Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
...сь на самую вершину залитого холодными лунными волнами холма, тут же,
неподалеку от леса, неподвижно застывая там с поднятым к небу лицом, погруженным
во
власть лунного сияния. Было в этом какое-то пугающее таинство, и, видя Феклушу в
таком
состоянии, никто из густищинцев ни разу не потревожил ее, а старался тихонько
обойти ее и
незаметно скрыться. Размеренный ритм и деловитая суета крупных лесных рыжих
муравьев
словно завораживали ее, и она могла часами широко распахнутыми глазами немигающе
следить за беспорядочными, казалось бы, хаотическими движениями проворных
насекомых, но
в тот день они были особенно оживлены, их жилище словно было покрыто живой,
тусклой,
непрерывно шевелящейся корой. Происходило что-то необычное: из глубин
муравейника,
растекаясь по земле, выбивались все новые и новые ржавые потоки; стройные
полчища
непрерывной широкой лентой отделялись от муравейника и уползали в сторону леса в
строго
определенном порядке; Феклуша зачарованно сделала несколько робких, неслышных
шагов в
том же направлении; какое-то смутное воспоминание, неясное желаний исчезнуть в
прохладной
сумеречности леса мелькнуло в слабом, чутком мозгу Феклуши и тотчас исчезло.
Пересекая все
препятствия, пни, валежины, кочки, полчища муравьев по-прежнему текли в глубину
леса;
Феклуша присела на корточки, засмеялась и, преграждая путь насекомым, погрузила
голую по
локоть руку, тотчас густо покрывшуюся насекомыми, в их движущуюся волну, не
задерживаясь, они переползали через руку и неспешно, неотвратимо продолжали
двигаться
дальше в известном только им направлении. Феклуша чувствовала кожей легкое
щекотание, но
ни одно из этих воинственных насекомых не укусило ее, как будто не живая рука
была на их
пути, а обвалившийся сверху отмерший древесный сук; Феклуша еще раз бездумно
засмеялась,
встала и легким, быстрым движением стряхнула с руки муравьев. И в тот же момент
глаза ее
испуганно метнулись; тугая, свистящая, горячая волна ударила в нее и отшвырнула
в сторону;
деревья заплясали перед глазами, раздался оглушительный треск ломавшихся вершин,
и сразу
стихло, лишь где-то еще продолжали падать, с треском обламывая сучья,
покалеченные
деревья.
Протирая глаза, Феклуша подхватилась с земли, метнулась туда-обратно, с
недоумением
разглядывая преобразившийся лес, но особенно ее озадачило то, что дом рыжих
муравьев
бесследно исчез, словно его никогда и не было, Феклуша даже не могла определить
того места,
где он раньше находился; напуганная этим обстоятельством больше всего
остального, она
долго и бесплодно отыскивала исчезнувший муравейник, даже не подозревая, что
сумасшедшей
силы смерч безжалостной метлой прошелся по этой части леса, и там, где он
прошелся, даже
деревья стояли голые, с начисто сорванной листвой. Муравейник постигла та же
печальная
участь: едва коснувшись, смерч втянул его в себя вместе с бесчисленными его
настоящими и
будущими жителями и разнес по огромному пространству в несколько сот, а может
быть, и
тысяч километров, просыпав редким дождем над пустынной местностью, и по
проселочным
дорогам, и даже на привокзальной площади далекой железнодорожной станции, к
удивлению и
беспокойству ожидавших пригородного поезда пассажиров. Но, видимо, какая-то
деятельная
часть муравьиного населения все-таки уцелела, потому что на другое лето, когда
уже
поднимали пары, Феклуша опять наткнулась на муравейник в том же самом месте, и
глаза ее
радостно заблестели; муравейник был гораздо меньше прежнего, но Феклуша этого не
заметила; постояв над ним с оживившимися, радостно-бессмысленными глазами, она
повернулась, задумчиво вышла в поле и тотчас шарахнулась было назад, оказавшись
лицом к
лицу с чумазым парнем лет двадцати пяти, трактористом Кешкой Алдониным; он
появился в
Густищах с полгода назад, как говорили, откуда-то из под Смоленска; в войну у
него была под
корень уничтожена не только вся родня, но и деревня, отчего, по мнению
густищинцев, стал он
малость тронутый головой и постоянно чудил, хоть тракторист и работник был
первостатейный, на все руки мастер.
