Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
...то знали.
10
В командировке Анисимов пробыл недолго. Он привез Шурочке из столицы
красивую
куклу с закрывающимися глазами, жене - дорогие духи "Красная Москва" и две пары
тонких
шелковых чулок. Приехал он рано, в шесть утра, но Елизавета Андреевна уже
встала, готовила
завтрак, проверяла тетради.
- Здравствуй, Родион, - вышла она ему навстречу, услышав легкий шум в
коридоре,
спокойно задержала на нем взгляд. - Тише, пожалуйста, Шурочка еще может часок
поспать.
- Это тебе, Лизонька. - Анисимов, выкладывая перед ней свертки на маленький
столик,
слегка коснулся губами ее волос. - Это вот Шурочке... кукла.
- Сам и отдай. - Елизавета Андреевна тихо, заученно улыбнулась, и ему была
неприятна такая улыбка. - Надо же когда-нибудь перешагивать этот порог,
Родион...
- Да, надо, - признался Анисимов просто.
- Ты здоров?
- Так, ерунда, - сказал он, сразу смягчаясь от ее внимания. - Позапрошлой
ночью в
гостинице нехорошо стало, сердце прихватило... "Неотложку" вызывали, пришлось
укол
сделать... обошлось...
- Ты дурно выглядишь, надо бы врачу показаться. - Елизавета Андреевна,
казалось, раз
и навсегда усвоила себе в общении с ним ровный, без всяких эмоций, тон. - Иди
умойся, я
сейчас свежий чай заварю. Шурочка встанет - будем завтракать.
- Спасибо, я лучше лягу, часика два посплю. Потом с отчетом идти...
Он ушел в ванную и долго фыркал и плескался под душем; что же, что ж,
подумал он,
если ничего другого придумать нельзя, то именно такая форма отношений, пожалуй,
вполне
устраивает и его, и ее; надо на этом пока и остановиться. Как-никак прогресс, о
враче
вспомнила. Это уже хорошо. Ей не надо знать, что его недавняя встреча с
Брюхановым была
лучше любого курорта, он после этого в какой-то молодой ритм вошел, ничего,
ничего, придет
время, все окончательно наладится.
На следующий день, запустив на работе подведомственный ему механизм,
Анисимов все
же условился о встрече с врачом, жившим по соседству с ним, в одном доме, на
одной
лестничной площадке; он давно уже приучил себя все делать основательно, и если
забарахлило
сердце, проконсультироваться необходимо было у лучших специалистов, а Хатунцевмладший
работал в ведущей клинике города. Вот уже второй год они жили рядом, дверь в
дверь, иногда
по нескольку раз в день захаживали друг к другу по всякой надобности, и хотя сам
Анисимов
недолюбливал старика Хатунцева, полковника в отставке, как в поступках, так и в
мыслях
слишком прямолинейного, сын его Игорь Анисимову нравился; к тому же
специалист-невропатолог всегда мог пригодиться.
Выслушав жалобы Анисимова, осмотрев и простукав его, Хатунцев-младший
направил
его к другим, таким же молодым, энергичным коллегам, не терпящим малейшего
промедления
и проволочек; и Анисимов, как-то невольно вовлекаясь в непривычный для себя
круговорот,
подсмеиваясь над собой, собрал необходимые анализы и через три дня опять
появился в
кабинете Хатунцева. На этот раз тот был не один; еще с порога в глаза Анисимову
бросилось
среди ординаторов лицо молодой женщины со светло-прозрачными глазами и
совершенно
прямой линией бровей, и он тотчас узнал жену Брюханова, потому что с момента
переезда в
Холмск и до встречи с Брюхановым все о ней давно уже знал. Сейчас именно ее
глаза, вернее,
что-то неуловимо дерюгинское в их выражении, на секунду задержали его в дверях.
- Проходите, проходите, Родион Густавович, - тотчас пригласил его Хатунцев.
- Итак,
на этот раз все обошлось, - весело сказал он Анисимову, что-то быстро записывая
в
карточке. - Видимо, был небольшой криз, отсюда и боли. Не переутомляйтесь,
гуляйте,
следите за сном. И главное - к нам не попадайте.
