Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
...ома, еще более сильного, пламя в лампе
моргнуло,
подпрыгнуло; Митька распахнул окно, высунулся из него, но, услышав позади себя
боязливый,
нерешительный шепоток бабки Илюты, не стал спорить, захлопнул окно, вышел в сени
и долго
стоял в распахнутых дверях, озаряемый частыми синеватыми вспышками; дождь уже
барабанил вовсю, потоки воды бежали с крыши, и куры вверху встревоженно
переговаривались. Митька стоял один, ноздри его раздувались от свежести, от
какого-то
непонятного восторга; тошными и скучными казались ему в этот момент родные
Густищи;
вспомнились обложенные немцами холмские леса весной сорок второго; он ощутил тот
неизъяснимый трепет, когда внезапно лицом к лицу сталкиваешься со смертью и
когда знаешь,
что все решит одно последнее, слепящее мгновение... До спазм в горле, до
мучительной дрожи
хотелось тогда вот такого мирного дождя, вот такой ночи, успокоения,
безопасности, но что,
что хочется сейчас? Махнуть бы на все рукой, выскочить под дождь и пойти куда
глаза глядят,
идти без дороги, до тех пор, пока хватит сил, а потом укрыться где-нибудь под
кустом и
заснуть, как бывало когда-то, а затем опять подхватиться - и дальше. Недавно
Митька читал
книгу, взятую у Олега Максимовича Чубарева (он побывал-таки у него на заводе,
ездил в город
за запчастями и завернул на моторный), о древних племенах, заселявших ранее
окрестные
земли; книжка была старинная, интересная, и Митька хорошо запомнил все, что было
там
написано о кочевой жизни давних людей, о бескрайних степях, о вечной вражде леса
и степи, о
людях, которые жили просто, рождались и уходили тоже просто, как звери, как
дерево или как
трава на земле...
Какое-то неясное, смутное желание бежать, нестись куда-то в рвущуюся даль
томило
Митьку; и этот падающий с неба дружный, веселый отвесный дождь, и непрерывный
гул сада,
и острые запахи трав лишь усиливали поразительное ощущение слитности,
нерасторжимости
его, Митьки, со всем, что его окружало сейчас, - с падающей отвесной стеной с
неба, с
веселым булькающим звуком лопающихся пузырей. Наконец он угомонился и лег; время
от
времени начинала тревожно реветь недоеная корова, и бабка Илюта вздыхала и
ворочалась на
своей печи; Митька ничего не слышал, провалившись в ровный, здоровый сон.
На заре он открыл глаза, за стеной все так же весело и дружно шумел дождь.
Корова
теперь ревела почти непрерывно, и хорошее Митькино настроение, с которым он
проснулся,
сразу пошло на убыль. Он натянул штаны, надернул сапоги и, захватив ведро,
отправился доить
корову; в сенях он набросил на голову пустой мешок, но, пробежав до сарая под
дождем,
все-таки порядочно вымок. Потрепав корову по шее (в ответ она благодарно
вытянула голову),
Митька приступил к делу, присел к разбухшему вымени, однако едва он неумело и с
понятной
долей обиды дернул за сосок, корова проворно затанцевала всеми четырьмя ногами,
удачно
лягнулась да еще и постаралась достать его острым рогом; Митька, схватившись за
бок, по
которому проехалось увесистое копыто, успел отпрянуть и уселся прямо в теплую
коровью
кучу. Ведро отлетело в другую сторону, и Митька, кое-как отчистившись, некоторое
время
мрачно наблюдал за коровой. Затем вымыл ведро под дождем и вновь напористо
приступил к
проклятой животине, и опять с тем же успехом, и постепенно в нем разгорелось
шальное
бешенство. Дождь хлестал вовсю; корова ревела, кося на него большим тревожным
глазом;
Митька, бешено уставившись на нее, помедлил, вышел, плотно, без стука, закрыл
дверь сарая и,
ахнув ведро об угол так, что оно сплющилось, отправился к Анюте, родители
которой жили
через пять дворов. Разъезжаясь сапогами в грязи, промахнул до избы родителей
Анюты, в сенях
помедлил. Анюта с розовым, распаренным после бани лицом сидела с отцом,
рыжеватым, еще
сильным мужиком лет пятидесяти, и в довольстве пила чай; увидев в дверях Митьку,
она и
бровью не повела, лишь глянула и опять с шумным удовольствием отхлебнула с
блюдечка.