Алдонин, давно уже знавший о Феклуше, видел ее всего раз или два издали;
заметив
мгновенный испуг у нее в лице, он тотчас замер, тихо и открыто улыбнулся ей, и
она,
помедлив, осторожно подошла к нему, присмотрелась с пристальным детским
любопытством,
затем потрогала нагретый солнцем, отчего-то забарахливший, с заглохшим мотором
трактор,
прошлась вдоль глубокого отвала пахоты, вернулась назад к Алдонину, присела на
траву.
Алдонин подождал и опустился рядом с нею.
- Любишь теплые-то деньки, Феклуша? - поинтересовался он. - Как жизнь
молодая
идет?
- Идет, идет, - неопределенно повторила Феклуша, срывая былку давно
выгоревшего
на солнце лесного чеснока с пустой семенной головкой.
- Эх, Феклуша, Феклуша, - тая в глазах плутоватый огонек, опять заговорил
Алдонин,
обрадованный появлением рядом хоть какой-нибудь да живой души, - ходишь ты,
ходишь, а
зачем ты ходишь? Зачем ты живешь-то на свете? Вот и не знаешь, молчишь... Давай
за меня
замуж, что ли, мы дом построим, детей штук пять заведем... запикают вокруг тебя
цыплятками,
пушистенькие, белоголовые... А, Феклуша, давай я к тебе хоть завтра сватов
зашлю! -
Дурачась, Алдонин опрокинулся на спину, и солнце жарко плеснуло ему в лицо; он
зажмурился, сорвал жесткий стебелек овсюга, сунул его в рот, перекусил острыми
зубами и
выплюнул. - Еще будет у нас коза, на базаре купим. Понимаешь, с нее налог
меньше,
привяжем ее к плетню, в лопухи, - корма ей больше не надо, только знай дои да
пей молочко.
А то на ракиту посадим, будет листья объедать. Феклуша, ты козу-то умеешь доить?
Феклуша по-птичьи настороженно оглядела вольготно раскинувшееся по земле
ладное
тело тракториста, и смутная тень побежала у нее по лицу. Что-то неясное
вспомнилось ей;
затем она качнулась в сторону и, слабо вскрикнув, бросилась бежать. Алдонин сел,
захлопал
глазами ей вслед.
- Эй, Феклуша! Феклуша! - крикнул он, но она не оглянулась, лишь прибавила
шагу. -
Завтра сватов жди! - крикнул он вслед и опять, размеренно опрокинувшись
навзничь, долго и
беспричинно хохотал, затем ему стало неловко оттого, что он нехотя, от нашедшей
на него
дурной резвости, напугал беззащитного человека, а все из-за того, что нужно было
не
откладывая решать важное дело в своей жизни, и что он об этом не забывал ни днем
ни ночью,
и что именно сегодня вечером это дело должно было решиться.
11
Фома Куделин сидел во главе стола и, изредка оглядывая дочерей и жену,
ужинавших
вместе с ним, хрустел снежим огурцом и время от времени с азартом принимался
ругать
председателя колхоза, городского чужака Федюнина, залезшего сегодня на дерево у
всех на
глазах от рассвирепевшего колхозного бугая Ветерка, когда на пороге неожиданно
появился
Кешка Алдонин в новом, хоть и простеньком, костюме. Он стащил с головы фуражку,
и все
увидели его как-то особо тщательно зачесанный волнистый чуб.
- Здрасьте, люди добрые, - тряхнул Алдонин головой, и Фома с набитым ртом
ответно
кивнул, заморгал на неожиданного гостя; Нюрка же, до которой успели дойти коекакие
слухи,
выскочила из-за стола, пододвинула еще одну табуретку, метнула быстрый взгляд на
мгновенно
зардевшуюся, низко опустившую голову старшую дочь, затем опять на Алдонина.
- Проходи, Кеша, проходи, как раз и повечеряешь, - неожиданно почти запела
она
незнакомо мягким голосом, такого Фома у нее и в жизни не слышал; у него от
невольного
изумления даже брови разошлись чуть ли не к самым ушам. - Картошечка свежая,
огурчики...
