Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
...ключении из партии и снятии с работы за вандализм, как он
выразился,
ряда работников Холмского горсовета, и даже, помнится, областная газета
опубликовала это
решение губкома партии. Но дело пошло в Москву, всех исключенных восстановили,
разослали
работать за пределы Холмской области, а у Петрова по этому поводу были крупные
неприятности.
Все, о чем Брюханов узнал из тетрадок, оказывается, так или иначе уже было
ему
известно; непонятно, что же заставляло его сейчас испытывать такое сильное,
глубокое
волнение. Он попытался сосредоточиться. Столько шуму из-за церкви, подумал он
пусть даже
очень старой... И в чем такая уж вина Лутакова? Откуда ему, в самом деле, должно
было быть
все известно? Брюханов вспомнил, что совсем недавно, после того как из эвакуации
вернулись
и были экспонированы фонды Холмского исторического музея в отреставрированном
здании,
он в числе других был приглашен на открытие и видел эту икону Холмской
Богоматери под
специальным пуленепробиваемым стеклом и долго с интересом стоял перед нею. Вот
тогда к
нему и подошел Лутаков, и он искоса, с понятным любопытством взглянул на него.
- Нравится? - коротко спросил он, и Лутаков, помедлив, кивнул.
- Молоды мы когда-то были, - сказал Лутаков тихо. - Хотели горы
перевернуть, а как
это сделать, мало смыслили...
Брюханов не стал вдаваться в подробности; он был даже несколько недоволен,
что
Лутаков признавал свою вину, он подумал о том, что время и обстоятельства
диктуют свои
законы и что Лутаков тогда, возможно, оказался к жизни ближе, чем Петров. Потом
он
перечитал его письмо к самому себе и долго листал тетрадки. И опять в нем что-то
восставало
против; всегда ли знание является спасением против незнания, варварства, думал
он
беспокойно, ведь отжившее неумолимо сменяется, хорошие дороги и мощеная площадь
оказались на какой-то момент нужнее старых церквей и графских особняков, и этого
процесса
ни Петров, ни пустынник Иероним, переживший свое время, вера в котором была
сильнее
разума, и никто третий остановить не могли, и при этом издержки неизбежны, но
вот теперь,
ожидая машину, он понимал, что с его стороны это были достаточно зыбкие
логические
построения, а он добивался и хотел только одного - подтверждения своей правоты.
Разумеется, прав Петров; легче всего растоптать красоту, забросать грязью
Пушкина и
Достоевского, перестать тянуться к их духовной мощи, чтобы оттуда идти дальше,
гораздо
легче опуститься на много ступеней вниз, в невежество, в бездуховность жадных,
здоровых
варваров. И дело даже не в Петрове, не в пустыннике Иерониме и даже не в нем
самом. Ему
сейчас нужно было нащупать и укрепиться в одном: в полезности и необходимости
того, что
ему ежедневно, ежечасно приходилось делать. Прошедший день вновь протек перед
ним,
медленно, час за часом, от одной встречи к другой. Предчувствие истины коснулось
его: ему
казалось, что сейчас он лучше узнал, в чем лично его, Брюханова, общность со
своим народом.
Свернув с неровной земляной, в глубоких выбоинах, дороги, осторожно
подкатила
машина, и Брюханов, бросив потухшую папиросу в ящик с песком, встал и направился
к ней.
14
Ни Чубарев, ни Брюханов не знали точной причины их неожиданного и срочного
вызова в
Москву и были неразговорчивы; после чая, принесенного опрятной, улыбчивой
проводницей,
вскоре быстро уснули, и только утром, уже перед самой Москвой, Чубарев шумно
вздохнул,
заворочался.
- Не нравится мне эта гонка, - сказал он, хмурясь и поглядывая на
чистенькие
подмосковные платформы. - По всему видать, быть раздолбону, а, Тихон Иванович?
- Как обстоит с последним двигателем Шилова, Олег Максимович? С Муравьевым,
как
мне известно, у него непрерывные баталии шли...