Вокруг засмеялись; Анисимов тоже вежливо улыбнулся.
- Спасибо, доктор, - поблагодарил он, сам для себя неожиданно опять глядя
на Аленку,
недовольно сдвинувшую в ответ брови.
- Вы, наверно, не узнали меня, Елена Захаровна, - поспешил объяснить прежде
всего
для Аленки свое внимание Анисимов. - А вот я вас узнал, хотя видел в последний
раз еще до
войны. Я - Анисимов, Родион Густавович Анисимов.
Аленка где-то слышала эту фамилию, но вспомнить не могла; краснея, она
оглянулась на
Хатунцева.
- С вашим отцом, Елена Захаровна, вместе колхоз сколачивали. Годы, годы...
-
вздохнул беспокойно Анисимов, намеренно не замечая, что Хатунцев, откинувшись на
спинку
стула, внимательно и несколько изумленно за ним наблюдает. - Видите, как
довелось
свидеться, если бы Захар Тарасович здесь был, вот порадовался бы.
Он говорил что-то еще, больше обычного жестикулируя руками, и Аленка,
оправившись
от смущения, заставила себя взглянуть на Анисимова с профессиональной точки
зрения; вдруг
она поймала себя на том, что с самого начала слушает его и наблюдает за ним с
определенным
интересом, и прежде всего за его манерой говорить, тот как бы все время
прислушивался к
самому себе; безусловно, почему-то решила она, перед ней человек с какой-то
трещиной,
надломом, что-то странно-болезненное проскальзывало в его сбивчивом рассказе, и
она не
могла понять, что именно, и оттого еще больше настораживалась, состояние же
Анисимова
было непонятным и для него самого; какие-то яркие пятна воспоминаний проносились
в мозгу;
вот она, жизнь, думал он, Макашин хотел до нее добраться, не смог, а теперь она
жена
Брюханова, отсидевшегося во время облавы у меня в подполье... Удивительно,
удивительно,
как все складывается... А что, если бы эта сероглазая женщина знала, что это я
стрелял в ее
отца, что именно я, я перечеркнул его жизнь? Правда, убил я другого, но я ведь
именно в Захара
стрелял... Ну и что, чего добился? Вот сидит пред тобой его дочь в докторской
шапочке с
немыслимыми глазами. Она - жена Брюханова и лечит людей, и каждый день ее
осмыслен и
освящен добром. А ты как был, так и есть отработанный материал, шлак... пока
больше ничего.
Вздор! Что за ерничество! - тут же возмутился он. Ничего не было, никогда я ни в
кого не
стрелял, ничего не было... Вот и доктор говорит: ничего страшного, не нужно
переутомляться,
нужно следить за сном...
Анисимову пришлось сделать над собой определенное усилие, чтобы остановить
ненужный, разъедающий поток прошлого; и хотя он не упустил ни слова из того, что
говорилось до этого другими, Хатунцевым и Аленкой, это его неприятно озадачило.
- Что вы, Родион Густавович, все о моих родных говорите, - сказала в это
время Аленка
с вынужденной улыбкой. - Неловко как-то...
- Что же здесь неловкого? Я ведь вас совсем маленькой девочкой знал, Елена
Захаровна, - поспешил он ей на помощь. - К Елизавете Андреевне часто забегали...
А Игорь
Степанович простит, мы с ним соседи. Чего не бывает в жизни.
Вокруг Аленки опять засмеялись, а Хатунцев, опуская глаза, кивнул.
- Сейчас я вас действительно вспомнила, ведь Елизавета Андреевна ваша жена?
-
оживилась Аленка, начиная чувствовать себя свободнее и необычайно ясно
представляя, как
она с холщовой сумкой в руке бежала в школу через поле, босоногая, по свежей,
невысохшей
росе.
- Точно так, - сказал Анисимов быстро. - Ей тоже в войну досталось...
Простите... не
смею долее задерживать...
- До свидания, привет Елизавете Андреевне, - кивнула ему вслед Аленка, и
день потек
своим чередом, потому что, по сути дела, ничего особенного в этой встрече не
было. Однако у
Аленки осталось какое-то непривычное ощущение, точно она против своей воли
вступила в
какой-то странный, длинный коридор и там что-то темное, не поддающееся анализу и
логике,
пронеслось мимо, обдав ее холодом, утомительным, тоскливым безлюдьем...
