Жанр: Драма
Любовь земная 3. Отречение
...товарища Ленина постарайтесь перечитать без
искажающих
очков... не путайте его с Троцким... Мы еще встретимся с вами и побеседуем в
другой
обстановке...
Никитин ничего не ответил, лишь встал, неловко опустив изуродованные,
тяжелые,
обвисшие руки, всем своим видом выражая недоумение.
- Вы не ослышались, - улыбнулся Сталин и кивнул, прощаясь.
Выходя из кабинета и чувствуя затылком неотпускающий взгляд, Никитин только
у
порога оглянулся, и Сталина опять поразили его глаза. В них по-прежнему не было
ни
благодарности, ни радости, лишь появился мучительный вопрос, обращенный больше
внутрь
себя, вопрос, на который нельзя было ответить.
- Идите, идите, - повторил Сталин мягко, впервые за долгие месяцы после
смерти жены
чувствуя душевное облегчение и согласие с самим собой.
Никитина Александра Юрьевича освободили на следующий день; он работал на
старом
месте и в прежней должности в Ленинграде, даже и продвигался вверх по службе.
Отойдя
душой, он давно перестал ожидать обещанной новой встречи со Сталиным и начинал
подумывать о женитьбе, уже присматриваясь к свободным женщинам в своем отделе, и
даже
наметил одну приятную застенчивую темноглазую брюнетку. Но не успел: ровно через
год
после освобождения его арестовали вновь; в ту же ночь его судило особое
совещание, а на
рассвете он уже был расстрелян.
7
Выходя от Малоярцева, Обухов почувствовал, что в его жизни свершилось чтото
нехорошее и отныне его жизнь пойдет по какому-то совершенно иному руслу. "Ну
вот, еще не
хватало!" - подумал он, ожесточаясь на себя. Он отдал пропуск дежурному
милиционеру, и
тот, взглянув в бумажный квадратик и сверив его с паспортом, поднял цепкие
прозрачные глаза
на самого владельца документа; затем разрешающе вежливо кивнул. Отпустив машину,
Обухов
шел по улице, сторонясь встречных и часто останавливаясь; он никак не мог
свыкнуться с
мыслью о поражении - его выставили за дверь, как какого-нибудь выскочку, и в
голове у него
прокручивались самые невероятные фантастические варианты; то он решал обзвонить
коллег-единомышленников, предложив им собраться вместе, составить протест в
правительство, то думал обратиться к мировому общественному мнению, поднять на
дыбы
Европу; в конце концов, зежская проблема это и всеевропейская проблема. К черту
патриотизм
шиворот-навыворот, идет запланированное, хладнокровное истребление целого
народа, цинизм
здесь превосходит все допустимое; прикрываясь заболтанными лозунгами о
безопасности
страны, безопасности народа, уничтожают среду его обитания самым чудовищным,
самым
бессовестным образом. "Нет, каков фарисей, - говорил он самому себе. -
Оказывается,
старый прохвост знает имя-отчество моей жены! Следит! Подготовился!"
Он шел людными, оживленными улицами, вновь и вновь возвращаясь к разговору
с
Малоярцевым; несомненно, ему дали понять, что он вмешивается не в свое дело, и
за всеми
разглагольствованиями прожженного политикана скрывалось одно: никому не
позволительно и
небезопасно вмешиваться в высшие государственные дела. Удивляя прохожих, Обухов,
захваченный какой-то своей мыслью, иногда останавливался в самом оживленном
месте,
стараясь поймать ускользающую логическую цепочку; толпа обтекала его, оттирая к
краю
тротуара. А может быть, Малоярцев прав, и человеческая раса всего лишь тупиковая
ветвь в
бесчисленных вариантах безжалостного и вечного космоса, и нет никакого смысла
продолжать
борьбу? Тупик есть тупик; эксперимент заканчивается, все возвратится на круги
своя. И
поделом ему, поделом!
