже начала
напрягаться и
вздрагивать - вот-вот должен был вырваться утробный, заставивший замереть все
живое
вокруг яростный рев...
Хозяин открыл глаза неожиданно; явь донесла до него приближение иной,
подлинной
опасности, и он, легко и бесшумно встав, чуть помедлив, определяя, откуда
повеяло тревогой,
бесшумным призраком исчез в тумане, выползшем из лесу на поляну; ничего не
хрустнуло, не
пошевелилось, и тут же из густого тумана показалась голова лесника, затем его
плечи; следом
вынырнул из тумана Дик и застыл - шерсть у него на загривке встала дыбом, из-под
приподнявшейся губы выглянули клыки. Пес не любил пасеку и пчел, старался без
особой
нужды близко не подходить сюда. Но сейчас он забыл о пчелах. Он тотчас
безошибочно
определил место, где спал хозяин, затем по его следу беззвучно прошел к лесу.
Лесник тихим
свистом позвал его назад и послал на кордон; напряженно глядя в глаза Захару,
как бы пытаясь
внушить ему что-то важное, Дик медлил.
- Иди, иди, - повторил лесник, - пока роса не спала. А то они тебе устроят
жизнь...
На этот раз пес не послушался, вышел за пределы пасеки, сел под куст и стал
ждать. Пока
в лесу не исчез запах опасности, уходить и оставлять хозяина одного было нельзя;
Дик,
постепенно успокаиваясь, слышал хождение, возню и сердитое бормотание лесника.
Чувство
опасности отдалялось, таяло, размашистый и стремительный молодой рассвет
охватывал лес,
уже давно звеневший птичьими голосами, туман таял, и, хотя восхода солнца не
было видно из
лесной глуши, все вокруг неуловимо менялось. Умолкли одни голоса и зазвучали
другие, стали
раскрываться дневные цветы и свертывались ночные, появились первые бабочки.
Пчелы еще не
отправлялись за взятком, густой шевелящейся однообразной массой, словно живой
корой, они
покрывали летки и небольшие деревянные козырьки перед ними; пчелы чистились
после сна,
пробовали крылья, вентилировали ульи, выволакивали из жилья ночные отходы и
умерших,
занимались тысячами других незаметных необходимых дел.
Лесник поправил и водрузил на свои места разоренные ульи, проверил в них
маточники,
сменил поломанные рамки. Случившееся мало его расстроило; присмотревшись к
оставленным
зверем следам, он почувствовал тайное удовлетворение: на задней левой лапе у
зверя не
хватало двух пальцев, зверь оказался старым знакомым, и Захар в душе
обрадовался. Между
зверем и лесником давно уже установилась какая-то внутренняя и прочная связь;
может быть,
хозяином зверя прозвал впервые сам лесник, хотя видел его мельком два или три
раза
несколько лет назад, еще в те годы, когда окончательно перебрался из Густищ на
кордон; время
от времени лесник встречал его следы - поломанный малинник, разоренный
муравейник,
перевернутую валежину, но вот уже два или три года вообще не попадалось никаких
признаков
хозяина, и лесник уже стал думать нехорошее. И теперь, несмотря на два
разоренных улья, он
по-настоящему обрадовался: умный и осторожный зверь, сумевший дожить до старости
в лесу,
где людей с каждым годом становилось все больше, вновь объявился. Лесник не был
суеверен,
однако, оказавшись почти в полном одиночестве, он, длинными осенними и зимними
ночами
раздумывая под вой и стон ветра о жизни, о себе, почему-то всякий раз вспоминал
о хозяине,
представлял его в берлоге; он хорошо знал глухое урочище, забитое старыми,
поросшими
многолетним мхом валунами, сплошь заваленное буреломом, сквозь который рвалась к
небу
новая, в несколько этажей поросль, где часто зимовал хозяин. В это место по
осени или по зиме
никогда не забредал человек, осенью из-за болот, окружавших урочище чуть ли не
со всех
сторон, зимой из-за снежных заносов. С годами лесник все сильнее чувствовал свою
внутреннюю, нерасторжимую связь с хозяином; иногда, если это чувство становилось
чересчур
уж сильным, лесник, стараясь обрести исчезнувшую в тоскливый час душевную
устойчивость,
посмеивался над собою, но в глубине души по-прежнему считал связанным себя
каким-то
странным и прочным образом с хозяином; пока живет и здравствует хозяин, будет
жить и сам
он, Захар Дерюгин. У него будет причина оставаться в мире, а если хозяин
пропадет, для него
исчезнет что-то главное и заполнить пустоту уже будет нечем.
Наведя на пасеке порядок, заделав валежником пролом в ограждении, лесник
вернулся на
кордон; солнце поднялось довольно высоко, воздух прогрелся, порывами потянул
теплый
южный ветер, почти всегда приносящий дожди и грозы; тотчас лес густо тронул
дружный,
согласный шум.