- Вы думаете, в этом причина? Не-ет, мне кажется, что-то другое. Шилов
улетел две
недели назад довольный, доводка прошла успешно... очень успешно... Здесь срыва
не может
быть, за это я ручаюсь.
- Так, понятно... Собираться будем? - спросил Брюханов, прислушиваясь к
мягкому
перестуку колес.
- Можно, все равно не спится, пожалуй, солнышко вот-вот покажется. -
Чубарев
приподнял край занавески, выглянул в окно. - Так и есть, совсем рассвело.
Пока одевались, брились и умывались, они молчали, затем Чубарев опять с не
свойственной ему озабоченностью посетовал, что, чует сердце, быть какой-нибудь
неожиданности; Брюханов от этого рассмеялся.
- Поди угадай, быть не быть, - сказал он. - Лучше не думать, скоро узнаем.
- Мудро, мудро, Тихон Иванович... Ведь сказано: тьма и река времен, - изрек
философски Чубарев и, шевеля губами, все пытался прочесть какое-то проносящееся
мимо
название станции, не смог и опустил занавеску.
- Не в первый раз, будем надеяться, что и не в последний, пора и
привыкнуть. -
Брюханов хотел добавить что-то еще, что-то примирительное, но промолчал,
вспомнив нечто
известное ему одному. Кто-то не раз уже отправлял на него, как любили выражаться
доморощенные остряки, "телегу" в самые высокие инстанции, правда, многократно
оглядываясь и понижая голос до шепота, доверху нагружая это полезнейшее и
древнее
сооружение всеми существующими и несуществующими грехами, а главное - нешутейной
мыслью, что-де он, Брюханов, заигрывает с народом в "буржуазный либерализм" и
посему
область вот уже второй год не выполняет хлебопоставок. Рука, направляющая
"телегу" за
"телегой", была, без сомнения, опытная и расчетливая, и, видимо, очередное
бумажное
сооружение и без фактических колес достигло цели. Вспомнив лицо приезжавшего из
Москвы
товарища, его слова: "Ты, Тихон Иванович, присмотрелся бы, кто это тебя так
горячо да нежно
любит", Брюханов еще больше нахмурился, тем более что с месяц назад он сам
направил в ЦК
еще одну докладную записку, в которой веско, аргументированно, стараясь начисто
вытравить
всяческие эмоции, сообщал, что область не в силах выполнить план хлебозаготовок
в этом году
и что, полностью осознавая собственную ответственность перед партией на
вверенном ему
участке работы, он обязан информировать ЦК о реальном положении вещей и о
необходимых,
по его мнению, мерах. Никто об этой записке не знал, даже специалисты,
готовившие ему
данные, но пока никакого ответа он не получил, а если когда-либо получит, то
результатов
можно ждать любых, даже самых неожиданных. Тут он заметил, что мысль его вновь
вторглась
в запретную зону: а не связаны ли каким-нибудь образом и этот срочный вызов в
Москву, и то,
что он решился на довольно рискованную докладную в ЦК от своего имени, с
бумагами
покойного Петрова, а следовательно, хочешь ты этого или не хочешь, и с самим
Сталиным;
ведь в орбиту судьбы этого человека было втянуто, разумеется, по той или иной
причине
бесчисленное множество отдельных человеческих судеб, но одно дело - работать
себе
где-нибудь в отдалении на заводе или в колхозе, варить металл или сеять хлеб,
подписывать
коллективные благодарственные письма тому же Сталину и оставаться ему
неизвестным, и
совсем другое - оказаться вдруг непосредственно в сфере притяжения его личности,
его
характера, его замыслов, а может быть, даже капризов...
