Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
... него еще никак не могло выветриться окончательно это звериное
чувство
опасности, крепко въевшееся в душу в немецких концлагерях, когда хуже голода
было чувство
унижения, невозможность поступить так, как хотелось и как нужно было. Вот и
сейчас прежнее
давит, так и мерещится черт знает что, можно ведь и свободно сидеть, не бояться,
все время
внутренне съеживаясь, и не ждать, когда этот чистенький и сытый юнец откроет
рот; свой ведь,
видно, что и сам переживает, самому не просто.
Захар про себя уже несколько раз, больше по привычке, крепко выматерил
следователя,
ходившего по кабинету с видом глубокой задумчивости; был он румян, лет двадцати
восьми, с
легкой щербатинкой во рту; поведением Захара, его неприязнью следователь был
явно обижен,
и Захар это видел, но пересилить себя и помочь стать разговору теплее и ближе не
мог.
Устраиваясь удобнее, оп повозился, прищурился, словно хотел несколько
передремать, но
следователь как будто ждал именно этого момента, тотчас вернулся к себе за стол,
обиженно
переложил что-то в папке, придавил пресс-папье.
- Пестрая у вас картина получается, Дерюгин. Смотрите, - сдерживаясь, начал
перечислять он, - жена ваша сожгла восьмерых немцев вместе со своим домом, дочь
была в
партизанах, потом на фронте, теперь замужем за секретарем обкома... Старший сын
угнан в
Германию... Все это подтвердилось. Все, кроме вашего пребывания в словацком
партизанском
отряде.
- Так, так... так, - монотонно соглашался Захар, борясь с наваливающейся
дремотной
слабостью и почти не слыша слов следователя.
- Что - так? - вскинул на него глаза следователь, И тут что-то произошло.
Глядели они в глаза друг другу всего лишь несколько секунд; один, видевший
и
прошедший то, что, казалось, нельзя было в жизни видеть, пройти и остаться
человеком,
встретив сейчас молодой, беспокойный и откровенно непонимающий взгляд другого,
едва-едва
ступившего в круговорот жизни, не умом, сердцем понял, что со своей немыслимой
тяжестью
он должен справиться сам, переложить ее на другого нельзя, любой подломится.
- Слушай, сынок, - неловко кашлянул Захар, больше всего страшась, что
следователь с
запунцовевшими от остроты момента ушами скорей по молодости сделает что-нибудь
не
так, - давай со мной попросту...
- Как попросту?
- Так... все, как оно есть, больше ничего и не надо. Заледенелый я весь,
еще не
отошел, - добавил Захар.
Следователь не произнес больше ни слова, лишь еще раз зачем-то передвинул
бумаги на
столе, затем быстро встал, отошел к окну. За окном - приземистый, вольготно
разросшийся на
свободе кедр; что-то неловко и больно дернулось в горле у следователя, он
переждал.
- Проверка для вас закончена, Дерюгин, - сказал он не оборачиваясь, и глаза
его стали
мальчишески теплыми и все понимающими. - До свидания, идите обедать, как раз
время.
Захар так и не понял, зачем его вызвали на этот раз; оказавшись на улице,
он отметил, что
был уже конец лета; от сдерживаемого волнения часто кружилась голова и в глазах
пробивалось темное мерцание.
С тех пор как Захару сообщили, что он полностью свободен и может
распоряжаться собою
как хочет, прошло чуть больше двух лет; он даже не успел еще привыкнуть ни к
Мане, ни к
детишкам, но пустовавший домик одной из вымерших кулацких семей, отданный ему
под
жилье в Хибратском леспромхозе, привел в порядок. Подконопатил, заменил сгнившую
на
крыше щепу, подновил полы и печи, навесил новые рамы, и теперь дом весело
блестел на
солнце чисто вымытыми окнами.
Всякий раз после письма Егора Захар начинал думать, что он поступил
правильно,
оставшись в леспромхозе, здесь он сам по себе, отработал - и никто тебя больше
не тронет, а
там ведь каждая стежка, каждый бугор будет о старых, пролетевших делах кричать;
нет, теперь
его дело кончено, вот детей на ноги поставит, и прощевайте, добрые люди, оттопал
свое,
отгулял, отработал.