Не успела Феклуша поставить на стол миску с кашей и кувшин с молоком,
послышался
стрекот мотоцикла, и через минуту появился Денис, словно не слыша и не видя
ничего вокруг,
постоял посредине комнаты с отрешенным лицом, хмурясь, держа за ремешок шлем,
затем
неожиданно, совсем по-детски пожаловался:
- Эх, дела, дед! Ну да черт с ними со всеми! - сказал он, с грохотом швыряя
шлем в
угол на лавку. - Пойду умоюсь, есть хочу, как волк!
Феклуша бросилась вслед за ним с полотенцем; лесник, ожидая, взглянул на
часы. День
начался удачно, ему давно не было так покойно, хорошо и светло на душе. Сдвинув
слегка
густые, седые брови, он отдыхал, и когда Денис размашисто-шумно уселся за стол,
придвинул к
себе миску с пшенной кашей и стал с азартом есть, он с улыбкой посоветовал:
- Не спеши. Еда - дело серьезное, мечешь вроде с испугу.
- С испугу и есть, дед, - в свою очередь засмеялся Денис. - Подожди,
расскажу...
поем, расскажу...
Отодвинув миску, лесник, пошучивая над аппетитом правнука, выпил кружку
медового
квасу; в поведении Дениса он отметил про себя какую-то растерянность и
раздраженность;
нечто похожее чувствовала, видимо, и Феклуша; чаще обычного подбегая к столу,
она замирала
на мгновение и, круто поворачиваясь, мчалась обратно; когда она в очередной раз
подлетела к
столу, Денис поднял голову, пристально взглянул на нее. Руки у Феклуши тотчас
взметнулись,
словно она хотела взлететь, в лице проступило нечто птичье.
- Во-о! - сказала она. - Большой... старый... сам... у-у... травушка белая,
белая, а он
сам: уф! уф! уф! сам!
- Что-то я не пойму, - тихо вслух подумал Денис и взглянул на лесника.
- Медведь ночью приходил, - пояснил тот, и Феклуша, подтверждая, часто
закивала. -
Две колоды выел... помнишь, я тебе говорил, старый мой знакомец, хозяин... без
двух пальцев
на левой задней... Вот Феклуша и хочет тебя поостеречь... она... хозяина боится,
не любит...
ну, ладно, поели, пора за дело, картошку пора еще раз перепахать, а то
припозднимся... Дожди,
теплые росы, ботва прет напропалую... Ты как, никуда не мчишься?
- Перепашу, - сказал Денис, - нечего дурью маяться. Слушай, дед, а хозяин?
- А что хозяин? - медленно, как бы нехотя переспросил лесник, глядя в
сторону.
- Опять ведь придет, стоило попробовать...
- Ну придет так придет, - все с той же неохотой ответил лесник. -
Загадывать нечего
- видно будет...
- Ну, как знаешь, - неопределенно заметил Денис. - Игнату Назаровичу я
записку
оставил с твоей просьбой приехать... его самого не застал, по делам мотается...
Денис хотел что-то добавить, в последний момент сдержался и вышел и весь
день,
несмотря на усталость после бессонной ночи, работал, перепахивал картошку,
сгонял под вечер
в Густищи на мотоцикле за почтой, привез кипу газет, несколько писем, в том
числе и от бабки.
Взглянув на обратный адрес, он равнодушно бросил его к себе на стол, а сам лег
на диван.
От легкого ветерка в раскрытое настежь окно лезли мохнатые белые лапы;
Денис рывком
приподнял голову и облегченно перевел дух, это была всего лишь распустившаяся
сирень. Он
успокоенно повернулся на другой бок, мгновенно заснул и проспал весь остаток дня
и всю
ночь; заглянувшая к нему в комнату по старой, неистребимой привычке Феклуша
накинула на
него легкое пикейное покрывало, и он в этот момент чему-то улыбнулся во сне.
Феклуша,
размахивая руками, словно помогая себе стать невесомее, вышла, а Денису в это
время снился
длинный бесконечный тягостный сон, вначале приснилась Катя, затем мать, которую
Денис
едва-едва помнил, и рядом с ней оказался дед в длинной, ниже колен белой рубахе
и босой; от
удивления Денис долго его рассматривал и все никак не мог подойти к нему и
заговорить, но на
другой день вечером, неожиданно вспомнив свой сон, заглянул в комнату лесника;
собираясь
ложиться, тот уже стащил тяжелые сапоги и сидел в нижней, действительно длинной
белой
рубахе, босой, шевеля пальцами ног и перебирая газеты.
- Заходи, заходи, - пригласил он. - От бабки указов много?
- А-а! Ничего особенного. Ты, наверное, устал, дед, посижу с тобой. Можно?
Хочешь,
телевизор включим? Вроде кино какое-то должно быть...
- Не заходи обочь в десять верст, давай по-свойски, - предложил лесник с
доброй
усмешкой, потаенно любуясь крепким, угловатым правнуком. - Я в самом деле
прикорну,
спина заныла к вечеру, на дождь, видать. Ну, что у тебя стряслось? - грубовато и
прямо
спросил он, откидываясь на подушку.
- Знаешь, дед, удивительная штука, не знаю, поймешь ли ты...