Вера, доченька, - приказала Нюрка, но все тем же елейным, мягким голосом, -
достань-ка в
кладовке сальца, выбери кусочек с мясцом, погляди там на самом низу в кадушке...
Ты чего,
отец? - повернулась она к мужу, окончательно ошалевшему от такой непонятной
жениной
щедрости. - Зови гостя за стол, что ты дубовым пнем-то застыл?
И это, сказанное в прежнем ласковом тоне, прозвучало почти приятно, хотя
уже с ноткой
строгости; Верка подхватилась, любопытно-насмешливо глянула на Алдонина, боком
проскользнула мимо него в дверь, и только тут успевший проглотить почти не
разжеванный
кусок огурца, отчего долго и трудно пришлось двигать жилистой шеей, Фома
приподнялся
из-за стола, неловко замахал рукой, словно загребая воздух к себе.
- Проходи, проходи, Кеш, - заторопил он. - Садись, поставь ему, мать,
миску-то...
В два шага оказавшись у стола, Алдонин извлек из оттопыренных карманов две
бутылки
водки, шлепнул одну за другой на стол; Танюха, сидевшая до сих пор недвижно, с
низко
опущенной головой, ни на кого не глядя, выбралась из-за стола и выскочила в
сени.
- Эх-хе-хе-хе! - протянул Фома, только теперь начиная понимать суть
происходящего,
и любовно щелкнул ногтем по горлышку тускло блестевшей бутылки. - Ничего!
Ничего! Дело
законное! Житейское дело! Божеское дело! Природа! Ну, давай, мать, стаканы,
давай!
На столе появились спешно нарезанное крупными кусками сало, хлеб, зашипела
свежезажаренная яичница; сковырнув ногтем пробку от бутылки, Фома, зорко щуря
глаза и
наклоняя голову, любовно разлил водку по стаканам; девок не было, приносившая
сало и
жарившая яичницу Нюрка, примостившись с краю стола, со смутным опасением
украдкой
приглядывалась к Алдонину, так как в Густищах он давно слыл человеком с чудинкой
и никто
не мог бы сказать, что он выкинет через минуту; она никак не могла поверить
всерьез, что
Алдонин пришел свататься, хотя давно знала, что Танюху с самой весны не раз
видели с ним на
гулянках, да и приходила она домой чуть ли не к третьим петухам, хотя и сама
она, Нюрка, и
Фома не раз грозились выдрать ей бесстыжие космы и ославить на все село. А с
некоторого
времени цепкий по-бабьи Нюркин глаз стал подмечать, что, несмотря на скудный
харч, старшая
дочка вроде бы день от дня наливается полнотой, и Нюрка уже не однажды намекала
дочери на
это; та все отделывалась шуточками, а последний раз, когда Нюрка вновь сказала,
что, мол,
тебя, Танюха, распирает, как на дрожжах, дочка зло и бестолково закричала, и
Нюрка,
отшатнувшись, лишь оторопело замахала руками...
Обо всем об этом и думала Нюрка, подкладывая Алдонину куски получше и уже
проникаясь к этому чужому, непонятному парню родственной хворобой; уже она
решила, что
Алдонин из себя хорош, и лицо чистое, и зубы белые, и глаз веселый, хоть и
плутовски подчас
блестит, и телом-то вышел хоть куда, плечистый, длинноногий.
Фома, давно ёрзавший по лавке от нетерпения, поднял стакан.
- Берите, берите, - пригласил он остальных. - Со здоровьицем! Дай-то таких
гостей
почаще! Природа!
Чокнулись, Алдонин остро, со смешком, глянул в глаза Фомы, тоже пожелал
здоровья да
прибытку, и все выпили. Стесняясь и не зная, как приступить к нужному делу,
Алдонин
подковырнул вилкой кусок сала с проступившим на нем налетом старой соли,
пожевал.
- Ешь, ешь, Кешенька, - потчевала его Нюрка ласково, не обращая никакого
внимания
на Фому, пытавшегося что-то сказать; наоборот, Нюрка все время останавливала
мужа, но
Фома, управившись с закуской и наливая в стаканы снова, из второй бутылки,
которую он
как-то незаметно для всех распечатал, в ответ на новый ласковый, но твердый
окрик жены
неожиданно засопел.
- Цыц, баба! - повысил он голос - Тут тебе не бабьи посиделки, что языкомто
мелешь! Тут серьезные мущинские разговоры! Можно сказать, дело государственное
решается!