Маня разрумянилась, собирая на стол, скинула шерстяную кофточку; в комнате
было
тепло и уютно, никуда не хотелось уходить в сырую вечернюю промозглость, но
Захар, не
дожидаясь ужина, оделся, сказал Мане, что найдет на минутку по делу к соседям.
Поглядев ему
вслед, Маня лишь покачала головой, сколько раз зарекалась ничего ему не
рассказывать, как
был, так и остался бешеным, остановить его, хоть умри, не остановишь.
Захар через несколько минут был уже у Брылика, перешагнул, пригнувшись,
порог и,
стаскивая фуражку, поздоровался; все семеро детей сидели за длинным барачным
столом и все,
как по команде, повернули головы к Захару; заморенная баба продолжала помешивать
вальком
в кипящем ведре, а сам Брылик, высокий, худой мужик с заросшим лицом, вышел
навстречу,
выжидающе бегая по лицу Захара глазами. Какая-то печальная, покорная тоска
сквозила в его
взгляде, как будто в любую минуту он готов был принять и безропотно вынести еще
один,
следующий удар; Захар пожал ему руку, с удовольствием потянул в себя запах
крепкого
мясного взвара.
- Ну, ты смотри... Богато живешь, Стась.
- Богаче и не можно, - стараясь в угоду Захару говорить по-русски, Брылик
коверкал
слова; короткая усмешка дернула его губы, и в глазах болезненно, затаенно
сверкнуло. -
Пийшли, Захар Тарасыч, побачишь, - и тотчас, не дожидаясь согласия, толкнул
дверь.
Захар вышел вслед за ним на улицу; начинало темнеть, с севера наползали
слоистые,
холодные тучи; солнце уже готовилось скрыться за неровной кромкой тайги, и Захар
устало и
равнодушно подумал, что кончается еще одна весна, теперь, не успеешь оглянуться,
промелькнет и лето, а там опять сезон, с утра до ночи в тайге, на морозе, на
ветру.
Распахнув дверку пристройки, сооруженной для дров, Брылик посторонился,
пахнуло
хорошим, крепким, смолистым деревом; ничего не понимая, Захар обежал взглядом
высокие
ряды добротно, по-хозяйски уложенных поленьев.
- В угол, Захар Тарасыч, в угол, повыше побачь, - усмехнулся рядом Брылик,
и Захар
тотчас понял: над дровами, на шестке, висело десятка полтора крысиных шкурок;
чтобы не
встретиться сейчас глазами с Брыликом, Захар, чувствуя поднимавшуюся тошноту,
медленно
их пересчитал. В щель под самой крышей пробивалось заходящее солнце, и шерсть на
шкурках
серебряно дымилась.
- Я тут трошки пораскинул башкой, смастерил таких капканов штук пять, -
сказал
Брылик, часто, с усилием помаргивая. - Как утро, так и мясо... Нужда заставит
придумать
хоть чим кишки напихать.
На погоду сквозь тяжелые тучи пробивалась лимонная полоска зари, золотила
щель под
самой крышей, и Захар хотел уже выйти; задавленный, тягучий всхлип заставил его
обернуться.
- Я его все равно порублю, сто лет буду ждать, а порублю, - хватаясь
трясущимися
руками за ворот, Брылик бессильно опустился на чурбан. - Подсижу за углом и
порублю, -
повторял он бессмысленно. - Порублю гада...
Захар подошел, сел рядом, достал кисет.
- Не психуй, Стась, давай закурим, - нахмурился он, отрывая полоску газеты
на
завертку себе и Брылику. - Давай, давай бери, не стесняйся, мне целую посылку
махорки сын
прислал, холмский табачок, знаменитый...
Попытавшись скрутить цигарку, Брылик просыпал табак, и тогда Захар сам
свернул ему;
закурили, Брылик несколько раз подряд жадно и глубоко затянулся; глаза у него
стали
успокаиваться, руки тоже.
- Кучу детей настрогал, а из-за каждого прыща из себя выходишь, - глядя на
усеянный
мелкой щепой пол, пожал плечами Захар. - Тут тебе не батька с маткой, загремишь,
костей не
останется. А они, сопатые твои, что? Ты кому грозился?