Устраиваясь удобнее, Брюханов прикрыл глаза, стараясь переключиться на
другое:
Аленка составила целый список нужных ей книг, но вряд ли будет на это время; за
последнее
время она что-то очень изменилась, правда, кроме недавнего срыва, с ним
оставалась ровна и
приветлива по-прежнему, но временами она словно отсутствовала, лицо ее
становилось
сосредоточенным и нежным, как будто она боялась задуть свечу, едва теплившуюся
где-то
глубоко внутри нее. В эти минуты окружающий мир явно переставал существовать для
нее, она
не слышала ни воркотни Тимофеевны, ни лепета Ксении, ни вопросов, обращенных к
ней, и,
натыкаясь на его, Брюханова, взгляд, как на неожиданное препятствие, с трудом
выходила из
своего оцепенения, и светлые глаза ее выражали недоумение и боль, она как будто
с трудом
узнавала знакомые лица и предметы; в такие минуты он старался не подходить, не
обращаться к
ней и брал все заботы по дому на себя. Эти ее перепады нельзя было объяснить ни
перенапряжением, связанным с работой в клинике, ни отсутствием ребенка, как
раньше.
Девочка - прелесть, удивительно похожа на него и с каждым месяцем вносит в дом
все
большую радость... Аленка сама, начиная играть с дочерью, становилась похожей на
нее, они
словно уравнивались в возрасте, и возня их (иногда к ним присоединялся Николай)
заполняла
весь дом; но Аленка так же внезапно оставляла дочь и уходила в себя, и ее
светлый,
отсутствующий взгляд прятал в себе все ту же тайну и ожидание. Может быть, он
зря слишком
деликатничал, намеренно старался не замечать у нее ни приступов тоски, ни
исступленных
приступов веселости, переводя их отношения в обычный шутливо-насмешливый тон, но
иногда
и самого его охватывало безразличие, а то и глухое отчаяние. Сколько лет усилий
и терпеливой
нежности, и все-таки дом его был ненадежен, словно в поспешности был поставлен
на зыбучем
песке и каждую минуту мог начать разваливаться. Конечно, Аленка была ему верным
товарищам все эти годы, и близость их была всегда радостью для обоих, но он-то
всегда знал,
что она только отвечает ему а ее ровная нежность никогда его ни на минуту не
обманывала.
Вероятно, поэтому ему и хотелось иногда разорвать паутину этой устоявшейся
шутливо-ласковой нежности, точно лаком покрывавшей все шероховатости их
отношений,
хотелось закричать ей в лицо, что он живой, живой, что ему невыносимо, что ему
тоже больно!
Куда лучше, если бы они просто ссорились до хрипоты, а потом мирились, как
другое. Но так
же отчетливо он понимал, что этим только ускорит развязку. И все-таки необходимо
было
что-то менять, нельзя было дать утвердиться вот этой их разобщенности. Но как,
как? - не раз
спрашивал он себя раньше, спросил и сейчас и тотчас подумал, что, видимо, так уж
несправедливо устроена жизнь; один просто позволяет себя любить, раз и навсегда
предоставляя другому завоевывать каждый час этой любви. Если же все гораздо
проще и здесь
всего лишь замешан кто-то третий, какое новое направление примет твоя философия?
От этой не новой в последние дни, невыносимой мысли Брюханов стиснул зубы,
не
отрываясь от мелькавших в окне вагона березок. Пусть так, все равно необходимо
заставить
себя додумать все до конца, этому он всегда учил Аленку; даже если он
существует, этот
третий, - Брюханов поднял руку, незаметно, делая вид, что поправляет галстук,
помял
горло, - ему не в чем упрекнуть ни себя, ни жену, она ведь тоже старается
сберечь теплоту их
отношений, и от него самого в этой ситуации многое зависит, а жизнь изменчива, и
всякое еще
может высветить...