Домой он возвратился внешне совершенно спокойным, привычно перемолвился о
погоде
с привратницей, грузной от болезни сердца женщиной, работавшей года два назад
главным
инженером в их жилищном управлении и теперь вышедшей на инвалидность, открыл
дверь
своим ключом, прислушался, облегченно выправив смятую шляпу, молодцевато бросил
ее па
колышек старой, еще отцовской вешалки. Просторная прихожая встретила его
привычным
полумраком, тишиной; жены, кажется, не было дома. Он освободился от пиджака,
сдернул
всегда душивший его галстук, сбросил туфли; с удовольствием прошел в носках по
ковру на
кухню, сиявшую беспорочной стерильной чистотой, затем с чашкой дымящегося
густого
свежезаваренного чая неторопливо прошел в гостиную, где сумрачно поблескивая
цветными
стеклами старинный, дорогой работы шкаф, доставшийся жене в наследство и вот уже
много
лет служивший баром.
"И все-таки откуда он знает об Ирине?" - опять озадачился он, помедлив,
распахнул
створки, пробежал глазами этикетки самых разномастных бутылок, томившихся здесь
годами;
наконец, нашел, нашел старую, запыленную, влил из нее немного бальзаму в чай и
унес чашку
с чаем к себе в кабинет, вспоминая, где у него может быть старая записная книжка
с нужными
телефонами.
Оглянувшись, он увидел в дверях кабинета жену, поставил чай на стол и
пожаловался:
- Куда-то запропастился блокнот с телефонами... Тот, в синей обложке? Ты не
знаешь,
где он может быть?
- Почему ты в темноте? - спросила Ирина Аркадьевна, зажгла свет, подошла к
одному
из стеллажей, с встроенной в него конторкой и тотчас положила перед ним длинный,
затрепанный блокнот. - Что-нибудь случилось? - поинтересовалась она,
присаживаясь
рядом. - Совсем плохое? Ты ужинал?
- Я не хочу есть, - сказал он, - я не думал, что так поздно...
- Сейчас принесу соку. Есть только апельсиновый. Хочешь?
- Ага, - сказал Обухов, думая о своем; и когда она вернулась с апельсиновым
соком в
высоких темно-зеленого тяжелого богемского стекла бокалах, он некоторое время не
мог
понять, зачем она здесь; почувствовав состояние мужа, она попыталась вернуть его
в мир
простых обыденных забот, чуть-чуть успокоить и облегчить:
- У меня сегодня день не задался, куда ни приду, всюду не везет. Была у
Натальи - не
застала, - бодро пожаловалась Ирина Аркадьевна. - Хотела забрать сегодня щенка,
у Жульки
родилось три щенка! Ты помнишь Наталью?
- Да, да, конечно! - сказал Обухов, невидяще всматриваясь в моложавое,
ухоженное,
без единой морщинки лицо жены; в открытом вороте блузки была видна шея, тоже еще
молодая, стройная, с тонкой, золотой, едва поблескивающей цепочкой, и он
подумал, что жена
хорошо выглядит и ей придется трудно.
- Наташу Гилевич? Ты ее имеешь в виду? У тебя, кажется, есть еще одна
подруга с
таким именем?
- Ax, Иван, Наталья всегда оставалась единственной... Ты должен был бы
знать...
Заехала на заправочную, семидесятого нет, хотела забрать твои рубашки в
прачечной, закрыто
по техническим причинам. Какое-то сплошное невезение! Звонила Людмиле. У них все
то же.
Дочь на днях унесла в комиссионку серебряные подсвечники и столовое серебро и
даже не
подумала спросить разрешения... Видите ли, ей с мужем приспело время менять
машину. Дай
денег, и все! Как насос, все из родителей выкачивают. Современные дети - какойто
ужас,
Иван... такие бессердечные. Я раньше страдала, плакала. Ты ведь мечтал о сыне,
от женщины
нельзя подобного скрыть. Сколько на врачей денег извела... Даже к знахарке
ходила. А теперь
даже рада. Мы с тобой не знаем этого ужаса, этой бессердечности. А потом -
годами в
разъездах, в ожесточенности, нет, Ваня, хорошо, что мы перед ними не отвечаем.
Отвечаем
только за самих себя. Иван, ради Бога, не томи душу... Что случилось?
- У меня, Ирина, большие неприятности, плохо, все очень плохо. Меня сегодня
занесло
на Старую площадь, я не стал тебе заранее говорить. Окончательно
подтвердилось...