Природа!
- Замолол! С первого-то разу вкось дурака старого повело, - с досадой
сказала Нюрка с
извиняющейся улыбкой на лице, обращенной явно не к мужу, а к Алдонину.
Все так же весело поблескивая глазами, поглядывая то на Фому, то на Нюрку и
словно
явно к чему то все время прислушиваясь, Алдонин положил руки на стол, пошевелил
пальцами.
- Пришел я к вам, Фома Алексеевич и Анна Дормидоновна, вот по какому делу,
- начал
он, и кожа на скулах у него зарозовела. - С вашей дочерью Татьяной Фомишпой
случилась у
нас большая любовь... пришел я к вам свататься. Хотим мы построить с Татьяной
Фомишной
совместную жизнь на законных порядках... Прошу я вас, Фома Алексеевич и Анна
Дормидоновна, отдать за меня Татьяну Фомишну... вот и все мое к вам дело...
Охмелевший уже несколько Фома с явным удовольствием, даже слегка полуоткрыв
рот,
слушал непривычно вежливую и складную речь Алдонина, почтительно именовавшего
все его
семейство по имени-отчеству, а Нюрка, радостно всхлипывая, кивала, то и дело
вытирая глаза
концом платка.
- Кешенька, милый ты мой, дорогой, - справилась она наконец со своим
волнением. -
Мы что ж... да мы... коль промеж вас все оговорено, то мы куда ж...
- Ну, мать, дожили! - подал голос и Фома. - Дочка-то, а... вон уж как! А
что? Пора!
Девка, она товар такой, его на базар лучше недозрелым везти, а то кто же потом,
когда киселем
возьмется, глянет? Ну, Кеша, - протянул через стол Фома, - вот тебе мое
отцовское согласие.
- Фома, Фома Алексеевич, постой ты, охломон некрещеный! - запричитала
Нюрка,
останавливая его, - Девки, девкм! - закричала она еще громче. - Верка, зови сюда
сестру! О
господи, да что ж это такое деется? Верка!
Верка, стоявшая в сенях и жадно подслушивавшая все, что говорилось в избе,
и уже не раз
бегавшая к ждавшей во дворе сестре и все торопливо пересказывающая ей, тотчас и
появилась в
дверях; скоро и Танюха со взволнованным румянцем во все лицо пробралась в избу,
непривычно смело оглядев при этом отца с матерью, не скрываясь доверчиво и в то
же время с
некоторой тревогой, словно пытаясь угадать, все ли в порядке, улыбнулась
Алдонину, и тот
тотчас встал, подошел к ней, взял за руку и подвел к столу.
- Ну, вижу, вижу, согласие, природа, - сказал Фома, опустив голову, и с
шевельнувшейся в сердце грустью перед неостановимостью жизни глухо скомандовал:
-
Мать, благословляй, что ли...
Перекрестив обоих, Нюрка торопливо сняла образ, дала поцеловать дочери и
Алдонину;
тот, помедлив, все-таки, скривив губы в сторону, приложился, брызжа из-под
ресниц каким-то
бесовским весельем.
- Аминь! Аминь! - твердила Нюрка. - Живите, детки, как мы с отцом прожили,
в мире
да в добром согласии (при этих ее словах Фома окончательно расчувствовался,
потер тыльной
стороной ладони глаза), детей вырастили. - Она неожиданно всхлипнула. - А
сыночек мой
милый Митенька так и не дождался такой ра-а-а-дости, сложил на проклятой войне
свою
резвую головушку...
- Цыц, мать, - тяжело приподнял брови сразу постаревший лицом Фома. - Цыц!
Не
убитый наш сын Митрий, он у нас тут, - сильно размахнувшись, он гулко шлепнул
себя
кулаком в грудь, - живой, он тут у нас! С нами вместе радуется сын наш Митрий!