- Сейчас же иди подои корову, - сказал Митька, поглядывая на дочку,
сидевшую на
коленях у деда, и уже настроенный враждебно к этой мирной картине чаепития. -
Нечего
мучить скотину.
- Митенька, зятек! - засуетилась вокруг теща. - Вымок весь... Садись
завтракать,
свежанинки... Настенька вон...
- Не хочу, - коротко отрезал Митька, закипая уже по-настоящему от
невозмутимо-царственного вида Анюты.
- Садись, Димитрий, - солидно пригласил и тесть, но Митька лишь нетерпеливо
мотнул
головой.
- Вот сам и подой, - неожиданно певуче подала голос Анюта, и Митька
почувствовал
ее злобную, мелкую бабью мстительность; затеплившееся было по дороге сюда
чувство
примирения рухнуло, в глазах что-то судорожно затрепетало. Анюта опять шумно, с
видимым
удовольствием отхлебнула с блюдечка.
- Значит, не пойдешь?
- Не пойду, - кивнула Анюта, поднося к полным губам блюдечко с горячим
чаем, всем
своим видом показывая, что ей сейчас хорошо и покойно и что большего ей и не
надо. В
доказательство этого она еще потянулась к дочери, тоже розовой после купания, с
чисто
вымытыми волосенками, поправила выбившийся у нее из-под платочка вихор.
- Так, так... смотри не упрей от горячего-то, - посулил Митька
неопределенно и,
отмахнувшись от назойливых уговоров тещи, круто повернулся и вышел; закрывая
дверь,
услышал густой голос тестя, но теперь его намерения уже ничто не могло
остановить. По
дороге домой он зашел и к Алдонину Кешке, и к Ивану Емельянову, попросил их
прийти, затем
к Фоме Куделину, позвал и Володьку Рыжего; все охотно согласились, так как
заинтересовались неожиданным Митькиным приглашением, тем более что из-за дождя
на
работу не надо было идти. Вернувшись домой, Митька слазил на потолок, достал из
укромного
места тщательно замотанный в промасленную тряпку браунинг, как самая дорогая
память
бережно и ревниво хранимый с партизанских времен, проверил его. Затем все с тем
же шалым
беспокойством прошел к корове, постлал в одном углу побольше чистой соломы,
вывел ее на
это сухое, чистое место, вставил в ухо браунинг и выстрелил. Звук получился
глухой; отступив
на шаг в сторону, Митька посмотрел, как корова дернулась, передние ноги ее
подломились, и
она ткнулась широкой мордой в землю; Митька отошел, спрятал браунинг, затем
достал кисет с
табаком и спокойно, не спеша закурил. Когда сошлись позванные им мужики, корова,
возвышаясь опавшей грудой, лежала уже с перерезанным горлом, а Митька, скрывая
усмешку,
развел руками.
- Что я мог, братцы? - оправдывался он с плутоватой прямотой в глазах. -
Вынес ей
пойла, а там, видать, сырая картошка попала... Корова, известное дело, скотина
хапливая.
Гляжу, она уже хрипит... я туда, я сюда - хрипит... не пропадать же добру,
пришлось
перехватить глотку... Жалко, ясно... да что теперь... давай, мужики, помогите
разделать... что
ж теперь...
Иван Емельянов подозрительно долго вертел носом, к чему-то принюхиваясь,
но, так
ничего и не расследовав, с готовностью засучил рукава; когда по Густищам
распространилась
весть о несчастье у Митьки-партизана и Анюта, запыхавшись, прибежала домой,
мужики уже
сидели за столом вокруг дымящихся среди бутылок двух огромных сковород со
свежаниной;
мужики были красны, довольны и степенно разговаривали. Смертельно побледнев,
Анюта
метнулась взглядом по избе, по обильному столу, по заплаканному лицу бабки
Илюты,
семенившей от печи с новой сковородой жаренки, исходившей густым парком,
кинулась во
двор, в сарай и попятилась: на веревках, закрепленных на балке, висела
ободранная коровья
туша, а из угла печально глядела одним большим, сумеречным глазом коровья
голова. Анюте
стало так жутко, что она, шепча что-то помертвевшими губами, попятилась;
случившееся было
настолько неожиданно, настолько выламывалось из всех привычных ее представлений
о жизни,
что Анюта, пожалуй, впервые со всей явственностью ощутила разбойный размах
Митькиной
души. Оглушенная, стояла она под веселым, шумным дождем, и на глазах у нее
закипали
бессильные слезы. "Корову-кормилицу изверг, бандюга лесной, не пожалел...