За целый день Хатунцев не обратился к Аленке ни разу, ни с одним вопросом,
но в конце
дня неожиданно задержал ее в коридоре.
- Елена Захаровна, одну минуту, - сказал он как бы между прочим. - Открытые
эмоции, как у вас сегодня с больным Чиквидзе, невропатологу ни к чему. Они
мешают. Раз и
навсегда откажитесь от них, должна быть только обратная связь. От вас - к
больному. Иначе
невропатолога из вас не получится. До свидания, Елена Захаровна, я вас больше не
задерживаю.
В этот день у Анисимовых было необычайно оживленно и весело. Шурочка за
обедом то и
дело откладывала ложку и принималась неудержимо смеяться, вновь и вновь начиная
рассказывать, как мальчик Боря с третьей парты скатился задом во время большой
перемены по
перилам лестницы со второго этажа прямо в руки завучу Степану Аркадьевичу и тот
на руках
унес его в учительскую. У Шурочки забавно морщился носик и прыгала от смеха
косичка, она
заметно окрепла за последние месяцы и совсем перестала дичиться.
После обеда Анисимов прилег на диван в столовой, закурил; удивительная всетаки
женщина Лиза - из обычного обеда умеет сделать праздник, скромный букет,
обязательно
однотонный, в старинном высоком бокале, красивая посуда, обязательно парадная,
Елизавета
Андреевна не признавала деления посуды на праздничную и каждодневную; красота
необходима человеку так же, как пища, каждый день, утверждала она и неуклонно
придерживалась своей теории. Все было у них с Елизаветой Андреевной - взлеты и
падения,
радости и потери, все, кроме скуки. И пусть не все у них гладко сейчас, не все
ладится, главное
им удалось сохранить - общую крышу над головой. И в этом отношении он богаче
Захара
Дерюгина, тот по своей безалаберности не сохранил ни кола, ни двора, по-прежнему
мыкается
по белу свету, теперь его на Урал занесло, а здесь вон как стараниями Лизы
тепло, уютно,
пианино для Шурочки в прошлом месяце купили, осенью в музыкальную школу пойдет,
с
Клавдией Георгиевной Пекаревой, заведующей, он уже договорился, ну и хорошо,
побоку все
великие замыслы и свершения. То, что его сегодня при встрече с женой Брюханова
едва
прежний поток не захлестнул, надо учесть, беда невелика. Молодой сосед, правда,
иронически
поглядывал, но это его дело, ему тоже дать кое-что понять будет не лишне. Про
себя
засмеявшись, Анисимов сбросил ноги с дивана; черт возьми, ну что ж, потер он
руки,
получается ведь совсем неплохо.
Заглянув в соседнюю комнату, Анисимов увидел, что Шурочка в углу шепчется
со своей
новой куклой Леной, расчесывая ей гребешком только что помытые и сильно
спутавшиеся
шелковистые волосы; школьные новости кукла выслушивала со своей застывшей,
безмятежной
улыбкой. "Хорошо, все хорошо", - опять успокоил себя Анисимов.
Часы пробили шесть; он тщательно побрился, надел новую рубашку в мелкую
полоску,
купленную в Москве, сказал Елизавете Андреевне, что навестит соседа, и все в том
же
благодушном настроении позвонил у дверей напротив. Ему открыл Хатунцев-старший.
- Проходи, Родион Густавович, проходи, - радушно пригласил он, распрямляя и
без
того прямые плечи. - Вот уж вторую партию в шахматы проигрываю. Громит, стервец,
родителя и ухом не ведет.
Хатунцев-младший сочувственно развел руками и подмигнул Анисимову; тот,
понимающе улыбнувшись, выложив на буфет привезенный из Москвы набор чая в
красивой
глянцевитой коробке и поставив в дополнение бутылку армянского коньяка, удобно
устроился
в кресле и стал с интересом наблюдать за игрой, исподволь любуясь чистотой
молодости,
мужской резкостью больших, правильных губ и подбородка, сильной шеей и
спокойными,
уверенными руками Хатунцева-младшего; он нравился Анисимову, напоминая чем-то
его
самого в молодости, поручик Бурганов в свое время был неотразим; вот только
непонятно, была
ли когда-нибудь молодость и все остальное, с нею связанное? Как-то все слишком
далеко и
бесплотно, если вспомнить, скользнут в душе тихие, не вызывающие ни радости, ни
огорчения
тени, и ничего больше.