- Ну, у нас не семеро по лавкам...
- Наверное, мне предложат уйти из института. Или институт закроют.
- Ты всегда торопишься, тебе ведь ничего не сказали о закрытии института?
- Но темы одну за другой закрывают. Не случайно наш отчет поставлен на
президиум
Академии... Все идет к концу, к своему логическому финалу. Конечно, я не
собираюсь
сдаваться, пойду к самому, обстоятельно изложу суть и отнесу. Примет - хорошо,
не примет
- оставлю... Пусть знают.
- Вот это, по-моему, Ваня, верное решение. У нас страна фантастическая, ход
могут дать
только бумаге, а не человеку, - тихо упавшим голосом подтвердила она. - Я просто
так... И
щенка мне не надо, блажь вошла в голову. Хорошо, не застала Наталью. Сегодня с
утра
начались какие-то странные звонки. Звонят, спрашивают тебя и бросают трубку. Не
находят
нужным представиться... Какое-то хамство. Затем я вообще никому не могла
дозвониться.
Телефон как-то странно подзванивал и молчал. Боже мой, ты уже совершенно белый,
-
посетовала она, обняв его сзади за плечи и потеревшись щекой о седой ежик на
затылке. - Зря
ты мне не сказал, Иван. Я бы подождала тебя внизу, а то бы и отговорила. Зачем?
Ты же один
ничего не сдвинешь. Они ведь не остановятся ни перед чем, какая истина, какая
наука? Зачем
им какая-то истина? Наталья достоверно слышала, - понизила Ирина Аркадьевна
голос, - что
у самого бровеносца - счета в швейцарском и аргентинском банках. Не понимаю, что
можно
от них ожидать? Им же нет никакого дела до народа. Разоряют страну, распродают
ее запасы,
вывозят газ, нефть, редкие металлы, словно из какой-нибудь колонии! Любой другой
цивилизованный народ давно бы разогнал этот старческий ареопаг. Подозрительна
эта
старческая щедрость!
- Ладно, воительница, свари, пожалуйста, кофе, мне нужно еще поработать.
Он набрал номер телефона Пети Брюханова; аппарат ответил частыми резкими
гудками.
Нахмурившись, он вновь набрал нужный номер и услышал непрерывный гудок,
чертыхнулся,
бросил трубку. Ирина Аркадьевна принесла кофе, и он, не притрагиваясь к нему,
сказал:
- У нас действительно испортился телефон. Придется спуститься к автомату,
мне
необходимо связаться с Петром Тихоновичем...
- А ты не хочешь позвонить от Дьяковых? - предложила Ирина Аркадьевна. -
Одеваться не надо, из двери в дверь. Порядочные люди, у нас прекрасные
отношения...
- Нет, не хочу, мне это неудобно, - сказал он. - Поищи, пожалуйста,
мелочь...
Когда Обухов уходил, зажав в ладони несколько двухкопеечных монет и бумажку
с
нужными номерами телефонов, Ирина Аркадьевна неожиданно решила идти с ним,
накинула
на себя плащ и, не обращая внимания на его протесты и явное недовольство,
настояла на своем.
И вдруг оба почувствовали какую-то смутную, неведомую опасность; оберегая друг
друга, они
не говорили об этом вслух. На улице Ирина Аркадьевна крепко держала мужа под
руку и не
отходила от двери будки, пока он говорил по телефону, незаметно оглядываясь по
сторонам;
улица была освещена слабо, редкие, смутные шумы большого города сюда почти не
доносились. В революцию у нее расстреляли семнадцатилетнего брата гимназиста, в
тридцать
седьмом подчистили всю родню по отцовской линии, в том числе и дядю, по сути
дела и
вырастившего ее, и в ней с прежней силой ожили пережитые страхи. Пристроившись у
будки
так, чтобы видеть пространство улицы, Ирина Аркадьевна не заметила, откуда
вывернулся
высокий, в шляпе и в сером плаще мужчина. Почувствовав тошновато-сладкий приступ
унизительного страха, она даже не услышала сразу вежливого вопроса и, только
когда мужчина
повторил, кивнула.
