Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
...вот это: как же это ты,
земляк,
доначальствовался до лесопогрузки на какой-то дикой речушке Каме? И какое у тебя
по этому
случаю душевное удовольствие? Давай забудем на время нашу с тобой враждузамогилицу,
поговорим глаза в глаза о житухе людской, зачем вообще такой расчудесный зверь,
как
человек, на землю сошествовал. Друг друга за горло рвать да при первом случае в
первой же
вонючей луже топить? Или есть ему особое какое назначение от бога или того же
черта? Вот
твоя жизнь, вот моя, а чем же мы ее, такую распрекрасную, заслужили? Ну, я -
ладно, статья
особая, а ты, Захар Дерюгин, сколько ты на свою душу греха взял, сколько людей
на выселки
отправил, сколько детских душ загубил, - и как же ты свою жизнь теперь считаешь?
Перед
каким богом на колени становишься?
И сюда, до глубинной Сибири, доходили слухи, что как раз в два первых
послевоенных
года - сорок шестой и сорок седьмой - небывалая засуха сожгла почти все, начиная
с
Украины и кончая Уралом, и что дети и старики в селах пухнут от голода, и в
городах в
магазинах голым-голо, говорили о том, что есть места, где вымирали семьями, эти
и множество
других слухов как-то связывались сейчас у Макашина с портретом в газете
передовика Захара
Дерюгина, связывались воедино и прочно, и от этого беспокойство никак не
оставляло его; он
пытался заснуть, опять вставал и курил и назавтра на работе много думал о Захаре
Дерюгине. К
нему подходили с разными делами; как обычно, нужно было решать сразу и то, и
другое, и
третье, и он на время забывался; но стоило лишь наступить минуте затишья, как в
голову опять
лез Захар, и это тянулось и неделю, и месяц, и год и в конце концов стало
нестерпимым,
Макашин заметно похудел, стал вялый и раздражительный не в меру; Захар Дерюгин и
неутихающее желание встречи с ним стало его болезнью, по ночам все чаще, словно
наяву, он
видел Захара и подолгу разговаривал с ним, разговаривал обстоятельно,
неторопливо, иногда
спорил до хрипоты, но тоска не проходила, разрасталась, как корень, проникающий
все дальше
в землю, и Макашин все время это чувствовал, и если становилось особенно
невтерпеж, он
собирался и уходил к сорокалетней одинокой женщине, Галине Аркадьевне, как ее
все
называли, заведующей почтой в поселке, единственному на свете близкому существу.
Она,
образованный в общем-то и неплохой человек, с чисто женской интуицией
чувствовала его
душевную неустроенность и жалела его.
В звонкий от мороза январский вечер он пришел к пей поздно; Галина
Аркадьевна
собиралась ложиться спать и сидя причесывалась перед зеркальцем; Макашин давно
не был у
нее, и она обрадовалась, быстро накинула на голые плечи байковый халатик, пошла
открыть,
сразу молодея и подбираясь.
- Ты, Федор? - спросила она из-за двери, хотя уже безошибочно, едва только
раздался
стук в окно, почувствовала, что это именно он. Услышав знакомый нетерпеливый
голос,
отодвинула щеколду; Макашин принес с собой запах мороза, свежести, и она зябко
поежилась.
- Давай, давай назад, простудишься, сам закрою, - сказал Макашин, слегка
обнимая ее
за плечи и тотчас легонько отстраняя от себя; он вошел в комнату, быстро сбросил
затрепанное
полупальто, шарф и шапку и, пригладив волосы руками, подошел к Галине
Аркадьевне, с силой
и горячностью прижал к себе и, стараясь забыться, долго целовал.
- Ты что, Федя, пьян? - спросила она жарким, задыхающимся шепотом, она уже
привыкла и к его рукам, и к его характеру, но таким стремительным и торопливым
она его еще
не знала.
- В рот не брал, - прошептал почему-то Макашин, и шепот его был какой-то
сыпучий,
дымный.
- Что с тобой происходит в последнее время, Федя? - спросила Галина
Аркадьевна,
вздрагивая от его жадных прикосновений. - Не надо, не надо, Федя, успокойся, ты
же знаешь,
я тебя люблю, привыкла... и никуда не денусь, зачем же так по-молодому?