- Загреба, сволота, - опять с трудом выдохнул из себя Брылик. - Вчера девка
к нему
ходила, под утро вернулась... ей всего пятнадцать годов... Убирать у него
ходила... ничего
никому не говорит, не велел ничего говорить... Приказал, чтобы к вечеру, как
стемнеет, опять у
него была... Що робить, Захар Тарасыч?
- Подожди, сама она, девка-то? - угрюмо спросил Захар, стараясь не
встречаться с
большими глазами Брылика, - Что она сама-то?
- Та каже, хлиб ели с колбасой, чай с сахаром пили. Он мне, каже, вина дал,
ох, говорит,
скусное, так в голове и закрутилось. Домой хлиба принесла...
- Ты вот что, Стась, ты эту думку насчет топора брось, не по тебе она, -
заметив на
черных, обросших щеках Брылика слезы, Захар отвернулся. - Что теперь... ты
сердце зажми,
тебе детей поднять надо...
- Та за що, за що такое? - с ненавистью и животной тоской в глазах сказал
Брылик. -
Хоть бы виноваты были, а то они селян силой заставляли и бандюг, и оружие
прятать. А я що?
И там он меня давил, и опять... он и тут сухим из воды вышел. - Брылик кивнул в
угол
сарая. - И меня на поселение, и его на поселение... Собрал шайку... Весь поселок
у него в
кулаке... Как-то сказал ему с дури: что ты лютуешь, биты наши с тобой карты, и
туточки жить
можна, - так вот теперь и не отмолюсь, не открещусь за те свои слова... почти
весь паек
отдаю, а он все лютует, все лютует... отступник я, предатель... Ох, Захар
Тарасыч, Захар
Тарасыч... гибель моя эта людина.
- Ты к коменданту хоть ходил? - спросил Захар, стараясь не глядеть на
Брылика.
- Не! - испуганно замотал головою Брылик. - Они вместе горилку дуют...
дурак
начальник... он и его опутал... в кладовщики пролез... Не! А що робять-то?
Замучит, гад, в
гроб вгонит с детьми... Пусть уж одна страдает... Пущу на срамоту дочку... хай
вона, может,
не понимает, и то... Хлиб над усим пануе...
- Ладно, Стась, пойду я... Ты вот что, еще раз тебе говорю: ты стерпи.
Зарубишь, а
дальше? Дело хреновое, зататарят куда, не то что солнца, луны не увидишь, -
сказал Захар,
стараясь не встречаться с ищущим, затравленным взглядом Брылика и чувствуя себя
перед ним
в чем-то виноватым. - Раков-то в самом деле дурак... Ладно, злому делу долго не
продержаться. Скажи ребятам, с понедельника на работу выхожу... Ну, до
скорого...
Не оглядываясь Захар шел домой; нехорошо и зло было сейчас у него на душе.
Он не знал,
зачем ходил к Брылику, не знал, что можно сделать; жизнь столько раз выламывала
ему не
только суставы, но и душу, и он не хотел опять впутываться в какие бы то ни было
распри с
начальством; с тех пор как ему объявили, что он свободен и может распоряжаться
собою и жить
где хочет, он, несмотря на трудную работу, на нужду, почувствовал, что
постепенно начинает
отходить от войны. Каждый день, и особенно после приезда Мани, теперь
превращался для
него в отдых, и он сейчас, разбрызгивая лужи, сердито шлепал по улице. "Черт,
чего меня
понесло к этому Брылику? - спрашивал он сам себя. - Что я могу сделать? Так,
лишь душу
растряс... Пора бы поумнеть. Как же, в зубы к этому бандеровцу лезть! Этот
живоглот
десятерых таких, как я, проглотит и не почувствует. Закон здесь такой, как он
хочет, а скажешь
поперек... Об этом все шепчутся, только вслух не решается никто сказать. Один
комендант все
и решает, а он, видать, от войны остался и одурел... а черт с ним, лучше
скукожиться, сердце
зажать, не всегда же такая срамота будет, что-нибудь, может, и переменится".
Дома Захар, ни слова не говоря, похлебал надоевшего супа из соленой рыбы,
запил
кипятком, заваренным корнями шиповника, и лег спать, неотвязно думая, что все
равно не
выдержит и на днях ему придется быть у коменданта, нельзя же знать все это и
промолчать.
Черт знает, что может случиться.