Подавиться бы
вам, чертовым живоглотам, костью!"
Она опять ринулась в избу, но, встретив на пороге бешено-предостерегающий
Митькин
взгляд, задохнулась криком.
- Вот-вот, помолчи, Аннушка, - сказал он размягченно-ласково, но где-то
подспудно в
его сдержанно-ласковом голосе ворочались валуны. - Помолчи, самый раз тебе
помолчать. А
то вместе с твоей четвероногой жалью на балку вздерну, освежую, за милую душу
будете рядом
висеть...
- Дурак, рожа пьяная, - сказала Анюта вполголоса, больше для себя, и, не
выдержав
характера, горько заплакала.
2
Дальше все покатилось под уклон, потому что в Митьку вселился бес и Анюта
уже не
могла хотя бы чуть-чуть направить его в нужную сторону. Словно в один раз
смирившись, она
даже сделала вид, что поверила в несчастный случай с коровой, однако и это уже
не могло
остановить Митьку, он окончательно пошел, по определению одноногого Ивана
Емельянова,
"враскрут", и никакая Анютина хитрость и ласка уже не могла его удержать. Он не
захотел
ехать с говядиной на базар, чтобы хоть частично покрыть убыток; наоборот, две
ночи пропадал
невесть где, и Анюта совсем извелась; чутьем она угадывала, что сейчас ей нельзя
оступиться
ни на одну малость - чуть-чуть лишку, и мужа она потеряет, и несмотря на
совместное
пятилетнее житье, вот только сейчас показывал он свой истинный характер, и этот
его характер,
как оказывается, был ей в самый раз, и только почувствовав на себе тяжесть этого
характера,
она впервые узнала ни с чем не сравнимую радость быть бабой. Анюта, не найдя
пока к Митьке
нужных подступов, старалась лишний раз не показываться мужу на глаза, да и
показываться
особо было некогда. Не только в колхозе, дома тоже работы было невпроворот:
нужно было
высаживать помидоры и капусту, подступала первая прополка. От внезапно
прихлынувшей
любви к мужу Анюта, всем на диво, ходила построжавшая, совсем как в девичестве,
с
затаенным блеском в глазах, и подруги, не скрываясь, пространно высказывались на
ее счет.
Анюта отмалчивалась, то чувство любви и счастья, что вторично и так внезапно
обрушилось на
нее, сделало ее зоркой и мягкой, она прощала бабам их завистливое злословие.