Макашин ничего не ответил, но она почувствовала, как дрогнули его руки; он
помедлил,
сел у стола на скрипнувшую табуретку и, захватив сверху взлохмаченную голову
руками,
пригнул ее, глухо засмеялся. Галина Аркадьевна, вздохнув, подалась к нему, стала
гладить ему
плечи, затем попыталась разнять его руки и отвести их в стороны; Макашин все
смеялся.
- Невезучие мы с тобой, Галя, - сказал он, с какой-то отчаянной веселостью
поглядывая
па нее снизу белыми, напряженными глазами, и сам уронил руки.
- Неправда, неправда, - торопливо возразила она, - это ты под нехорошую
минуту
подпал. Нельзя так, Федя! Счастливые мы, раз встретились и нам хорошо один подле
другого!
Вот как дело-то обстоит...
- Нет, Галя, не так все оно, как хочется. Вот я больше сорока годов на
свете прожил...
- Что такое для здорового мужчины сорок два года, Федя... Смешно, право,
смешно! -
прервала она, пытаясь отвлечь его, по Макашин не стал слушать.
- Словно слепец, ни тьмы, ни света различить не умею. Ты представляешь,
Галя, книжки
стал читать, - сказал он со странной, застывшей улыбкой на лице, как бы
приглашая свою
собеседницу поизумляться над тем диковинным фактом, что он книжки читает. - Всето
в
голове разломилось, перевернулось, все вконец с места на место перекинулось, а
промеж всякая
непонятная труха насыпается. Деготь, да и только, ноги не вытянешь. - Он поднял
руку,
пошевелил у виска растопыренными пальцами; Галина Аркадьевна мягко перехватила
его руку,
опустила ее вниз, встречая ответное, не сильное, впрочем, сопротивление:
Макашину нравилось
подчиняться ей в таких вот приятных мелочах.
- Есть хочешь, Федя? - спросила Галина Аркадьевна, все еще не отпуская его
руку, и,
увидев, как он утвердительно кивнул, предложила: - Давай чай поставлю... Или
тебе
что-нибудь покрепче?
- Не откажусь.
Она быстро собрала на стол, пригласила Макашина.
- Тепло мне с тобой, Галя, - сказал он, наливая из бутылки в два толстых
стакана, хотя
отлично знал, что хозяйка и в рот не берет. - А я, как подкидыш, так и тянусь к
тепленькому
огоньку, да ведь не всякий греет, иной и обожжет...
Он смотрел с тихой любовью; Галина Аркадьевна не выдержала, смутилась,
подошла,
легонько прикрыла ему ладонью глаза.
- Не надо, Федя, - засмеялась она. - Что ты сегодня пугаешь... Давай выпей,
закуси, и
спать пора. Последнее время ты с лица спал... Может, ты болен, Федя?
- Уеду я скоро, - вздохнув, Макашин отставил нетронутый стакан.
- Уедешь - вернешься, - сказала Галина Аркадьевна, пристально глядя на
него,
пытаясь понять, что он в самом деле думает сейчас - Лучше жизни и работы для
себя ты нигде
не найдешь. Деньги повольнее, подспорье всякое охотничье... Смотри, какая на
столе рыба... А
что пишут из нашей с тобой милой России? После войны еще куска вольного не
видели, в руках
не держали. Икорки черной к водочке достать?
- Спасибо, спасибо, Галя, давай. Не могу я рассказать, не надо тебе. Тоска
у меня, ах,
какая тоска, человека бы одного увидеть, а там будь что будет!
- Это женщина? - У Галины Аркадьевны голос чуть дрогнул, но смотрела она
по-прежнему любяще, понимающе; она совершенно не собиралась копаться в прошлом
Макашина и считала это нестоящим делом; ни она, ни он никогда не говорили друг
другу о
своей прежней жизни, словно сговорились об этом заранее; в невольном вопросе
Галины
Аркадьевны этот негласный запрет был нарушен, и Макашин, чтобы забыться, быстро
выпил,
переждал легкое головокружение и, зацепив вилкой большой кусок плотно
слежавшейся
зернистой икры, отправил его в рот.