Хатунцевы, отец с сыном, жили вдвоем; сами убирали квартиру, сами готовили,
и только
раз в неделю к ним приходила пожилая женщина забрать сорочки и прочее белье в
стирку и
принести чистое. Атмосфера квартиры была специфически мужской: неистребимо пахло
табаком, и в дорогие тюлевые занавески на окнах намертво въелась ядовитая
табачная
желтизна; здесь нельзя было увидеть флакончика духов, небрежно брошенного
красивого
гребня или пудреницы. На вешалке у двери одиноко висела старая шинель без погон,
перед
единственным в квартире женским портретом на этажерке в углу пылилась высохшая
гирлянда
гортензий; это был портрет погибшей в войну жены Хатунцева, матери Игоря. Судя
по
отрывочным фразам, у полковника была потом какая-то неблагополучная, мучительная
связь с
женщиной много моложе его, но года три тому назад он все порвал и с тех пор
целиком
посвятил себя сыну.
Анисимова чем-то тревожил портрет умершей жены полковника; она была хороша
собой,
мягкая женственность освещала ее лицо, но всякий раз при взгляде на этот портрет
Анисимова
охватывало чувство беспокойства, словно сырой, мглистый ветер начинал насмешливо
посвистывать в душе и кто то с дьявольской вкрадчивостью нашептывал на ухо:
конец, конец,
конец; так было в первый раз, когда Анисимов познакомился с соседями и был
приглашен к
ним домой, так повторялось и в следующие посещения, и Анисимов, сколько ни
пытался,
разгадать загадки притягательной власти портрета не мог и поэтому всякий раз
старался
пристроиться на диване Хатунцевых так, чтобы не видеть портрета.
Сегодня он изменил своему обычаю, нелепый поединок кончен, и он это понял,
едва
взглянув на засохшие цветы. Культ несуществующей женщины с мягким взглядом
исподлобья
будет неминуемо взорван с приходом в дом будущей жены Хатунцева-младшего; и
полковник,
Анисимов знал это, уже заранее ревновал сына к снохе, которая перевернет здесь
все вверх
дном и первым делом, конечно, выбросит засохший букет; сейчас, наблюдая
перипетии
шахматной баталии и машинально отмечая ошибки и с той, и с другой стороны,
Анисимов
улыбнулся своим мыслям. Игра затянулась; в конце концов полковник сердито
положил своего
короля и поднялся, расправляя затекшие плечи.
- Ну-с, что ты на это скажешь, Родион Густавович? Ай-яй, давно ли на горшок
этого
молодого человека сажал. Никакого уважения к авторитету родителя! Ну-с,
попробуем
московской заварочки, уважил, уважил, Густавович, пойду-ка я чай налажу.
Хатунцев-младший аккуратно собрал и уложил шахматы, все с той же спокойной
приветливостью попросил Анисимова пересесть и, придвинувшись к приемнику,
включил его и
стал настраивать.
- Порадовал ты меня, Игорь, у меня, значит, все в порядке? - как бы между
прочим еще
раз подвел итог Анисимов своему утреннему походу к Хатунцеву-младшему.
- Полностью, Родион Густавович, - кивнул Игорь, приглушая звук. - Я еще
анализы
ваши просмотрел, полная норма.
- Да я и сам чувствую себя лучше. А посидел у вас в кабинете, совсем
выздоровел.
Можно ли, скажите, рядом с такой женщиной говорить о болезнях?
- Это вы о ком? - переспросил Хатунцев-младший.
- Как о ком? О Дерюгиной...
- А-а, - неопределенно протянул Хатунцев-младший. - О Елене Захаровне...
- Эх, где мои двадцать восемь! Да я бы такую красоту из-под самой
невозможной стражи
умчал...
- Эту, Родион Густавович, не умчишь.