С первых же шагов в Москве, включившись в привычную деловую суету, он
отвлекся,
боль и напряжение последних недель отпустили; после приезда их сразу же вызвали
на
совещание, и, добравшись до места с помощью вежливого провожатого в защитного
цвета
френче без погон, они увидели в большом, просторном помещении с высокими окнами
четырех
человек; стоя, они чем-то разговаривали. И Брюханов, и Чубарев сразу увидели
Сталина, и тот,
повернув к ним голову, приветливо пошел навстречу, поздоровался, не отводя глаз,
спросил,
как доехали, как идут дела в области и на заводе, скоро ли вступит в
производство
испытательная лаборатория реактивных двигателей и как продвигается проект
закрытого
центра исследований. Чубарев тотчас пошел в наступление, и от Брюханова не
укрылась
мелькнувшая усмешка в лице Сталина, эти два человека, по видимому, были в своих,
особых
отношениях, на них ни он, ни другие, очевидно, не имели права. Чубарев говорил
легко и
свободно, называя незнакомые Брюханову имена; Брюханов видел лицо Муравьева,
недавнего
директора Зежского моторного, и, пока Сталин с Чубаревым разговаривали, успел
еще раз
достаточно хорошо рассмотреть это длинное, с резкими продольными морщинами,
знакомое
лицо, редкие, обвисавшие по обоим сторонам губ усы; Муравьев был встревожен и
напряженно
прислушивался к тому, о чем говорили Сталин и Чубарев, в то же время сохраняя
видимость
интереса к своему собеседнику. У Брюханова с Муравьевым в свое время случались
тяжелые
столкновения, и он не стал задерживать внимание на поведении Муравьева; тот был
ему
неприятен, но Брюханов успел заметить на себе какой-то его беглый, убегающий
взгляд и
удивился; за несколько месяцев Муравьев как-то переменился, казался приветливее,
проще,
демократичнее и в то же время сдержаннее и закрытее. Остальных, с
напряженно-сосредоточенными лицами, бывших в кабинете Сталина, Брюханов не знал;
он
внутренне замер, услышав глуховатый отчетливый, в чем-то переменившийся голос
Сталина.
- Хочу я вас спросить, товарищ Чубарев, вот о чем, - сказал Сталин,
спокойно глядя
перед собой и как бы еще раз продумывая свою мысль, прежде чем произнести ее
вслух, -
некоторые товарищи утверждают, что методы вашей работы во многом противоречат
нашим
идейным принципам...
- Если можно, в чем же конкретно, товарищ Сталин, - сразу же в упор спросил
Чубарев, и у Брюханова внутренне все оборвалось, а Муравьев, придвинув к себе
пепельницу и
как-то сразу постарев, словно бы машинально стал зажигать спичку за спичкой и
класть их в
пепельницу, с подчеркнутой тщательностью выкладывая из них подобие маленького
веселого
костра; Сталин заинтересованно взглянул в его сторону, но ничего не сказал.
- Конкретно? - переспросил он все так же медленно и раздумчиво. - Например,
товарищ Чубарев, в том, что вы ориентируете руководящих научно-технических
работников на
слепое заимствование достижений и практики Запада. Тем самым вольно или невольно
вы
берете курс на отставание отечественной науки и техники. Мы все, - Сталин
черенком трубки
повел вокруг стола, - хотели бы услышать, товарищ Чубарев, ваше мнение по этому
поводу.
Чубарев сердито осмотрелся, удивленно прокашлялся и, опершись руками в край
стола,
неожиданно энергично для своего грузного тела вскочил.
- Я у вас не новичок, товарищ Сталин, вы знаете меня, - не сдерживая
голоса,
заговорил он. - Развитие научно-технической мысли вышло на новые высоты, и вам
это
известно больше, чем кому бы то ни было! Ориентируясь только на достижения
собственной
страны, не учитывая мировых достижений, мирового уровня, мы неизбежно отстанем.
Вот
именно, неизбежно окажемся в самом хвосте. Да, я требую и буду неукоснительно
требовать от
своих инженеров и руководителей по возможности беспромедлительного ознакомления
с
новейшими научными и техническими достижениями за рубежом. И немедленного
внедрения
всего полезного в практику. Делается все это, товарищ Сталин, не во вред и не в
поношение
России, а во славу ей, во славу народа! Какой сукин сын, прошу прощения, может
так убого
интерпретировать?