Галина Аркадьевна пододвинула к нему тарелку с хлебом, он не заметил. Водка
не
помогла; так уже с ним случалось где-то в предгорьях Карпат, во время очередного
немецкого
отступления, когда он нечаянно оказался на краю пропасти и увидел далеко внизу
белый,
сверкающий поток и беспорядочно торчащие острые камни; сейчас он тотчас вспомнил
пропасть, свое ощущение, то, как ползком он отодвинулся назад, осторожно
задерживая
дыхание. Хотя знал, что его карта бита, он хотел тогда жить, зверски хотел жить;
случись это
сейчас, он бы еще подумал, стоит ли спасать никому не нужную жизнь.
- Это, Галя, никакая не женщина, самый настоящий мужик, - сказал Макашин,
переждав и с проснувшимся любопытством глядя на хозяйку, ставившую на стол
чайник. - Не
удержусь, видать, поеду.
- Гляди сам, Федя. - Галина Аркадьевна, угадывая за всем этим какую-то
особую,
вполне вероятно, большую, страшную жизнь и запутанность, заговорила о другом, но
на
Макашина уже накатило; чтобы успокоиться, ему нужно было выговориться, и Галина
Аркадьевна окончательно испугалась.
- Не надо, Федя, я ни о чем тебя не спрашивала и не спрашиваю, - попыталась
она
остановить его. - Ну к чему это, сам подумай? Давай выпей еще, закуси, уже
поздно, а завтра
на работу.
- Не могу я больше, Галя, - глухо признался он. - Один, все один, может,
сойтись нам
надо по настоящему, по закону записаться? Что ты смотришь?
- Я ни в чем не хочу тебя неволить, Федя. Привыкла к тебе, а может, и
вправду
полюбила. Как ты захочешь, так и будет, только не спеши. Я от тебя никуда не
денусь.
Он встал, залпом выпил налитую в стакан водку и, не закусывая, томимый
разгоревшимся
желанием и страхом за предстоящее, за то, что зрело в нем и от чего он уйти уже
не мог,
подхватил ее, поднял, опрокинул на кровать.
- Боже мой, ну и силища, - прошептала она благодарно и закрыла глаза; в
такие минуты
она, соприкасаясь с той темной, неразгаданной силой, что просыпалась в нем
особенно сильно,
почему-то начинала его бояться.
2
Впервые старуха пришла к Макашину па рассвете, именно вот в одну из таких
ночей
(точно он не знал когда); молча и покорно стояла у порога в длинной юбке, в
платке,
повязанном низко, по деревенски; он не мог различить ее лица, но он хорошо
расслышал
прошелестевшие, бессильные ее слова: "Будь же ты проклят и на этом, и на том
свете!"; она
явилась и прокаркала свое в момент, когда он только что открыл глаза и лежал,
наслаждаясь
спокойной теплотой женского тела рядом и чувством бесспорного права на хорошую и
здоровую жизнь; с трудом придя в себя, он осторожно опустил ноги с кровати,
встал и
неуверенно направился к двери. В неясном рассвете, заполнившем комнату, ничего
лишнего не
было; можно было подумать, что услышанные как бы невзначай слова родились сами
по себе,
из ничего, или что их выдавили из себя бревенчатые стены; он оглянулся,
пораженный
разлитой во всем враждебностью; где-то точно такие слова он слышал раньше и,
останавливаясь посредине комнаты, пытался вспомнить; для него это было важно, он
понимал,
но он не мог вспомнить, и они жили в нем несколько месяцев; стоило ему о чемнибудь
задуматься, как они снова и снова звучали в нем. Но были и спокойные периоды,
ему начинало
казаться, что в его жизни никогда ничего плохого не было, и сам он никакого зла
никому не
причинил, и что настоящая, хорошая жизнь только еще начинается.