- Да, да, я тоже звонить, - сказала она неестественно бодрым голосом. - У
меня в
семье несчастье и, словно назло, испортился телефон.
- Примите мои сочувствия, - мужчина вежливо приподнял шляпу, хотел
постучать в
стекло кабины приготовленной монеткой, но Ирина Аркадьевна успела остановить
его:
- Простите... Мы вместе, не надо его торопить, мы вместе. У нас в семье
большое
несчастье.
- В Москве стало трудно жить, - сочувственно сказал мужчина, повернулся и
пошел; и
Ирина Аркадьевна проводила его долгим испытующим взглядом. Разговор у мужа
затягивался,
она постучала в стекло кабины, и Обухов рассеянно кивнул ей.
Стараясь не показывать озабоченности, Петя приехал минут через сорок, он
был из касты
власть предержащих, являлся в глазах Ирины Аркадьевны как бы сам по себе
охранительной
силой и всегда действовал на нее успокаивающе. Пока Ирина Аркадьевна накрывала
на стол,
Петя, слушая академика, как-то внутренне все больше тяжелел и хмурился. Они с
Обуховым
понимали друг друга с полуслова - Петя знал о происходящем больше других,
сложившуюся
на сегодня ситуацию мог представить конкретнее; едва он услышал о походе
академика туда, на
самый верх, и о результатах его разговора с Малоярцевым, он внутренне напрягся;
вот и
подступила последняя черта, теперь или придется ее переступить, забыв о себе, о
своем, или
отшатнуться назад и погрузиться в накатанную обеспеченную жизнь вот уже не
единожды
предлагаемую ему Лукашом. В конце концов, что ему это подземное Славянское море
и
пребывающий в пьяном беспамятстве народ, именем которого бесчинствуют правящие
демагоги; никакой академик тут ничего не сделает - безжалостная, неумолимая
система
раздавит любого, раздавит и не заметит; о какой еще борьбе толкует этот большой
ребенок?
Кто и как сможет его поддержать вопреки всему, кто осмелится пойти поперек
течения? Какой
президиум, какая Академия? Да прежде чем собраться, они двадцать раз
провентилируют
вопрос у того же Малоярцева... Задавленная свинцовой партийной цензурой пресса
скажет свое
слово? На языке мед, а под языком лед. Народ? Одурманенное алкоголем и
десятилетиями лжи
безгласное стадо. К какому общественному мнению он хочет апеллировать? Неужели
он не
знает, объекты в Зежских лесах - государственная тайна. Наложено строжайшее
табу.
Повесить себе на грудь плакат и пойти на улицу Горького, к Пушкину? Трех шагов
сделать не
успеешь... А то, есть восточный способ - бутылку бензина на себя и спичку...
Петя невидяще кивнул академику, уже давно умолкшему и теперь глядевшему на
своего
собеседника внимательно и требовательно.
- Молчите, Петр Тихонович? Думаете, совсем плохо?
- Отнюдь! Крестным ко мне пойдете, Иван Христофорович? - спросил он, широко
улыбаясь. - Жизнь не остановишь, и Ирину Аркадьевну попросим - крестной матерью.
Вы
ведь крещеный, Иван Христофорович?
- Ну, разумеется! - подтвердил Обухов, не зная, то ли ему сердиться, то ли
смеяться. -
Я все-таки русский человек, как же иначе?
- Я теперь такой счастливый, - признался Петя. - Оля верит, что непременно
будет
сын. Странно, но я думаю, что самый ужасный порок нашей теперешней жизни -
безродность
и бездуховность, вот два жернова, которые перетирают нашу душу. Кто их запустил,
как мы
попали в эту воронку? Нам необходимо вернуть русскую духовность, она дороже всех
остальных сокровищ мира. Уверяю вас - вот чего больше всего страшатся наши
лукаши,
малоярцевы, брежневы, как только Россия встряхнется и сбросит их со своего тела,
она ощутит
это свое сказочное богатство и уже никогда больше не расстанется с ним - тут им
всем и
конец! Это будет и ваша победа...