- Почему? - всем телом подался к Хатунцеву-младшему Анисимов, и
выжидательная,
мягкая улыбка как бы опустилась откуда-то и застыла на его лице.
- Что мы ей - серая кость... И потом - она вся в науке, - поправился
Хатунцев,
чувствуя, что сказал лишнее. - Хороший диагност, и руки отличные.
- Ну, разумеется, - Анисимов пожал плечами, - как же может быть иначе, у
первого
секретаря обкома жена может быть только талантливая и только с большим будущим,
это ведь
непременная норма.
- Нет, в самом деле, толковая баба, - стоял на своем Хатунцев-младший,
слегка
краснея. - Работоспособность грандиозная. И никакой заносчивости при ее-то
положении...
По-моему, она собирается всю невропатологию перевернуть... Разумеется, это у нее
от
неопытности, все мы через это прошли...
- Я тебе верю, верю, - остановил его Анисимов. - Но посуди, что за скука,
Игорь,
никакого полета, ни шага в сторону! Красивая женщина, ну, скажи, при чем здесь,
чья она
жена? Нет, не понимаю я вас, молодежь, не понимаю. Вы даже на мечту себе не
оставляете
права. А в любви все одинаковы, в любви у всех одни права - в этом государстве,
по-моему,
нет ни границ, ни царей, ни даже секретарей обкомов. Все подданные, все равны!
- Да вы поэт, Родион Густавович, вот не ожидал!
В иронической интонации Хатунцева-младшего Анисимов уловил для себя
предупреждение и замолчал; Хатунцев-младший снова принялся за приемник, а
Анисимов
разлил принесенный коньяк в рюмки. На столе все уже было готово к нехитрому
холостяцкому
ужину, полковник поколдовал еще над заварным чайником, затем позвал сына к
столу;
Хатунцев-младший, вообще охотно предоставлявший другим заботиться о себе, не
испытывая
при этом ни малейшего неудобства или смущения, прихлебывал янтарный чай, еще и
еще раз
проанализировал свои разлохмаченные от недавнего разговора мысли; да полно, что
я
придумываю, решил он, ничего не было. Обычная вещь: при снижении потенции
мужчины в
годах всегда много и охотно говорят о женщинах - тот же инстинкт продолжения,
инстинкт
пола, желание отодвинуть старость. Родион Густавович, видимо, вступает в этот
возраст, что
тут копаться...
- А мы тут, Степан Владимирович, с Игорем говорили, - подал в это время
голос
Анисимов, любивший пить чай неторопливо, вприкуску, хрустя сухарем. - Игривых
тем
невзначай коснулись...
- И я говорю, - подхватил полковник с досадой. - Жениться ему надо,
тридцать
оболтусу... куда дальше?
- Опять ты, отец, за свое...
- Да, за свое! - отозвался полковник быстро и четко. - Женщина в доме
нужна, живем
антисоциально, как-то одной половиной... Заявляю тебе, ученый сын мой, вполне
решительно,
не женишься - женюсь сам, на страх тебе, найду даму посолиднее и приведу, вот
тогда и
почешешься. Почему ты ничего не ешь?
Хатунцев-младший лениво придвинул к себе масло, хлеб, тонко, артистически
нарезанный сыр, взглянул на отца и засмеялся.
- Может, еще партию в шахматы, сосед? - предложил не ожидавший такого
оборота
Анисимов, стараясь разрядить атмосферу, но полковник отказался.
- Что ты все молчишь, Игорь? - внезапно рассердился он. - Что, я спрашиваю,
ты все
молчишь? Ты себя хорошо чувствуешь?
- Думаю, отец, - спокойно поднял смеющиеся глаза Хатунцев-младший. - Родион
Густавович тут мне обвинение одно бросил, в нынешнее время герои, мол,
перевелись... А я
просто не разделяю ваших восторгов, Родион Густавович, все равно что стричь
кошку -
шерсти мало, а шуму много. Риску много, а удовольствие сомнительно.
- О чем вы, наконец? - заволновался полковник. - Что-то говорите, говорите,
ничего
не пойму!
- Да подожди, отец! Нельзя, что ли, взрослым мужчинам поговорить
откровенно?