Сталин спокойно пыхнул трубкой, выжидая, но Чубарев больше не сказал ни
слова и сел;
Сталин перевел взгляд на руки Муравьева, продолжавшего зажигать спичку за
спичкой и
осторожно класть их в массивную, чугунного литья пепельницу; казалось, под
случайным и
равнодушным взглядом Сталина руки Муравьева в той же размеренности зажигали
спички, но
усы его заметно обвисли. Сталин всего лишь с минутным любопытством понаблюдал за
действиями Муравьева, и тот, заметив это внимание Сталина, жечь спички не
прекратил, хотя
то, о чем говорил сейчас Сталин, было непосредственно делом рук самого Муравьева
и он,
Сталин, всего лишь позволил себе в интересах дела небольшой психологический опыт
и с
профессиональным изяществом провел его; он думал сейчас не о Муравьеве, имевшем,
как и
всякий другой, право на сомнение по любому поводу, а о покойном Петрове, его
болезненной
вспышке еще до войны в связи с арестом Чубарева; Сталин помедлил, это
неожиданное
воспоминание сейчас не вызвало никаких эмоций, оно входило в обычную, ежечасную,
нескончаемую работу, но именно оно и остановило его внимание. Ведь все, что
касалось
Чубарева, могло бы разрешиться где-нибудь на уровне министерства или
соответствующего
отдела ЦК; но ведь как запутанно получается в жизни... Раз уж у него были свои,
особые
отношения с покойным Петровым и раз уж эти их отношения в свое время коснулись
Чубарева
(впрочем, действительно делового, умного человека, надо отдать должное
проницательности
Петрова), то это сейчас и создавало некий замкнутый круг, и в любом деле,
связанном
непосредственно с Чубаревым, никто не хочет принимать окончательного решения, а
все
устраивается как-то так, что решение приходится невольно принимать ему самому.
Конечно,
ему ничего не стоит тотчас изменить положение, но что-то, чего он и сам не мог
точно
определить и назвать, мешало сделать это, пожалуй, мешало подспудное,
собственное его
нежелание что-либо менять.
В поле своего зрения Сталин держал всех за столом. Но внимание его сейчас
было
сосредоточено именно на Чубареве и еще на Брюханове, сидевших рядом, и, пожалуй,
хотя
разговор шел все время о Чубареве, Брюханов ощущался резче, и опять-таки это
было во
многом связано с покойным Петровым и с тем, что именно сам он, Сталин,
сознательно или
бессознательно не хотел обрывать каких-то одному ему необходимых связей с
покойным
Петровым, и раз для этого были необходимы живые люди, то они, как всегда,
вовремя и
появились.
Мысль как-то замедлилась, резкий, выпуклый лоб Брюханова с глубокими
залысинами
становился слишком назойливым, Сталин усилием воли заставил себя не замечать его
больше.
Ничего исключительного или нового не произошло, просто сам он, пусть
бессознательно,
старался удержать подольше что-то недостающее в своей жизни, что со смертью
Петрова
начало ослабевать и улетучиваться, и поэтому и дело Чубарева он решал сам, и
попавшие к
нему бумаги Петрова под влиянием момента передал Брюханову.
- И все-таки некоторые товарищи считают, что подобные методы организации
производственного и научного процесса отрицательно сказываются на престиже нашей
науки
за рубежом, - сказал Сталин, пыхая трубкой и этим как бы обрывая ненужно
затянувшийся
свой уход в сторону от дела. - Чубарев известный в своей области специалист, за
ним
пристально следят не только у себя дома. - Сталин, как говорится, даже бровью не
повел в
сторону Муравьева, но все тотчас безошибочно поняли, что его последние слова
относятся
именно к нему, и все, кроме Чубарева, как-то невольно для себя, причем
совершенно внешне не
меняясь, выразили свое одобрение тому смыслу, с которым эти слова были сказаны.
- За
последний месяц, в частности в Соединенных Штатах, имя Чубарева в печати
упоминалось
одиннадцать раз.