Пересиливая себя, Нюрка закивала сквозь слезы, захлопотала вокруг стола,
всех усаживая,
выставляя из потаенных углов самые неожиданные запасы, и скоро на столе
оказались и две
немецкие алюминиевые, уже изрядно облупившиеся от зеленой краски фляги с
самогоном, и
бутыль с бражкой, и лежала горка вяленого карася, и приличный ломоть копченого
окорока, и
круг топленого масла, и соленый, хранящийся неделями творог, и какие-то соленья
из грибов,
чеснока и всякой травы; Фома, сроду не видавший и не знавший об этих диковинных
запасах,
только одобрительно ворочал глазами, глядя на метавшуюся то из избы, то в избу,
к столу,
жену с новой миской в руках; заговорившая в нем вначале легкая ревность скоро
сменилась
некоторой даже гордостью, что у него оказалась такая запасливая баба, не
посрамила ни себя,
ни его фамилии...
Теперь уже все уселись за стол, разговор пошел более степенный и деловой;
еще и еще раз
выпили, и Фома потужил, что по таким скудным временам нельзя сыграть свадьбу,
как это от
веку положено, в настоящем достатке; Алдонин, утешая его, весело ухмыльнулся.
- Ничего, папаша, зато мы крестины потом на славу отгрохаем, - сказал он, и
Танюха,
сидевшая с ним рядом строго и неподвижно, опять неудержимо закраснелась.
- Папаш, слышите, папаш! - загремел Фома. - Ай да уважил, сынок! Вот это
уважил!
Фома вылез из-за стола, обнял будущего зятя, расцеловался с ним, затем,
опять вспомнив
погибшего старшего сына, отвернулся, махнул рукой и, скрывая непрошеную слезу,
долго
крутил цигарку, слепо глядя в стену и просыпая табак; у него все никак не
получалось.
- Ты, папаш, на, папироску-то засмоли, - протянул ему пачку "Беломора"
Алдонин, и
Фома, затянувшись раза два, опять уселся на свое место.
- Как же вы жить-то собираетесь? - спросил он несколько погодя. - Давай к
нам, что
ль, сынок... не в общежитие жену вести... У нас одна девка теперь остается,
надолго ли... Угол
отгородим... а там...
- Я, папаш, рядом с вами думаю построиться... Вон усадьба чья-то рядом
пустая... сад
дичает...
- Это Антипа Косого усадьба... в войну семью как корова языком слизала...
А, мать?
А? - Фома резко вскочил на ноги. - Что? Задумка на все сто! Да мы... А, мать?
- Печь сам сложу, рамы свяжу, - перечислял Алдонин как нечто уже решенное.
-
Досок директор обещал, лесу тоже, на тракторе мигом приволоку... Э-э! С той
недели дело и
заварим, свадьба свадьбой, а дело своим путем...
В этот вечер свет в избе у Фомы горел, на диво соседям, далеко за полночь;
обсуждали
предстоящее обстоятельство, горячились и даже спорили. Самые любопытные из
густищинцев
бегали под окна Куделина посмотреть, что это такое у Фомы происходит, а наутро
все Густищи
уже знали, что тракторист Кеша Алдонин, тот самый, острого языка которого
опасались от
старого до малого, сватается за старшую дочку Фомы Куделина, через неделю
назначено быть
свадьбе и что привалило Фоме счастье невесть почему; правда, старшая девка у
него выбухала
видная из себя, вот только род все одно захудалый, и большого толку от этого
ожидать нечего.
- А жених-то, бабоньки? - жужжала бабка Чертычиха у колодца. - Парень собой
вроде
справный, а в голове свистит... Ой, не знаю! Не знаю...
Одни ей поддакивали, другие молча посмеивались, но все сходились в том, что
Кешка
Алдонин человек затейливый, уж если что вычудит, скоро не забудешь. И всякий раз
вспоминали общественного бугая Ветерка, у которого как-то на шее оказался
намалеванный
донельзя похожий портрет нового густищинского председателя Федюнина. Бугай с тем
потешным портретом важно прошел на заре по всему селу в сопровождении целой
оравы
веселящихся ребятишек; если они приближались ближе, чем это допускало самолюбие
Ветерка,
он останавливался, оборачивал к ним острые рога и начинал яростно кидать копытом
из-под
себя землю. Тут хоть стой, хоть падай, и хотя никто бы не мог точно доказать,
кто учудил
такую штуку с бугаем, но все почему-то были уверены, что сделал это Алдонин, и
потому
сейчас, обсуждая будущую его жизнь с дочкой Фомы Куделина, строили самые
невероятные
предположения не только о предстоящей свадьбе, но и о будущем потомстве Кешки
Алдонина;
а бабка Чертычиха, снуя из избы в избу и захлебываясь от распиравшего ее
волнения,
рассказывала про свой вещий сон; разверзлась земля посреди улицы, и явился
пропавший без
вести сын Ефросиньи Дерюгиной - Иван. Явился, и пошел от него неостановимый
огонь и
сжег село.