Но в субботу, когда ему все-таки встретился комендант, все обошлось
сравнительно
благополучно; едва только Захар заикнулся о Загребе, комендант, одутловатый, с
растрепанным
чубом, в форме капитана, тотчас вскинул па него глаза и перебил:
- Молчи, молчи, Дерюгин, сам все знаю... Проверяется это дело, ты раньше
времени
икру не мечи. Надоело до чертиков, - пожаловался он, хромая рядом с Захаром. -
Хорошо
тебе - вольная птица, - а мне еще до отпуска трубить... Сейчас бы в Москву
закатиться, на
бега... У меня ведь там и знакомые есть... Как здоровье-то, Дерюгин?
- Спасибо. - Захар приостановился, прощаясь. - С понедельника выйду,
фельдшер
говорит, уже можно...
Глядя в уставшее, большое и дряблое лицо коменданта, безвольного и доброго,
видать,
человека, Захару было трудно сдержаться, и особенно когда комендант улыбался,
показывая
ровные, белые зубы. Захар так и не стал больше ничего говорить, но комендант
неожиданно
разоткровенничался, стал рассказывать, какая у него в Ленинграде была квартира и
что сейчас
он бы не раздумывая уехал домой, да ехать не к кому, вся семья в блокаду
сгинула, а в этой
глуши осатанеть можно, и Захар, слушая, неловко переминался с ноги на ногу; он
не мог
понять, почему это комендант все про себя ему рассказывал; но разговор в общемто
был
обычным, и Захар окончательно успокоился. Комендант предложил ему папиросу, и
Захар,
чувствуя на себе беспокойный, какой-то страдающий взгляд, закурил; было ясно,
что разговор
этот коменданту нужен для души, и, хотя Захару не было никакого дела до
коменданта, ему с
необычайной ясностью представился залитый солнечным светом двор, полуглухая
старушка и
рядом с ней шестилетний мальчик в коротких штанишках, ничего не знающий о том,
что будет
с ним через двадцать лет.
Они скоро разошлись, но по дороге домой, когда Захар проходил мимо дома
Загребы, его
неожиданно окликнули, и он, оглянувшись, увидел перед собой Романа Грибкина,
одного из
людей Загребы.
- Здорово, Дерюгин, - сказал тот, поблескивая нагловатыми глазами, - Тебя
Павло
Михайлович просит к себе зайти.
- Зачем?
- Видать, дело у него к тебе какое-то есть.
- Не с руки вроде, да, если уж дело, можно зайти, - кивнул Захар, краем
глаза
ухватывая неподалеку на улице две женские фигуры, и скоро был уже у Загребы.
Тот, молодой,
лет тридцати, с горячими, темными глазами, слегка сутуловатый, тотчас пригласил
его
садиться.
- Зачем звал-то? - грубовато поинтересовался Захар, отмечая, что они в доме
одни и
Роман Грибкин куда-то исчез, и в то же время прислушиваясь к непонятным звукам
из-за двери
в соседнюю комнату.
- Вы так торопитесь? - удивился Загреба. - Жена рассердится, что ли? Так
она у вас,
кажется, спокойная женщина.
- Время такое, огород баба просила помочь вскопать под картошку. Думаю в
воскресенье по карасей отправиться, говорят, карась хорошо идет... К пайку-то не
помешает,
сам знаешь, - избегая встречаться взглядом, Захар слепо глянул мимо Загребы, и
тот согласно
кивнул.
- Что говорить, время трудное...
- Труднее не придумаешь. - Захар с затаенным интересом, присматриваясь к
лицу
Загребы, сузил глаза. - Позавчера захожу к Стасю Брылику, он у меня в бригаде
работает...
вас всех в начале зимы пригнали, - теперь Захар уже пристально, почти с вызовом,
взглянул в
широкие, с легкой молодой рыжинкой глаза Загребы, и тотчас они словно затянулись
ледяной
пленкой, - захожу, значит, а у него мясом пахнет. Ого, говорю, Стась, все
жалуешься, сам
мясо лопаешь, Пошутил на свою голову, ведет он в меня в сараюшку для дров,
показывает...
Там на шестке пятнадцать шкурок висит...
- Что?
- Пятнадцать крысиных шкурок, говорю, висит... с хвостами, иду и считаю
хвосты. Вот
тебе мясо... Поеду с сыном, карасей наловлю, подкину немного Брыликам-то, девять
ртов...