- Прикрывать меня от желтой прессы не обязательно, - опять вскочил на ноги
Чубарев. - Деловые круги с нею не считаются и там, на Западе. А престиж страны
зависит не
от газетных и прочих сплетен, а от ее реальной мощи, от ее научного и
практического
потенциала. Все, что я делал в течение всей своей жизни, направлено именно к
умножению
мощи страны, к возвышению ее. По-другому я не умею, а если у кого-то получится
лучше, что
ж... я буду только рад. Размышление помогает до и после страсти, в момент
страсти оно, как
известно, излишне. Мне, пожалуй, и в самом деле пора на покой, как никак скоро
уже
шестьдесят.
Насупившись и налив себе боржома, Чубарев выпил и сел, ни на кого не глядя;
напротив
него, чуть наискосок через стол, Муравьев с неподвижным лицом продолжал жечь и
осторожно
класть в пепельницу спички.
- Некоторые товарищи так и считают. - Сталин, мимоходом скользнув по лицам
сидевших, мягко зашагал в противоположный угол комнаты, - Предлагают перевести
вас на
более легкую, менее ответственную работу. Товарищ Брюханов, - неожиданно оказал
Сталин, - вы, кажется, давно знаете товарища Чубарева, много лет находитесь в
непосредственной близости. Что вы думаете? Сидите, пожалуйста, сидите...
- Могу сказать одно, товарищ Сталин, - Брюханов повернулся слегка и сидел
теперь
вполоборота к Сталину, с решительным и сердитым выражением лица, - Олег
Максимович
Чубарев первоклассный специалист и организатор. Я не знаю, что это за товарищи,
о которых
вы говорите, товарищ Сталин, но отстранение Чубарева от возглавляемого им дела
было бы
существенным уроном для государства и партии. Лично я в этом убежден. Полностью
поддерживаю мысли Олега Максимовича о необходимости учитывать передовые
достижения
пауки и техники за рубежом. И учитывать без промедления, как только они
становятся
известны.
- А мы продумали, товарищ Брюханов, этот вопрос - Сталин искоса глянул на
быстро
темневшие облака за окном. - Да, мы еще раз проверили и продумали данный вопрос
- Он,
очевидно, все больше и больше утверждался в какой-то своей мысли и словно
пробовал,
ощупывал, примеривал ее. - Я думаю, товарищ Чубарев правильно поймет нас, он
достаточно
мужественный человек. Товарищ Чубарев необходим делу, - продолжал Сталин все так
же
ровно, без всякого перехода, но у Брюханова и у других этот переход невольно
означился
движением сердца, и Брюханов почувствовал, как потеплело лицо. - Мы обязаны быть
осторожными, мы будем бдительными, но это не значит, что мы будем действовать во
вред
себе. Этого мы не будем делать. Правильно, товарищ Чубарев очень много сделал
для народа и
государства. Мы выражаем твердую уверенность, что он еще немало сделает. Больше
того, в
Политбюро сложилось мнение представить товарища Чубарева за его выдающиеся
заслуги в
деле обороны страны к званию Героя Социалистического Труда, и, я думаю,
Президиум
Верховного Совета пойдет нам навстречу.
Все встали; у Брюханова отпустило сердце, и он с благодарностью взглянул на
Сталина.
Он еще не знал и не мог знать, что именно сейчас определялось дальнейшее
направление и всей
его жизни и работы; он лишь понимал, что вот-вот готовая разразиться гроза
пронеслась по
какой-то причине мимо, вместе с чувством облегчения его охватила липкая
слабость. Он теперь
лишь ждал окончания совещания, когда можно будет встать из-за стола и уехать;
какое-то
недоброе безразличие все больше размягчало его. Брюханов заметил, что Муравьев
очень
бледен, и тот, почувствовав взгляд Брюханова, повернул к нему лицо и слабо
улыбнулся
одними губами. Снова раздался глуховатый голос Сталина, и Брюханов, услышав свое
имя,
тотчас, едва Сталин произнес первые слова, подумал, что очередная "телега" в
конце концов
все-таки, кажется, докатилась до цели, а может быть, и еще хуже, пришла пора
отчитываться за
непонятное, пугающее доверие человека, от которого лучше всего быть на
почтительно-безопасном удалении.