Мало, наперечет, было свадеб в первые послевоенные годы в Густищах и в
окрестных
селах, поэтому так и взбудоражились густищинцы по поводу Алдонина и Танюхи
Куделиной;
свадьба прошла, месяца за два с лишним, к первым морозцам, вырос в Густищах
новый дом,
правда, небольшой, но необычный, с какой-то террасой; ее Алдонин приделал вместо
традиционных сеней, несмотря на протесты тестя Фомы; на высоченном сосновом
шесте,
прибитом к старой-старой раките, посаженной еще дедом сгибшего в войну Антипа
Косого,
укрепил Алдонин старое тележное колесо, чтобы на нем могла поселиться полезная
птица -
черногуз, как вполне авторитетно заявил Кешка своей озадаченной теще, и ловила
бы эта птица
по болотам и лугам лягушек и змей.
И зажила новая семья по извечным законам; всем стало видно, что этот
сумасбродный
пришлый тракторист любит свою жену и скрывать этого не хочет; как-то взял и стал
целовать
ее прямо посреди улицы; у Чертычихи, оказавшейся тут как тут, поблизости от них,
от
негодования подломились колени.
- Ах ты бессовестный! - плюнула она. - Поганец такой, нехристь! Хоть бы
старых
людей пожалел!
- Ничего, бабка! - весело крикнул ей Алдонин. - Небось лет сто назад сама
еще и не
такое размалинивала!
Чертычиха онемела и, не решившись продолжать разговор, скрылась за своим
плетнем и
там, присев на кучу хвороста, скоро пригревшись на скупом осеннем солнышке,
задремала.
Все идет своим чередом: проскочила осень, прошла зима, ударили первые
оттепели, а там
и снег сошел с вершин холмов, обрушились в низины талые воды; все теперь стали
замечать,
что Танюха Алдонина ходит на сносях; сам Алдонин и его тесть Фома непременно
ждали
внука, и так как в Густищах в послевоенные годы родилось до этого всего три
младенца, то к
намечавшемуся появлению на свет еще одного густищинца (Алдонина понемногу стали
считать
своим) было приковано более пристальное внимание, чем обычно в таких случаях.
Сам
Алдонин, с утра до ночи пропадавший в поле или на ремонте, а то вечно
хлопотавший по
хозяйству (пристроил за зиму сарай для поросенка и кур, собирался делать подвал
и потихоньку
заготавливал для этого материал), оберегал жену в последние месяцы беременности,
на диво
всем Густищам, как малое дитя, не позволял ей ни воды принести, ни дров со
двора, все сам да
сам...
Перед самыми родами случилась у него с тестем крупная стычка. Заглянул Фома
к зятю
уже вечером, и тот пригласил его поужинать; оглядываясь на дочь, осторожно
носившую
отяжелевшее чрево по комнате, Фома извлек из кармана заветную бутылицу,
подмигнул;
Танюха заметила, но, ничего не сказав, поставила на стол стаканы. Алдонин и Фома
выпили,
потолковали о ранней весне, затем разговор само собой перекинулся на будущего
внука.
- Мы его Алексеем назовем, - мечтательно предложил Фома, разливая остатки и
не
замечая насмешливо сузившихся глаз зятя.
- Почему же, папаш, Алексеем? - спросил Алдонин погодя.
- По деду, батьке моему, - миролюбиво пояснил Фома, забрасывая в рот кусок
соленого
огурца. - Отменный был человек, царство ему небесное...
- А у меня отца Прокофием звали, - вспомнил Алдонин и нехотя зевнул. - Тоже
хороший был человек...
- Ну, Кеш, в другой раз будет тебе Прокофий, - примирительно согласился
Фома,
однако уже несколько иным, отвердевшим голосом. - Тут уж ты, сынок, уважь,
старших
уважать надо, уважь, уважь, природа...