Ясный
душевный покой словно окружал ее сейчас непроницаемой стеной от всех внешних
попыток
проникнуть в ее мир и разрушить его. Ей сейчас никого было не надо, даже Митьки,
ей
доставало мысли, что Митька вообще есть, существует на свете, что никуда он не
денется, что
он все-таки, несмотря ни на что, любит ее, она безошибочно знала: придет время -
и все станет
на свои места. С этим чувством она и жила, и когда бригаду Ивана Емельянова
опять отправили
поднимать ранние пары за Соловьиный лог, куда-то верст за двадцать, она даже
обрадовалась и,
с неделю не видя мужа, совсем успокоилась душою. Но с приближением троицы ей все
сильней
хотелось увидеть мужа, и она, долго не раздумывая, собралась, набила новую
плетеную
корзину (ее отец был мастер плести корзины и при случае приторговывал ими в
Зежске на
базаре) всякой всячиной, завернула в чистый рушник две бутылки крепчайшего
самогону и,
принарядившись, сразу же после обеда вышла огородами в поле и часа через три
быстрой
ходьбы по бездорожью, через цветущие поля гречихи, луга и перелески, заслышала
далекий
стрекот тракторов. Здесь уже совершенно обрывались леса, правда, кое-где еще
пробивавшиеся
в вольготно разметнувшееся царство степи темными и неровными пятнами
кустарников; с
довоенных пор степь запахивали только отчасти, непосредственно у самых лесов, и
она лежала
нетронутая, как и сто, и двести лет назад; сменялись зимы и лета, поднимались и
умирали
травы, прилетали и улетали птицы, а степь все не менялась, и лишь в знойные,
горячие летние
дни начинали дрожать над ней зыбкие марева. Степь от века была девственна, и
яркий покров
ее дышал нетронутостью и чистотой; смутная девическая робость охватила в этот
предвечерний
час Анюту, едва она ступила в степь; она обрадовалась себе и удивилась;
радостно-испуганное
чувство, будто она впервые бежала за околицу на встречу с приглянувшимся парнем,
трепетало
в ее душе. "Вот еще! - подумала Анюта смущенно и даже надменно. - И чего я
рассыпалась
попусту? Родного мужа стесняться? Вот захотела увидеть и пришла, никто не
закажет к
мужу-то... вот еще! Буду еще перед кем-то оправдываться!"
Распалив и укрепив себя такими мыслями, Анюта, с участившимся, но попрежнему
легким дыханием взбежав на пригорок, увидела неподалеку два ползущих по степи
черных,
пыхающих дымками трактора, а еще дальше, у самого леса, различила место полевого
стана -
какое-то низенькое сооружение и легкий дымок, поднимавшийся, как это бывает при
хорошей
погоде, белесоватым столбиком высоко вверх. Анюта направилась к тракторам и,
поняв, что ее
заметили еще издали, намеренно сдержала шаг; она подошла ближе, один из
тракторов
остановился, и Анюта увидела торопливо выпрыгнувшего из его кабины Митьку, он
что-то
быстро сказал Егору, сидевшему на прицепе, и пошел ей навстречу.
- Случилось что? С Настюхой что-нибудь? - крикнул он еще издали, и Анюта,
успокаивающе подняв руку, помахала в ответ.
- Здоровы, все здоровы, Настюха каракульки свои прислала. Здравствуй, Митя,
- с
затаенной жадной нежностью она задержалась взглядом на его загорелом лице; в
груди ее
сладко заныло, и губы стали сохнуть. Но он не обнял, как она ожидала, а лишь в
свою очередь
удивленно оглядел ее всю.
- Так что случилось, Анюта?
- Соскучилась, праздник завтра... дай, думаю, гостинец отнесу... Что ждатьто,
когда
случится что...
- Ну, спасибо, - сказал он сдержанно и оглянулся на подошедшего Егора;
Анюта
расстроенно опустила глаза.
- Вот что, Егор, сделай пару кругов, - сказал Митька. - Место ровное,
закрепи на одну
глубину и валяй вслед за бригадиром, если что, скажи, подсобит...
Егор, уже довольно хорошо управлявшийся с трактором, нетерпеливо кивнул и,
забыв о
сдержанности, с мальчишеской резвостью бросился к трактору; повозившись с
плугами, скоро
забрался в кабину и поехал; чувствуя какую-то неловкость оттого, что остается
наедине с
Анютой, Митька, проводив взглядом тронувшийся трактор, внимательно следил, как
из-под
лемехов отваливаются, переворачиваясь, пласты сырой черной земли, как начинают
извиваться
толстые белые черви и как волочившаяся позади плугов борона, подпрыгивая,
разрывает,
рыхлит эту жирную, заждавшуюся землю.
Митька с Анютой отошли на пригорок и молча сели, Митька курил, Анюта
изредка,
коротко поглядывая на него, о чем-то задумывалась.
- Время-то идет, идет себе, завтра троица, - она легко вздохнула.
- Гляди-ка, троица подоспела, - Митька усмехнулся. - Что, по росе-то
побегаем?
- Ладно, вспомнил, - сказала она все с той же легкой улыбкой. - Я ведь и
сама знаю,
темнота это бабья... Я так, оглянулась, а оно вон уже пять годов проскочило, как
женаты с
тобой. Мужик - он что, видать, и забыл про первый-то раз...