- А ты скажи, авось пойму, - опять не удержался от усмешки лесник. - Не
накручивай...
- Знаешь, о тебе разное говорят, - осторожно начал Денис. - Вроде ты на
старости
лет... ну, сам понимаешь. Вроде за свою жизнь такое наворотил, а теперь и
забился в глушь -
грехи замаливать. И других, мол, с пути истинного совращаешь. Ты, говорят, это
уже на меня,
от своего полоумного деда тоже недалеко ушел. Я-то понимаю, сейчас время такое
дикое, одно
какое-то остервенение... люди, как стадо...
- Что-то ты рано в людях завяз, - сдвинул брови лесник. - Люди всякие...
Все больше
дети к яркому, недозволенному тянутся... Знают, обожжет, а тянутся. На меня-то
не гляди, у
меня все кончено, а у тебя длинная дорога... иди себе, не оглядывайся, срок тебе
не приспел
назад пялиться.
- Понимаешь, дед... Ну, как бы понятнее объяснить, - сказал правнук,
завозившись на
своем месте. - Ты, дед, на меня сейчас не гляди, хочу сказать одно, а на языке
мусор, знаешь,
что-то я запутался...
- Девки? - спросил лесник просто, и Денис взглянул на него с некоторой
опаской.
- Девушка, - сказал он не сразу.
- Раз пришла пора, значит, пришла. Ладная девка-то?
- Дед, я серьезно... Ты сейчас со мной на равных говори, - потребовал
Денис.
- Я всегда с тобой только так и говорил! - запротестовал лесник. - Брось, с
дедом-то
чего тебе делить? Давай по-мужицки - прямо.... Вот так и так... чего пары-то зря
расходовать? А? - после паузы с какой-то грустью и давно неведомой нежностью
вздохнул
он. - Ты, парень, особо не горячись, а то в самый первопуток одышка и
прихватит...
- Слушай, дед, может, ты забыл, ведь тебя женщины любили, а? Отчего ты один
живешь,
отчего не женился?
Лесник вскинул голову, взглянул, весело, от души рассмеялся.
- Ну, знаешь, видать, в самом деле тебя до печенок припекло. Жениться в
мои-то годы?
- Ладно тебе, дед! Вон на Кавказе и в девяносто женятся да детей рожают!
- На Кавказе! - еще веселее сказал лесник. - На Кавказе солнце жаркое,
виноград
сахарный. А у нас тут Россия-матушка - шибко не разгонишься...
- Слушай, дед, женщины-то тебя ведь любили? Все говорят...
- Как тебе сказать, парень, - опять не сразу ответил лесник. - Жизнь у меня
вышла
долгая, много пришлось выхлебать. - Он говорил непривычно медленно, словно
ощупывая
каждое слово. - Было всякое - вроде любили... Бабье нутро не враз угадаешь...
- Не угадаешь, - повторил вслед за ним Денис и подался вперед. - Дед,
скажи, разве
так бывает... любит одного, понимаешь, любит так... ну... всю себя отдает,
понимаешь? А
затем черт знает куда метит! Люблю, мол, тебя, а замуж пойду за другого! Как
тебе нравится?
- Ну, а ты сам, того... хм, присох?
- Присох, дед, - совсем по-детски, со вздохом пожаловался Денис. - Глаза
закрою,
стоит перед глазами... Что делать, дед?
- Видать, в самом деле стоящая, - вслух подумал лесник. - С башкой девка.
- С башкой? Почему же именно с башкой?
- Тебе восемнадцати-то нет... по нынешним временам, ну какой ты муж?
- Дед, я ведь взрослый человек! - возмутился Денис, начиная всерьез
сердиться.
- Ну, для одного ты взрослый, а для серьезного развороту - зеленый, не
обижайся. А
баба - она в таком важном деле всегда дальше мужика глядит. Ты лет через десять
с лишком
только и войдешь в настоящую силу, а ей ждать не с руки, ей уже сейчас свое
бабье устраивать
надо... ты на нее зуб не того, не точи, умные бабы - редкость, - опять со
значением повторил
лесник.
- Заладил свое, с башкой, умная! - подосадовал Денис. - Мне-то что делать?
- Возьми вон ружьишко, поброди по лесу, - посоветовал лесник. - Отболит,
отвалится...
- Нет, дед, не отвалится!
- Отболит, парень, отвалится, - неспокойно заворочался лесник. - Иди,
молока выпей
- и в подушку головой... не томись... Твои невесты еще на горшке сидят...
Глянув исподлобья, Денис отвернулся, стараясь не выдать себя еще одним
ненужным
признанием, вышел; лесник погасил лампу, лег; прежде чем заснуть, он еще долго
ворочался,
кряхтел, перебирая разговор с правнуком.
Ночь выдалась с тайными, бесстыдными мыслями и желаниями. Денис не раз
готов был
уже выбежать во двор, вскочить на мотоцикл и мчать в город; тотчас же находились
горячие
убедительные слова и аргументы; ему казалось, что стоит ему их высказать - и все
пой
...Поділитися у соцмережах