что хочешь будешь жрать...
- Какая гадость! - вырвалось у Загребы, и его красивое лицо передернулось
от
отвращения, густо покраснело, даже появились на лбу и щеках какие-то темные
частые пятна.
- Надо же как-нибудь помочь. - Захар кашлянул, с каким-то болезненным
любопытством наблюдая за Загребой и отмечая про себя каждую мелочь.
- Помочь надо, да всем не поможешь. - Загреба взвинченно и в то же время с
холодной
картинностью распрямился. - У каждого один паек и есть.
- Детей жалко, сопатые, совсем как голодные волчата. Чем они-то виноваты?
Какие из
них люди потом получатся?
- Какие надо получатся, Дерюгин. Вырастут вот на таких харчишках, все сразу
поймут.
А ты что о всех заботишься? - спросил Загреба, прищуриваясь. - Ты не в тайных ли
комиссарах здесь ходишь?
- Пора мне, парень, - сказал Захар, тяжело поднимаясь, но Загреба мягко и
скоро пошел
кругом него. - Видать, у тебя тут, - Захар крутанул пальцем у лба, -
перекосяк...
- Вот что, Дерюгин, - сказал Загреба с какой-то ласковой вкрадчивостью. -
Ты,
конечно, больше моего на свете протопал... Видел больше, нам друг у друга
занимать не к
чему. Хороший совет послушаешь? Так мало надо для покоя и счастья: всего лишь не
совать
нос в чужое...
Уставившись куда-то в степу, Захар молча курил; разговорчивость Загребы
была далеко
не случайна, сквозь его тихие, обтекаемые слова нет-нет и проступала звериная,
мертвая хватка,
и теперь Захар твердо знал, что то, что шепотом, оглядываясь, говорили об этом
человеке, все
правда, да еще, ко всему видать, самая ее маленькая часть, которая каким-то
образом
пробивалась наружу. Обдумывая положение, Захар изредка говорил себе: "Так...
так... так" -
и сыпал пепел на пол, все было ясно: и то, зачем его позвал Загреба, и то, что
он хотел от него.
Разбирало любопытство: куда дальше этот пан учитель, как тайком называли Загребу
в поселке,
вильнет? Взять бы и сказать попросту, что зря он замысловатые петли вокруг
вяжет, но как
скажешь? - усомнился Захар. Пока суть да дело, пристукнут где-нибудь в
глухомани, не
выберешься, Маня с детьми тут пропадет, затрут вот такие сволочи, вон ведь как
кружит,
стервятник. Значит, какой-нибудь холуй уже донес, может, и сорвалось где с
языка, а он сразу
на мушку, в самом зародыше давит. Не меняясь в лице, Захар слушал, в то же время
отыскивая
выход. Видать, следствие до всего не докопалось насчет этого бандита, здесь, на
месте, с ним не
сладишь, у него человек десять головорезов, что хочешь по его слову сделают.
"Встретить бы
тебя где нибудь в глухом углу, - с холодной беспощадностью подумал Захар. -
Тогда бы и
поговорили начистоту".
В этот момент между ними что-то намертво и замкнулось: Загреба, чуткий,
привыкший
хоть и к негласному, но немедленному подчинению, натолкнулся на глухую,
враждебную,
непримиримую волю; это было так непривычно и ново для него, что он засмеялся,
вздрагивая
породистыми, тонкими ноздрями.
- Знаешь, Дерюгин, заходи ко мне сегодня вечером, - неожиданно предложил
он. -
Поговорим по-хорошему, не на ходу. Мне на склад пора, запчасти на тринадцатый
участок
выдать...
Захар знал, что соглашаться нельзя, что это ловушка, но в голосе Загребы
прозвучала
неуловимая ирония, почти издевка, и Захар намеренно потянул предложенную нить.
- Приходи часикам к девяти, посидим, пива сегодня свежего подбросили. У
меня
действительно разговор деловой есть. Как, не испугаешься? - в зеленовато-темных
глазах
Загребы что-то приоткрылось, и потянуло этаким неприятным сквознячком.
"Вот оно что, первый заход не состоялся, - догадался Захар. - Теперь он
полегоньку
назад пятится, в нору убраться... мне тоже вроде свободу отступиться дает...