Митька ничего не ответил, лишь ожесточеннее стал жевать цигарку; можно было
и не
спрашивать, помнил он все преотлично, и хотя то, о чем она говорила, для него
было далеко не
первым разом, но раньше этого, чтобы так раскатисто, как тогда, в бурьянах,
обожгло, он
ничего не мог вспомнить.
- Что же мы, и дальше будем в молчанку играть, Митенька? - продолжала Анюта
все
так же раздумчиво и мягко. - Ну, виновата я, ну, нельзя же за это всю жизнь
казнить... а?
- Какая там жизнь, три дня и прошло всего, - напомнил Митька. - Кто тебя
казнит?
Тоже придумает...
- Ох, Митенька, мне-то каждый день в год растягивается, - пожаловалась
Анюта. - Я к
тебе как на крыльях летела... а ты чужой... Сидишь, слова доброго не скажешь...
Митька засопел, искоса глянул жене в лицо, несколько раз притворно кашлянул
- уж не
смеется ли? Тут же облегченно перевел дух, похоже, баба говорила от сердца, без
всякой задней
мысли, но что ответить на эти ее слова, Митька сразу не нашелся и чувствовал
себя неловко.
Теперь, когда горячка и острота положения прошли, он в глубине души, не
признаваясь даже
самому себе, жалел о случившемся. Корова - это все-таки корова, ее в год, в два
не наживешь,
да и в другом баба права, в колхозе совсем все разваливается, никто уже и не
помнит, чтобы на
трудодень что-нибудь получали, а жить было надо, и голый ходить все-таки не
будешь, и есть
надо, и налоги платить надо, нужда поневоле научит оборачиваться, что тут
скажешь?
- На слова-то, сама знаешь, Анюта, я не горазд. Пришла - спасибо, за
гостинец спасибо,
побалуемся с ребятами... Пахать мы тут кончим завтра, через день будем дома,
недолго
осталось. Баньку истопи. - Вспомнив, как он пришел просить ее идти подоить
корову, а она,
распивая чай, даже не повернулась в его сторону, Митька ловко, в один раз,
сковырнул
каблуком сапога куст прошлогоднего метлюга, и голос его стал тверже.
- Ладно, - спокойно, словно о деле само собой разумеющемся, сказала Анюта.
-
Поглядела на тебя, и ладно... Что ж, пойду...
Митьке стало жалко ее, но он скрепился и промолчал; удерживая непрошеные
слезы,
Анюта щурилась на низившееся солнце. Он попрощался с нею вежливо, до обидного
по-чужому, но Анюта и теперь не дрогнула. Она приветливо кивнула ему и
отправилась
обратно; отойдя немного, оглянулась, подняла руку, помахала, вся охваченная
низким солнцем,
сильная, высокая и тугая, и у Митьки перехватило дыхание. Стоило сказать слово,
и она
бросилась бы назад...
Кусая губы, Митька небрежно кивнул ей, опустился на землю и, немного
помедлив,
пристально всматриваясь в дружно пошедшую долгими шелковистыми волнами траву, с
томящим, приятным звоном в теле опрокинулся на спину, ошалело уставился в
чистое, высокое
небо и уже больше не шевелился, пока Анюта не скрылась в степи и всякий соблазн
не прошел.
Затем, чтобы не маяться дурнотой, Митька торопливо подхватился, заторопился к
тракторам,
пошел наперерез им, через вспаханную полосу, вспугивая важных, хозяйственных
грачей.
Перед вечером Митька с Егором сдали трактор Кешке Алдонину с его
напарником.
Дотошно проверяя двигатель, Алдонин все нахваливал Митькину жену и со своим
обычным
полунасмешливым выражением лица сетовал, что его собственная баба, как немецкий
шестиствольный миномет, высыпала сразу кучу крикунов, о муже теперь ей и
вспомнить
недосуг.
- Ладно, знаем мы эти штучки, - весело отозвался Митька. - Тоже мне горе...
Я бы
своей за троих парней сразу монумент перед самыми окнами соорудил, во! - Митька
кивнул в
сторону кургана с каменной бабой.