- Дорогой Петр Тихонович, а сколько же, сколько нужно ждать? - спроспл
Обухов,
растроганно улыбаясь в ответ на приподнято-романтическую речь и радуясь за своею
молодого
коллегу.
- Сколько угодно! - вырвалось у Пети. - Хоть двести лет, исход неизбежен и
ясен! А
сейчас надо затаиться, залечь в берлогу, выжить, как сказал бы мой дед, и
потихоньку делать
свое. Никакой президиум вы не соберете, дорогой учитель, не дадут, в печати
выступить тоже
не дадут. Вы побывали у Малоярцева: его все зовут саблезубым, напополам
перехватывает.
Несмотря на свой почтенный возраст, он никогда ничего не упускает и не прощает.
Бесконтрольная власть, неограниченное влияние... Не советую ничего важного
говорить по
телефону... Вообще, Иван Христофорович, хорошо бы куда-нибудь на природу... на
простор,
на травку, под деревья... Ну, ей-Богу, что вы, не заслужили? Давайте к моему
деду, на кордон...
А Веня... Вениамин Алексеевич Стихарев пусть попотеет, покрутится, у него сил
побольше,
мозги молодые... пора бы ему и учителю зубы показать...
- Вы это серьезно, Петр Тихонович? - изумился академик.
- Серьезнее, чем вам кажется, Иван Христофорович.
- Вот и телефон испортился, - беспомощно пожаловался хозяин. - Вернулся
домой,
телефон не работает, пришлось идти звонить в автомат. Значит, вы так
неутешительно
оцениваете обстановку? Вы и Стихареву не верите? Не может быть!
- Вы до сих пор, Иван Христофорович, держали его стерильных условиях,
волосу не
давали упасть, вее брали на себя, - сказал Петя, в то же время делая понятный
всякому
предостерегающий знак - не говорить ничего лишнего. - Время покажет. Да, вы
неудачно
сходили к саблезубому... Теперь можно ожидать чего угодно.
- Какой-то зоопарк! - обиделся Обухов за своего лучшего ученика Веню
Стихарева. -
Не говорите, пожалуйста, ничего при Ирине Аркадьевне, она и без того напугана. У
меня к вам
просьба, Петр Тихонович. Я приготовил пакет... там и рукопись моей новой работы
"Мера
равновесия". Можно вас попросить взять этот пакет с собой и хранить у себя? Ну,
хорошо,
хорошо, я не должен был спрашивать, - совершенно забыв о предупреждении Пети не
затевать серьезных разговоров, Обухов легонько похлопал его по тяжелой ладони. -
Скажите,
коллега, если проблему начнут дискутировать где-нибудь в заграничной прессе...
всякое ведь
может случиться... Что вы по этому поводу могли бы сказать?
- Проблема, Иван Христофорович, далеко выходит за рамки любых национальных
интересов, - по-прежнему стараясь говорить только по существу, сказал Петя после
паузы. -
Я ничему не удивлюсь, даже грандиознейшему скандалу... И сделаю, Иван
Христофорович,
возможное... Не хотели бы вы встретиться с моим отчимом? Конечно, он на службе,
допуски,
условности... Но человек он умный и по своему страдающий...
- Человек, связанный с государственными и военными секретами, коллега... В
какое
положение мы его поставим?
- Уж слишком важен вопрос, Иван Христофорович. К тому же он истинно русский
человек, пора, наконец, нам объединяться! Я, конечно, сам с ним поговорю, но
одно дело - я,
другое - вы. Величины несоразмерные.
- Надо продумать, Петр Тихонович, понимаете, продумать! Не совершить ни
одной,
возможно, решающей ошибки. Черт знает что такое! Наши высокие чиновники знать
ничего не
хотят о реальности, с момента расщепления атома человечество поставило себя вне
термодинамического поля биосферы, вступило со своей праматерью в смертельный
конфликт...
О какой борьбе честолюбий, о какой конфронтации, о каком противостоянии партий и
народов
можно говорить? Это же философия неандертальцев, еще ниже... Детский лепет по
сравнению
с катаклизмом в природе! Никто не ведает, что за подарок у нее за пазухой,
никто...
- Успокойтесь, Иван Христофорович, ведь человечество попросту никакого
скачка не
заметило, работы по этой отрасли знания не печаются... Ваши, например...