Молодец пан
учитель".
- Приду, Загреба, - неожиданно кивнул он, и еще раз что-то приоткрылось у
Загребы в
глазах, но теперь это продлилось дольше...
"А-а, черт с ним, - решил Захар, останавливаясь на крыльце закурить и
отчетливо
осознавая, что, поддавшись темному минутному чувству, совершил, видимо, крупный
промах. - Что ж теперь, прямо под ноги ему? Ложись, пусть, как слизняка,
топчет... Ах,
волчонок! Не на такого нарвался, всю жизнь людям в глаза прямо глядел, а теперь
что? Ничего,
съест, сволочь такая!"
Песчаные пологие холмы в редких кедрах вокруг поселка начали слегка, почти
незаметно
для глаза, подергиваться зеленоватой дымкой; Захар жадно вдохнул еле угадываемый
знакомый
запах зелени и впервые за все последние годы ощутил, что он дома, что это
скудное, песчаное,
утопающее на все четыре стороны в лесах пространство - тоже своя земля и что
этого у него
никто не сможет отнять ни при жизни, ни в смерти, и ему стало невыносимо больно;
острыми,
загоревшимися глазами он обежал зубчатый далекий горизонт.
14
Вечером, несмотря на упорное неодобрение Мани и ее настойчивые попытки
удержать его
дома, Захар пошел к Загребе. Он понимал Маню, но еще лучше он понимал, что если
сейчас
испугается и не пойдет, от этого нельзя уже будет потом оправиться. Было видно,
что Загреба
ждал, он тотчас позвал Захара на жилую половину, отделенную от кухни капитальной
стеной из
кедровых бревен и толстой, массивной дверью, вручную затейливо окованною по
углам; как
только Захар переступил порог, в глаза ему бросилась большая, прикрепленная к
стене полка с
книгами и рядом с нею картина в золоченом багете, изображавшая двух обнаженных
до пояса
женщин с молочно-розоватыми грудями; в приоткрытую в другую комнату дверь
виднелся угол
спинки широкой деревянной, с резьбой кровати. Стол был уставлен бутылками с
пивом,
настойками, разнообразной закуской - соленой рыбой, вяленой медвежатиной
нарезанной
большими кусками, остро пахнущим сыром, посреди красовался графин с разведенным
спиртом. Потирая руки, Загреба подмигнул Захару уже как своему; он был теперь в
хорошем
шерстяном костюме в мелкую полоску и белой рубашке с отложным воротом; от этого,
вероятно, он еще больше помолодел, в глазах у него проскальзывала веселая
насмешка.
- Раздевайся, Дерюгин, к столу, к столу, весь день кое-как, на сухомятке...
давай!
Пока Захар раздевался, Загреба успел налить; Захар взял свой стакан, и
снова чувство
близкой опасности заныло в нем; он чокнулся с Загребой, все с той же ожидающей
усмешкой
глядевшим на гостя, и выпил.
- Закусывай, Дерюгин, не стесняйся, - подбодрил Загреба и, только
дождавшись, когда
Захар неловко подцепил на вилку кусок медвежьего окорока, поморщился, проглотил
полстакана разбавленного спирта и сразу же сунул в рот папиросу. Захар с
интересом, не
торопясь разжевывал твердую, отдающую неведомыми таежными запахами медвежатину;
Загреба тем временем несколько раз глубоко затянулся и тотчас налил из графина
еще. Захар
покосился на его тонкую в кисти, бледную руку; вяленая медвежатина ему
понравилась, и он
взял еще, уже несколько размякнув от выпитого спирта, но чувство настороженности
не
проходило. "Однако что ему нужно, этому пану учителю? - подумал он. - Этот на
пайке не
будет сидеть... Не за красивые же глаза он меня поит-кормит? Сам ничего не жрет,
смотри-ка", - подумал Захар, отмечая, что и вторую порцию спирта Загреба закусил
все той
же папиросой и сидел все так же прямо, с беспокойным блеском в глазах, лишь еще
сильнее
побледнел. Он почти сразу налил в третий раз; Захар, качая головой, продолжал
есть, и Загреба
как бы забыл о нем, ушел в себя; пьянея от мяса больше, чем от спирта, Захар
привольно
откинулся на спинку стула, потянул из кармана кисет.