- Спасибо, уважил! Я, что ли, по-твоему, не мужчина?
- Полно, Степан Владимирович, мы тут до вашего прихода толковали о
запретном плоде.
Допустим, такой случай, женщина нравится, но замужем...
- О чем тут толковать, - нахмурился полковник, - тут все ясно. Раз замужем
- точка.
- Вот-вот, у отца, как на блицпараде, во всем полная ясность. По
треугольнику: присяга
- приказ - исполнение.
- А ты что, шалопай эдакий, проповедуешь? Разврат?
- Подождите, подождите, а если ожог, солнечный удар, любовь? - Говоря,
Анисимов
краем глаза опять уловил на себе внимательный, изучающий взгляд Хатунцевамладшего.
-
Если красота немыслимая? Нет, ты, Игорь, скажи нам, старикам...
- Не надо, Родион Густавович, не преувеличивайте. Обыкновенная женщина, ну,
эффектная... Не будь она женой Брюханова, вы бы на нее не посмотрели. Есть ведь
лучше...
- Подождите, подождите, Степан Владимирович, - остановил Анисимов
полковника,
который, услышав фамилию Брюханова, хотел было решительно вмешаться в разговор.
-
Простите, Степан Владимирович, вы сейчас все поймете...
- Любопытно, любопытно, что же?
- Говоришь, обычная? В том-то и дело, что не обычная, Игорь. - Глаза
Анисимова
остро и напряженно блеснули. - Ты знаешь, что она в войну партизанила? Зеленой
девчонкой... Но не в этом дело. Одного парня она любила, разведчика...
Фантастической
смелости был человек. Так любила, что сама и застрелила его...
- Простите, то есть как это застрелила? - от неожиданности сухо и
официально
осведомился полковник.
- Из пистолета. Выполнял этот товарищ какое-то задание, сильно его
покалечило...
Жить ему оставалось недолго, час, два, три... может быть, сутки... а мучился он
ужасно...
нечеловечески, вот она и принесла пистолет. - Анисимов хотел добавить
"подложила", но
оборвал себя, махнув рукой. - Вот это, скажу я вам, чувство, вот это любовь! Не
то что ваш
хваленый гуманизм! Ну, что ты теперь скажешь?
- Ничего, Родион Густавович, что же мне сказать? - Хатунцев-младший встал
из-за
стола. - Не в моих правилах делать выводы из того, что мне, да и вряд ли кому
другому,
достаточно известно.
- То-то! - бросил ему Анисимов вслед, несколько раздосадованный вполне
определенным обидным намеком. - А я, кстати, и не пытался учить, тем более тебя,
я просто
хотел сказать, что в жизни всякое встречается. И чудеса случаются, и такое, что
объяснить
нельзя.
Хатунцев-младший вежливо выслушал, но отвечать не захотел, и разговор за
столом сам
собою перешел на другие предметы; полковник попросил рассказать, что нового в
Москве,
вспомнил Красную площадь в День Победы; вскоре Анисимов откланялся, и полковник,
проводив его до двери, щелкнул замком. Ушел к себе, пожелав отцу спокойной ночи,
и
Хатунцев-младший, ловко увильнув от намерений отца кое-что прояснить в их жизни,
что
грозило бы затянуться за полночь; для этого ему стоило лишь упомянуть о
завтрашнем
дежурстве и зевнуть, и полковник тотчас сдался.
Пришла теплая летняя ночь; очередной день, как и все предыдущие, прозвучал
и канул
незаметной каплей в неясных шорохах; над Холмском появилась луна, никого и
ничего не
выделяя, тотчас проникла, как это было всегда, во все доступные места,
высветлила улицы,
дворы, поля, душную темноту оврагов, хлынула в окна, все связывая и все
разделяя. Полковник
по своей военной привычке заснул сразу же; Хатунцев-младший, услышав его редкий
храп
из-за двери, встал и притворил ее плотнее, почему-то раньше это ему не мешало.
Он уже совсем
было засыпал, но теперь разгулялся. В густом лунном пятне на полу шевелилась
какая-то
неясная тень.