- Можно и опоздать, Петр Тихонович, - уже тише сказал Обухов. - Жаль, жаль,
человечеству суждено было бессмертие. Ходить по краю бездны... Нам сейчас не
хватает
великих мыслителей, великих натуралистов... Были же Ломоносов, Болотов,
Докучаев,
Флоренский, Вавилов, Вернадский... Блестящая способность видеть и аккумулировать
в
глобальных масштабах...
- Иван Христофорович, не волнуйтесь так!
Обухов встал, подошел к стеллажу, открыл дверцу нижнего шкафчика, извлек из
него
увесистую, хорошо запакованную рукопись и положил на стол.
- Сохраните, - сказал он, не сразу отрывая руку от свертка. - Вы молодой,
вам
необходимо долго жить, растить сына, мерзость вокруг нас не может длиться вечно,
вы правы.
Здесь несколько теорий, догадок, главное же - работа по теории биоравновесия па
стыке двух
термодинамических эпох в развитии человечества, больше даже философская
работа...
пожалуй, все. Возможно, я ошибаюсь, и еще не поздно, явятся какие-то силы,
скорректируют
гибельный процесс... кто знает, что такое время и в чем его сущность? Кажется,
нас зовут
ужинать.
Петя взял сверток, повертел и все-таки ухитрился втиснуть его в свой
модный, достаточно
объемистый кейс; никто из них, уписывая превосходную печеную рыбу и тушеные
овощи и на
все лады расхваливая хозяйку, еще не знал, что это последний мирный ужин в этом
доме и что
уже на следующий день научная Москва (и не только научная!) будет
перешептываться и
перезваниваться и причиной тому станет попавший с этого дня в опалу биолог с
мировым
именем - Иван Христофорович Обухов. В тот вечер, выходя, правда, уже достаточно
поздно
из подъезда академического дома, Петя встретил еще одного знакомого человека,
тетю Катю,
заведовавшую всем хозяйством в экологической дальневосточной экспедиции, правда,
сама
она, с озабоченным видом направившись к лифту, Петю не узнала или постаралась не
узнать.
Выходя из кабинета Малоярцева, академик мог предположить со стороны такого
могущественного человека любую каверзу, но тот, приведя себя в привычное
равновесие,
ничего особенного не предпринял. Лишь вызвал Лаченкова и, глядя ему в лысину с
плохо
скрытым раздражением, всего лишь поинтересовался, можно ли в Москве сейчас
достать квасу
с хреном и медом, и Лаченков, стараясь подстроиться под настроение хозяина и
понять, откуда
грозит опасность, принахмурился, старательно свел белесые брови.
- Именно с медом и хреном, - жестко подтвердил Малоярцев, сердясь на
медлительность своего ближайшего помощника.
- Сейчас распоряжусь...
- Стой! - негромко и глухо приказал шеф. - Квас - потом, а сейчас
немедленно
свяжитесь с соответствующими службами. Вы можете предположить, какая ересь может
прийти в голову сумасшедшему в академическом сане и с мировым именем? Вот, вот,
я тоже не
знаю...
Этого оказалось достаточно, чтобы машина пришла в движение.
Все предпринимаемое Обуховым тонуло в какой-то глухой вате; требование его
срочно
собрать экстренное заседание президиума Академии наук тоже было вежливо
отклонено по
причине отсутствия в данный момент кворума. Президент давно уже не реагировал ни
на свои,
ни на чужие эмоции. Он вяло выразил надежду на будущие, более плодотворные
встречи;
услышав в ответ исчерпывающую отповедь Обухова, вежливо наклонил совершенно
голый
череп, проводив Обухова до приемной.
Весь следующий день Обухов пытался добиться прием у Суслова, затем у
Андропова;
звонил и в приемную самого Леонида Ильича; его вежливо выслушивали, записывали;
Обухов
стал сосредоточенно-спокоен; им руководило теперь чувство обостренной,
безошибочной
интуиции, с каждым днем ему все обнаженнее открывалась правда человеческих
отношений,
она строилась по образу и подобию всего сущего, по закону хаоса; вычислить его,
ввести в
рамки гармонической закономерности не представлялись возможным, следовательно, и
учения,
декларируемые той или иной группой единомышленников, являлись всего лишь
проявлением
случайностей хаоса.