Все засмеялись, Алдонин забрался в кабину и поехал. Митька с Егором
поужинали;
Митька налил в кружку самогонки, выпил сам, предложил было Егору, но тот замотал
головой,
отказываясь, и Митька одобрительно кивнул.
- Правильно, - сказал он. - Не пей эту отраву, молодой пока.
Хотя Егору не понравились доводы Митьки, он не стал спорить, забрался под
навес и
скоро заснул; вприщур глядя на далекий горизонт с низко скатившимся к нему, уже
полуслепым солнцем, Митька, раздумывая о жизни, не спеша курил; он уже и
поругивал себя за
то, что так обошелся с Анютой. Мало ли чего не бывает между женою и мужем, а тут
баба сама
вон за сколько верст пожаловала... а он-то дурак... Первостатейный дурак! -
ругал себя
Митька, и в теле у него росло томление.
И даже уже не о себе и не об Анюте думал он, а о чем-то неясном, далеком,
чего и сам не
встречал и не видел; уже снова манило его бросить все и идти куда-то далеко в
степь; он
прислушался к легкому, спокойному дыханию Егора, позавидовал ему. Жара
потихоньку
спадала, в небе по-прежнему не было ни облачка, вогнуто светилось оно
предвечерней
неистовой синевой.
Митька подумал-подумал, захватил корзинку, принесенную Анютой, и пошел в
степь, к
кургану, нарушавшему плавность степного приволья своей широкой, приплюснутой
верхушкой
верстах в трех; неясное беспокойство и беспричинная тоска по-прежнему томили
сердце, и
Митьке никого не хотелось видеть, ему хотелось сейчас побыть одному, посидеть
где-нибудь
на просторе, и он, как укушенный змеей зверь, ощущая медлительно приближавшийся
к сердцу
яд, чутьем шел на спасительный запах, шел и боялся, что не успеет.
Скоро он уже подходил к кургану с каменной усадистой бабой; он еще издали
увидел ее,
неясно темневшую в вечернем закатном небе, и остановился, стараясь припомнить из
прочитанной недавно книги с мудреным старинным шрифтом, взятой у Чубарева, о
курганах и
о таких вот каменных бабах. Митька не боялся на этой земле ни бога, ни черта, ни
уполномоченного по сбору яиц и шерсти; недавно с ним он имел обстоятельный и
весьма
бурный разговор по поводу недоимки и в конце концов, выведенный из терпения,
предложил
уполномоченному взять ножницы и собственноручно настричь с него, Митьки, какой
хочешь
шерсти, растущей, как известно, по велению природы в определенных местах; Митька
и их
обозначил вполне определенно.
Митька стоял у самого кургана и удивлялся, как это он мог поддаться
собственному
капризу и как ни в чем не бывало отослать Анюту назад, хотя она была ему нужна
до
крайности. Объемистая корзина в руке скоро настроила его совсем примирительно и
в
отношении непонятной и вовсе неуместной Анютиной покладистости, и в отношении
каменной
бабы, с глупой невозмутимостью торчавшей на вершине кургана, говорят, с самого
начала
света, когда бог, засучив рукава, творил в поте лица и твердь, и воду, и небо.
Митька закурил,
присев на корточки, затем решил обойти курган со всех сторон и, пока еще светло,
выбрать
место для ночлега. Степь, разогретая за погожий, жаркий день, к вечерней
прохладе
одурманивающе источала дремавшие в зной запахи; резче запахли травы, потянуло
горьковатой
полынью, и ее запах при первом же дуновении ветерка сменился медвяно-приторным
ароматом
ромашки и цветущего дикого клевера, выползшего в степь от лесных окраин и
неуклонно
завоевывающего все новые и новые площади; летний зной не опалил еще степи;
Митькины
ноги по колено тонули в густом цветущем ковре нетронутых трав, и вся степь,
озаренная,
последними отсветами заходившего солнца, насколько глаз хватал, расстилалась в
вечерней
ласковой истоме. От будоражащих пряных запахов ноздри у Митьки раздувались;
какая-то
шальная сила стиснула ему душу, и он едва удерживался, чтобы не повалиться в
высокую траву
и не начать по-щенячьи кататься по ней. Тугой, глубинный зов степи властно
пробился в нем,
точно он всегда, с незапамятных времен, был связан с этой пьянящей степью, ее
запахами,
звуками и огненным размахом неба. Какое-то тайное желание сжало сердце, удаль
погони,
сумасшедшего движения захлестнула душу, и ему даже послышался чей-то ответный
призывный клич... он поднял голову к закату и горячо, засмеялся. Он услышал этот
зов степи и
принял его. Еще кое-где звенели жаворонки и часто били перепела; какие-то
маленькие, почти
уже неразличимые птицы перепархивали с места на место, теперь уже над всей
степью
удерживался один тон, один призыв и один голос... Давай, давай, насмешливо
подумал он,
предсказание бабки Илюты о колдовстве начинает сбываться, вот он уже словно и
сам не свой,
и какая-то сила мутит голову, давит сердце, и хочется закричать на всю степь,
прянуть с
крутизны, прянуть, чтобы лететь и лететь...