- Вот налопался, - сказал он благодушно. - Спасибо, не ожидал...
- Давай, Дерюгин, еще, - кивнул Загреба на стаканы.
- Премиальные, что ль, заколачиваешь? Погоди, давай покурим. - Захар
отодвинул от
себя стакан.
- Что ж, каждому по потребностям, выпью, - сказал Загреба и поднял стакан.
- За твое
здоровье, Дерюгин.
- Закуси лучше, кишки опалишь, - посоветовал Захар, видя, что Загреба опять
посасывает папиросу, но тот не отозвался на это.
Перекидывая из угла в угол рта изжеванный окурок, он, казалось, совсем
забыл о госте.
"Черт с ним, - решил Захар. - Сейчас поднимусь и пойду, очень он мне нужен со
своими
выкрутасами". Загреба, угадывая, предупредил:
- Наверное, Дерюгин, сидишь и думаешь: какого он, мол, черта позвал меня?
Так? - все
с той же долгой, неисчезающей усмешкой на бледном лице качнулся он к Захару. -
Что, мол,
ему надо от меня?
- Думаю, как же, мне не думать нельзя.
- У меня действительно есть разговор к тебе, Дерюгин. - Загреба глянул
поверх головы
Захара. - Но... без всяких недомолвок, человек ты умный и должен понять. Обо мне
в поселке
много всяких мерзостей болтают. Что я зверь, девок к себе таскаю, сердце во мне
мохнатое...
ведь говорят, Дерюгин?
- Я к тебе, парень, в стукачи, кажется, пока не нанимался, - принял вызов
Захар и,
намеренно располагаясь свободнее, расстегивая верхнюю пуговицу на рубашке,
вольготно
вытянул ноги.
- Не то, не то, - с досадой остановил его Загреба. - Совсем не то. Мелешь
какую-то
чушь... Я человек маленький, я от скуки здесь подыхаю... К тебе люди тянутся, ты
в
передовиках ходишь, а люди тянутся к тебе, хотя здесь передовиков не любят.
Значит, ты
зачем-то им нужен. Зачем же?
- Только и всего? - озадачился Захар, вернее, сделал вид, что озадачился. -
Не знаю. У
меня время на разную чепуху не остается. Знаю свое дело, а больше не надо.
- Разумеется... ты прав, каждый должен знать, что ему надо и зачем, -
подхватил
Загреба. - Но это не всегда, не всегда, Дерюгин. Сколько таких, чего-то ему
хочется, все-то он
мечется, ищет, а чего - точно и не знает.
- Ты-то не из таких, у тебя прицел точный, - заметил Захар; он помедлил,
обдумывая
складывающуюся ситуацию, повертел в пальцах стакан со спиртом. - Выпьем, -
предложил
он теперь уже сам, все с тем же легким вызовом в глазах, который можно принять и
за
дружескую усмешку.
Загреба отхлебнул, задержал во рту огненную горечь почти неразбавленного
спирта;
теперь, после третьего раза, к сердцу подступила долгожданная легкость.
- Ты прав, Дерюгин. - Загреба свободно переходил от одной интонации к
другой. - Ты
себя, видать, привык уважать, я это чувствую, твое к себе уважение, но человек -
он что
такое? Он должен порядок понимать, свое место в общем ранжире. А какое твое
место в этом
ранжире? Признайся, самое последнее. Я тебе честно скажу: ты меня сразу
заинтересовал,
долго я к тебе приглядывался. Вот, думаю, удивительный характер: свободен, как
птица, лети в
любую сторону, а он здесь, в этом болоте, торчит. Я бы на его месте минуты не
ждал...
Интересно! Интересно! Все просто объясняется. - Загреба широким жестом указал на
стол. -
Почему бы, думаю, не встретиться, не узнать для себя чего-нибудь нового? Мне
здесь десять
лет знаменитого русского комара кормить, нужно приспосабливаться. Открой мне,
Дерюгин,
свой секрет: что тебя здесь держит? Все ведь бывает, вероятно, и мне после
нашего разговора
легче станет, увижу то здесь, чего пока никак не найду... Что это за жизнь без
всякого
интереса? Согласен?
- Темнишь, Загреба, - не принял его откровенности Захар. - Так
...Закладка в соц.сетях