- Мне кажется, товарищ Брюханов, - сказал Сталин неменяющимся тоном, - вы
на
точных ориентирах. Сидите, сидите, - опять остановил он хотевшего встать
Брюханова. - Вы
правильно уловили главное: в науке и технике при современных темпах развития
застаиваться
нельзя ни на минуту...
"Ну, ну, ну", - мысленно поторопил Брюханов, стараясь сидеть неподвижно и
сохранять
непринужденность и спокойствие.
- Мы хотим предложить вам возглавить и новый важный участок работы... новый
главк.
Я уверен, что вы справитесь. Это в основном связано с обороной страны. На ваше
прежнее
место замену найти не составит труда, - закончил Сталин, как бы угадывая и
предупреждая
основное возражение Брюханова и как бы подытожив, что вот сейчас он
действительно
находится не на своем месте; под характерным, тяжелым взглядом Сталина все
внутри
Брюханова сжалось, как бы устремилось в одну точку, и он прежде всего вспомнил о
тетрадках
Петрова, но тотчас понял, что это глупо, что в данный момент они не имеют к делу
совершенно
никакого отношения; он собрал всю свою волю, чтобы выдержать взгляд Сталина;
перед ним
были глаза человека, знавшего и видевшего то, что никто больше не видел и не
знал и никогда
не увидит и не узнает, и очевидно было, что человек этот, уже заметно стареющий,
унесет с
собою какую-то необъяснимую тайну. "Нет, - с вызовом подумал он, - бумаги
Петрова
обязательно что-то здесь значат. Ничего вот так просто не бывает. Прошло время,
и он
согласился с Петровым, что для партийной работы я не подхожу. Тем более что с
покойниками
всегда соглашаться легче, не надо учитывать в отношении их всяких там
неожиданностей... Ну
и хорошо, ну и ладно... Главк так главк".
И в то же время, вопреки всякому здравому смыслу, Брюханов чувствовал в
себе
нараставшее раздражение против не терпящей ни малейшего возражения воли этого
беззвучно
ходившего по мягкому ковру низенького, словно раз и навсегда определившего для
себя манеру
поведения старика, в присутствии которого никто, кроме Чубарева, не решался даже
громко
прокашляться; Брюханову до зуда в затылке захотелось сейчас по-человечески
открыто
высказать все, что он думает, объяснить, почему он тогда-то и тогда-то поступил
так, как он
поступил, а не иначе, и что народ работает на полный износ и ждать далее нельзя,
а заодно с
полной, безудержной откровенностью высказать и все то, что он думает о бумагах
Петрова, а
там будь что будет, и это было настолько сильное желание, что он едва
сдерживался.
Останавливало его чувство обиды, он был твердо уверен, что с ним поступали
несправедливо; в
своих прежних делах, в главном деле своей жизни прав был именно он. Но тут же,
как это
бывает в особые, головокружительные моменты, решающие всю остальную жизнь, он
заставил
поставить себя на место своего собеседника. Очевидно, была какая-то правота,
именно ею и
руководствовался и этот невысокий, до боли знакомый человек, мягко ступавший по
ковру, и
ему (теперь Брюханов в этом ни капли не сомневался) совсем не случайно пришло
решение
перебросить его, Брюханова, с одного места на другое.
- Ну, так как, товарищ Брюханов, принимаете вы наше предложение? - на
секунду
остановился перед ним Сталин, голос его прозвучал ровно, и в непроницаемых,
тускло
отсвечивающих глазах ничего не изменилось. Они по-прежнему глядели на Брюханова
из
наглухо заказанного для всех остальных, раз и навсегда закрытого мира; и если
Брюханов,
стараясь сейчас выдержать и не опустить глаза, подумал, что сам Сталин не может
не знать, как
тяжело народу, не может не знать и не видеть того, что нужно что-то решительно
ломать,
предпринимать срочные
...Закладка в соц.сетях