Сердце у Митьки на мгновение замерло, заледенело, он опять засмеялся,
теперь уже
напрямик в один мах взбежал к каменной бабе и остановился, в упор ее
разглядывая. Она
оказалась выше его почти на голову, а подножие этого истукана, густо окруженное
травами,
глубоко уходило в землю, ни рук, ни шеи у него не было, угадывались лишь голова
и большое
тулово, а так камень был целостным, даже голова была только слегка обозначена.
Митька
обошел каменного истукана со всех сторон и поразился: он не мог бы точно
сказать, что перед
ним женское лицо и грудь, но это были именно женское лицо и бабья грудь, и все
это словно
проступало под взглядом из самого камня; и Митька еще раз поразился той
непонятной силе,
что таилась и жила в каменной глыбе, лишь отдаленно напоминавшей человеческую
фигуру.
"Ну вот, здесь и заночую", - внезапно решил он и еще раз, теперь с высоты
кургана, оглядел
переменившуюся к вечеру степь. Теперь уже не было видно трав, легкая сизая мгла
легла на
степь, и кое-где в ложбинках начинали густеть и копиться туманы. Солнце село.
Закат не спеша
слабел, теряя огненные первоначальные цвета; истаяли постепенно и растворились в
тишине
неба бившие из-за горизонта широким бледно-золотистым веером последние лучи; и
Митька
почувствовал, что именно с этой минуты он остался наедине с таинственной силой
степи; это
была не мысль, а именно чувство, которое Митька не мог объяснить и потому
рассердился.
Каменная баба безглазо и близко глядела на него со своей высоты, темное звездное
небо
бездонно обтекало ее; у Митьки от этой бесконечности и бездонности закружилась
голова.
- Ты, старая ведьма, всякое-такое брось, - заявил он каменной бабе довольно
решительно. - Сама как знаешь, а мне пора перехватить да на боковую.
Сказал и тотчас ощутил, что этого не следовало говорить, потому что кругом
было
полнейшее безлюдье и человеческий голос прозвучал убого и дико, оскорбительно
широкому
дыханию степи; Митька упрямо усмехнулся, деловито выбрал место, сел рядом с
каменной
бабой, распаковал свою поклажу и, увидев привычные домашние вещи, повеселел.
Анюта
положила ему даже жестяную кружку и кроме двух бутылок самогонки сунула
трофейную
алюминиевую помятую флягу с квасом; Митька выложил на траву полдесятка вареных
яиц,
сало, хлеб, с хрустом разрезал большим карманным ножом луковицу и,
приготовившись к
пиршеству, еще раз огляделся и прислушался. Все живое, кроме кузнечиков,
успокоилось, те
тоже слышались все реже; Митька на ощупь налил в кружку самогонки, в
предвкушении давно
ожидаемого удовольствия помедлил, затем одним махом выплеснул в горло и, хватая
ртом
воздух, долго ничего не мог вымолвить, Анюта постаралась на совесть; торопливо
облупив
яйцо, Митька густо посолил его и ошалело сунул в рот, чувствуя, как по всему
телу разливается
молодой, бодрящий огонь. В должную меру потрудившись над хлебом, салом и луком,
Мить
...Закладка в соц.сетях