Вторично это случилось уже весной, в конце апреля; голые, в предчувствии
пробуждения,
деревья в тайге гудели под ветром, и двухметровые снега, медленно, уверенно
подтаивая,
оседали. Как и первый раз, Макашин ночевал у Галины Аркадьевны и долго не мог
заснуть; он
был размягчен и словно лишен собственной воли; лежал, вслушиваясь в покойное
дыхание
спящей женщины, и как будто прямо над ним опять прозвучали те же страшные слова:
"Будь
ты проклят и на этом, и на том свете!". Он замер, старуха со стертым и оттого
еще более
ужасающим лицом уже исчезала, таяла, отдаляясь, и он тотчас мгновенно все
вспомнил и в
горячем ознобе осторожно, чтобы не разбудить Галину Аркадьевну, слез с кровати и
стал
бесшумно кружить по тесной комнате; к своему непередаваемому ужасу, он увидел и
вспомнил
себя в одну из мартовских ночей сорок третьего года, вспомнил подробно и живо,
словно лицом
к лицу с самим собой, только на несколько лет моложе. Но он и узнавал себя и не
мог поверить,
что это был он сам. "Как же, как же все это было?" - повторял он лихорадочно,
забыв о том,
что на столе стоит начатая бутылка и можно подойти, выпить и тем легко оборвать
начавшийся
кошмар. Нерассуждающее любопытство к человеку, моложе его на несколько лет,
который
когда-то был им самим, и к тому, что он когда-то делал, заставляло его
напрягать, насиловать
собственную память; по спине временами проходила липкая дрожь, но он не мог
оторваться от
того, что когда-то делал; кто-то словно тянул его шаг за шагом все дальше и все
медленнее,
чтобы он не пропустил ни одного запаха или звука, в прошлое; он только сейчас
ощутил, что и
человеческая кровь пахла той же тяжелой, одуряющей теплотой, что и кровь
скотины, и он с
неведомым ранее наслаждением подумал, что в мире кровь у всего живого одна, что
ее
наливают в человека, в зверя и птицу из одного вместилища.
И в один из моментов просветления он отчетливо и безразлично понял, что его
спокойная
жизнь кончилась, да и не просто спокойная жизнь, а нечто большее, чего он не мог
понять и
назвать; не в силах больше оставаться наедине с самим собой, он разбудил Галину
Аркадьевну.
- Не могу, Галя, - сказал он, опускаясь на колени перед кроватью и пряча
разламывающуюся голову ей в руки. - Спать не могу, ничего не могу...
- Выпей, Федя, - предложила она первый пришедший на ум спасительный рецепт,
перебирая ему волосы и тихонько поглаживая их. - Там, на столе, под скатертью,
икра, рыба
соленая... Пусти, пожалуйста, я сейчас встану...
- Не надо, - попросил он глухо. - Не поможет, ничего уже не поможет... вот
только,
если увижу его...
- Твоего старого знакомого?
- Его, сволочь такую... Не знаю, что еще будет... Меня тянет к нему...
тянет, тянет...
провал какой то тянет. Галя, Галя, Галя, - неразборчиво забормотал он. - Эх, как
плохо, как
плохо! Так бы и выворотил грудину - теснит... Почему?
Она подняла его голову, стараясь заглянуть в неясно мерцающие в полумраке
глаза;
ничего определенного он ей не сказал, но она сразу почувствовала опасность, все
гуще
окружавшую его.
- Не надо, Федя, - попросила она. - Зачем тебе эта встреча? Я чувствую, она
же не из
приятных. Сдержись, постарайся забыть, я не спрашиваю, что там у вас было...
Время все
одолеет... милый мой, мне с тобой странно и хорошо, не надо никуда уходить. А я
тебя ни о
чем никогда не спрошу... Я когда то много читала, думаешь, я такая была? А
потом... потом
вот...
- Если бы ты знала! - невольно вырвалось у Макашина, и она, освободившись
от него,
встала, заставила ею сесть рядом с собой на кровать.
- Да что, что мне знать? - спросила она с незнакомой Макашину досадой в
голосе. -
Ты убил человека, двух? Кто же в эту войну не убивал! Что ты еще мог сделать
такого хуже,
страшнее? Не знаю, Федя, я привыкла к тебе, и не потому, что ты отличный
мужик... Тьма
какая-то в тебе есть, и разгребаешь ее, а под ней еще, еще, и конца нет. Этих
чистеньких
терпеть не могу, ненавижу, у них живою духа не пробьется. А ты с кровью, ох,
тяжелая у тебя
кровушка... Что мы живем, Федя, и зачем встречается один с другим? Прогорели и
угасли, одна
зола вслед. Я со многими была, и все так... чириканье воробьиное! А с тобой как
в пропасть
лечу, дух захватывает... от таких минут я в себе вечность чувствую, все во мне
обмирает, и тут
же опять, опять новое, страшное... Так это потому, Федя, что это ты такой, что
это у тебя такая
жизнь была...