- Ha том и стоим, - с готовностью вновь закивал Алдонин. - Хорошее будет у
парня
имя: Прокофий Кесаревич Алдонин! Сила, а, папаш?
- Как? Как? - искренне поразился Фома. - Ке... Ке...
- Кесаревич, Кесаревич, папаш, - с готовностью подсказал Алдонин. - У менято
полное имя Кесарь, а так как новорожденный будет мне доводиться родным сыном, о
чем твоя
дочь, папаш, а моя законная жена... Таня! - внезапно позвал он. - Мой это будет
сын или не
мой?
- Отвяжись! Собрались старый да малый, делить-то еще нечего! Вот два
дурака...
- Я тебя спрашиваю: мой это будет сын или не мой? - невозмутимо повторил
Алдонин.
- Да твой, твой! - в сердцах ответила Танюха и, грузно, с невольной
бережливостью
колыхнув большим животом, рассерженно вышла.
- По справедливости, Кеш, внука назовем Алексеем! - Фома неожиданно
размахнулся и
увесисто шлепнул ладонью по столу; Алдонин с шальным огоньком в глазах тоже
поднял руку,
но, жалея собственноручно сделанный, до блеска отполированный дубовый стол, в
последнюю
минуту опустил кулак на столешницу вполсилы.
- Будущий внук твой, папаш, нареченный Прокофием, - совсем понизил он голос
до
ласковой хрипотцы, - выйдет в своего деда, моего отца - не прогадает. Попробуем,
папаш, а?
В голосе Алдонина сквозила еле уловимая насмешка, и это окончательно вывело
уже
захмелевшего Фому из себя, он порывисто вскочил.
- Вот, значит, ты каковский? - поинтересовался он, прощупывающе, будто в
первый
раз, придирчиво оглядывая зятя с головы до ног. - Значатся, не хочешь уважить
старшего
родителя? Значится, только на свой аршин прикладываешь? Значится, никакого
почету
старшему родителю?
- Родителю почет и хочу оказать, садись, садись, папаш, не горячись, -
попросил
Алдонин.
- Не сяду, будь я проклят, не сяду, - кипятился Фома. - Не уважишь - нога
моя
больше в этот дом не ступит, вот тебе последнее мое слово, зятек мой Кеша!
- Значит, не ступит, говоришь, папаш, а? - продолжал свое Алдонин, в
раздумье
покачивая головой. - Нехорошо будет... нехорошо, папаш... Люди-то заговорят...
- Вот ты и подумай! - отрубил Фома, задерживаясь взглядом на остатке
самогонки в
бутылке, затем, словно решившись, выплеснул ее в свой стакан, стоя проглотил,
задорно вытер
губы ладонью и подтвердил: - Как свят бог, вовек не будет! Наплевать мне на
людей, особо
если эти люди бабы...
Чем бы эта перепалка кончилась, неизвестно, не появись Нюрка и почти силой
не уведи
продолжавшего бушевать мужа, но он и по дороге домой никак не мог успокоиться,
все тянул
голову назад, к дому зятя.
- Не будет! Не будет! - грозно повышал он при этом голос, и Нюрке
приходилось
увесисто встряхивать его за плечи и поворачивать лицом в нужном направлении.
- Иди, иди! - горячилась она. - Чего, чурбан старый, в чужую семью лезешь?
Иди!
Дочка - ветка обрубленная, назад ты ее не прирастишь! Иди, паразит, когда успелто
наглотаться?
- Цыц, баба! - пытался высвободиться из ее рук Фома. - Сказано, не будет
ноги,
значится, не будет! Природа! Слышишь, зятек мой дорогой Кешенька, не будет!
Фома действительно показал характер, с неделю не заглядывал к зятю и, еще
издали
завидев Алдонина, переходил на другую сторону улицы; тот только усмехался и
приветственно
приподнимал фуражку.
- Мое почтение, папаш! - кричал он весело, затем как ни в чем не бывало
шагал себе
дальше.
Фома крепился, продолжая не узнавать зятя, на все приставания и уговоры
жены не
срамиться перед людьми отвечал, что он этого своего приблудного зятя с поганым
татарским
прозвищем Кезарь все одно принудительной политикой допечет, докопает и на своем
поставит,
хоть бы ему пришлось ждать еще сто лет. Но как-то, уже ближе к рас
...Закладка в соц.сетях