"Зря пропал вечер, - неожиданно с обидой подумал он. - Какой-то совершенно
глупый
и пустой разговор, надо что-то придумать, поменьше бывать по вечерам дома. Для
стариков это
естественно - ворошить останки, мне-то с какой стати тратить время на ненужную
благотворительность. Досадно... А лучше всего прямо сказать старику, что меня
приглашают в
хорошую клинику в Ленинград, все равно ведь сказать придется... и разъехаться
придется.
Ничего в этом трагического нет, не упускать же из-за пустых сантиментов удачу.
Большой
город, наука... явится в конце концов и квартира, и отец, если захочет, сможет
приехать. Не до
седой же бороды откладывать, без того сколько времени упущено!"
Луна ушла из комнаты, и Хатунцев-младший заснул, твердо решив завтра же
написать и
отправить необходимые письма; это свое решение он помнил даже во сне и все
боялся, что
опять вмешается какой-нибудь случай и придется откладывать или что он забудет о
своем
намерении. Под утро ему приснились луна и пустынный, весь как бы призрачный
город, но это
был не Холмск; он брел из улицы в улицу, пересекал незнакомые площади, мосты; и
странно -
куда бы он ни свернул, луна, рыжая, как бы раз и навсегда оттиснутая в небе,
обязательно была
у него с правой стороны...
Он удивился этому, и тоже во сне; утром его решение укрепилось
окончательно, и,
встретив в длинном коридоре клиники Аленку и машинально любезно поздоровавшись,
он,
рассеянно вспомнив о вчерашнем разговоре с Анисимовым, слегка посторонился,
уступая ей
дорогу, и сразу же свернул в боковой коридор. Все прежние наблюдения и догадки в
отношении ее получили завершение, и то чувство неприязни, которое у него всякий
раз при
виде ее возникало, теперь окончательно объяснилось. "Все, оказывается,
совершенно просто, -
окончательно успокоился он, даже с некоторой долей благодарности за вчерашний
сумбурный
вечер. - Первое впечатление не обмануло, все есть, внешность, ум, возможно,
способности...
и в то же время что-то такое, отчего становится неуютно... бр р! - передернул он
плечами, -
Такие бабы с вывихом, как правило, ищут приложение себе где нибудь на стороне,
уходят от
своей естественной природы... Наука, политика, в газетах стихи пишут... все
правильно, все на
месте... Старик Анисимов, как всякий неисправимый устроитель новой жизни, видит
в этом
норму и даже привлекательность, но это его дело. Пожалуй, следует признать лишь
одно: ничто
даром не проходит, даже нелепые случайности".
Приводя свои мысли в порядок перед обходом, Хатунцев-младший, разумеется,
не
подозревал, что в ту ночь луна была и в комнате Анисимова и что Родион
Густавович,
любивший расслабиться перед началом дня, дать себе минутку-другую полежать в
постели,
созерцая потолок и мягкий рисунок обоев, прежде чем захлестнут неотложные дела,
перебирал
в уме вчерашний разговор у Хатунцевых и был почему-то неспокоен; сейчас ему
казалось, что
вчера он был излишне навязчив, захлестнула такая минута - и не выдержал, а этого
нельзя
себе позволять.
За стеклянной дверью в коридоре собирались в школу Елизавета Андреевна с
Шурочкой;
как всегда, они разговаривали тихо и ласково, но Анисимов был уверен, что стоило
ему
показаться, и они тотчас бы прекратили свою беседу и стали бы принужденно
говорить о
чем-нибудь другом. Эта их душевная близость и отъединенность от него сейчас
раздражали
Анисимова больше обычного, кажется, все возможное делал, игрушки покупал,
конфеты, ломал
себя, заставлял всякий раз притворяться, но добиться ничего не мог; он подумал,
что жена
намеренно мешает ему сблизиться с девочкой, не хочет впустить в их ревниво
оберегаемый
мир, но почему, почему?
Он подождал еще немного, оделся и вышел в коридор.
- А, заговорщицы, доброе утро, здравствуй, Шурочка, - сказал он как можно
сердечней. - Сколько у тебя уроков сегодня?
- Четыре, дядя Родя. - У Шурочки сделалось так хорошо знакомое Анисимову
заученно-вежливое выра
...Закладка в соц.сетях