Вскоре во время их с женой отсутствия у них на квартире был произведен
обыск. Все
было цело, и замки, и даже сигнализация, лишь из кабинета Обухова исчезли многие
бумаги,
тетради, черновые разработки ряда экспериментов, наброски научных статей.
- Так, - сказал он с некоторой сумасшедшинкой, и в его взгляде промелькнуло
что-то
от молодости, из старых студенческих времен - какая-то нерассуждающая, диковатая
удаль;
помедлив, он резко устремился к телефону.
- Иван! - предостерегающе воскликнула Ирина Аркадьевна, бросаясь к нему и
пытаясь
завладеть трубкой. - Иван! Сосчитай до десяти!
- Успокойся, - все с той же пугающей Ирину Аркадьевну незнакомой гримасой
остановил ее Обухов. - По-прежнему отключен... Нечем дышать. Они совершенно
прекратили
доступ кислорода.
- Ты, кажется, вторгся не в свою область, ты сам совершенно никому не
нужен, - тихо
предположила Ирина Аркадьевна. - Дело истинного ученого создать школу. Сколько
раз сам
же говорил о необходимости экологического всеобуча... об очищении души человека
в
общении с природой, с космосом. А сам погряз, прости, в дурацкой политике!
- Да, это и есть сейчас самая горячая политика! - голос Обухова пресекся. -
Это и моя
страна, черт возьми, - с трудом произнес он после паузы. - Здесь по этой земле
прошли
многие поколения Обуховых. И кому нужно будет братство, равенство и прочий бред,
если
земля совершенно облысеет?
После нервной вспышки он почувствовал сильную слабость, и Ирина Аркадьевна
с
трудом уговорила его полежать, дала выпить успокаивающее, и он действительно
почти целые
сутки спал, затем день или два бесцельно бродил по квартире, брезгливо смотрел в
окно, о
чем-то неотступно размышляя.
Довольно легко добравшись до сына Ильи, теперь уж заправлявшего большим
лесотрестом на Каме, Захар попал в приличный поселок, с лесозаводом, с
бревенчатыми, правда
кое-где просевшими, тротуарами и рядами чахлых лиственниц по обе стороны улиц.
Первые
несколько часов прошли в обычных сумбурных совместных воспомипаниях, но ни отца,
ни
сына не покидало чувство недосказанности; после какого-то неясного,
невразумительного
разговора с Ильей насчет брата, промаявшись почти всю ночь, лесник твердо решил
увидеть
Василия, хотя в начале своей поездки не замышлял забираться в такую даль. Давно
он не
помнил такой маятной ночи - и на кровати сидел, и к окну подходил, вглядываясь в
темноту, и
теплую воду пил из красивого цветного графина - ничего не помогало; он был в
чужом для
себя мире - незнакомом, непринимающем, отталкивающем.
Близилось утро; сбросив с себя одеяло, Захар нащупал у изголовья кровати
шнур
выключателя, ожесточенно дернул, с неудовольствием натянул выданные ему
невесткой
полосатые пижамные брюки, покосился в дальний, сильно затемненный угол. Доступу
света
мешал обвисший, оторвавшийся ночью от стены край ковра. Оставив дверь в свою
комнату
открытой, чтобы лучше видеть, он вышел в просторный широкий холл, с диваном,
зеркальной
вешалкой, с телефоном на низеньком столике, прислушался; чувство досадного,
ненужного
промаха во вчерашнем трудном разговоре с сыном мешало ему. Он пошел в другой
конец
коридора и, постояв возле закрытой застекленной высокой двери, тихонько стукнул
раз и
второй и почти тотчас услышал сонный всхлип; раздались шлепающие тяжелые шаги,
дверь
распахнулась, и он увидел Илью в одних трусах, врезавшихся в волосатый живот.
Его
обессмысленные сном глаза непонимающе щурились, затем прояснились при виде отца,
недовольство из его глаз ушло.
- Батя... чего? - спро
...Поділитися у соцмережах