Вслушиваясь в голос женщины, казалось, раньше понятной и своей до
последнего края,
Макашин теперь видел, что совершенно не знает ее. Наоборот, она каким-то своим
бабьим
нутром нащупала в нем самое главное и потаенное, то, чего он никому и никогда не
хотел бы
открывать; он с неприятным удивлением старался разглядеть выражение ее лица. И
сколько бы
он ни упирался, он верил ее искрености и потому, неожиданно для себя, вновь
словно ступил на
твердую землю; минуту назад она ходила у него под ногами ходуном.
- Другие меня могут судить, Галя, ты тоже, - сказал Макашин, волнуясь
больше уже не
за себя, а от желания, чтобы его еще больше поняла именно эта женщина. - Хоть бы
один
спросил: а почему так со мной? Я не хотел жить, как остальные? Семьи не хотел,
детей? Или я
виноват, что мой батька лучше других хозяйствовать умел, а потом его кулаком за
это
объявили? А я, я - за что? Я, может, только теперь допер, что дураком круглым
был, на
кого-то злился, себе всю жизнь исковырял. Надо было ждать, ждать, ждать,
забиться
куда-нибудь поглубже, затаиться и ждать. Так многие делали. Теперь еще ждут.
Чего? Вот все,
говорят, меняется... Ничего не меняется, никогда не переменится. Одни правят,
другие
подчиняются, на том мир и стоит... Больше ничего нет, никаких перемен...
- Успокойся, Федя, - сказала Галина Аркадьевна, - так ты ничего никому не
объяснишь, ни мне, ни себе. Теперь я вижу, тебе надо съездить к своему старому
знакомому.
Поезжай, как-нибудь договорись с начальством и поезжай. Если будет что-нибудь
нужно и я
смогу - сделаю, Федя, пока держусь на свете. Ох, если в ты знал, как мне не
хочется с тобой
расставаться. Молчи, я ни о чем не прошу, понимаю, все равно ведь уедешь... Тебе
это надо
почему-то...
- Уеду, - сказал Макашин, хмурясь и стараясь не поддаваться той
обволакивающей
ласковости, что шла от нее, дурманила, и хотелось самому послать все к черту и
остаться здесь,
в уютной комнатке, навсегда. - Уеду, хоть дух маленько отпустит, - повторил он
решительно
и зло. - Потом-то все равно буду терзаться, знаю, дурацкая натура... Это какаято
хворь, а
лекарство - там где-то... Отыщу - хорошо, а нет... - Он сосредоточенно поднял и
опустил
руку, рассекая ею воздух, как будто показывая, что будет.
- Жить всегда можно, - глухо заметила Галина Аркадьевна, с предельной
откровенностью сознавая, что перед ней, в сущности, еще один большой ребенок,
нуждающийся в опоре и защите. - Жить, Федя, всегда трудно, да никто с этой
жизнью
расставаться не хочет. Страшно стать ничем, даже если стать какой-то бестелесной
душой...
Что делать в жизни без этого грешного тела? - Галина Аркадьевна невесело
рассмеялась,
поцеловала Макашина в жесткий затылок, изо всех сил пытаясь показать ему, что
ничего не
произошло, уедет он и приедет и все между ними останется по-прежнему, но как она
ни
старалась, уже что-то легло между ними, прошла легкая тень; они словно в чем-то
перестали
понимать друг друга, и так продолжалось почти месяц, пока Макашин не договорился
в
конторе леспромхоза и не уехал в белый январский вечер, получив тридцать семь
дней отпуска;
проводив Макашина и понаблюдав, как он устраивается в кабине грузовика, идущего
до
ближайшего зимнего аэродрома, Галина Аркадьевна расстроилась, ей даже
показалось, что на
глаза выбило слезу, однако, едва только грузовик скрылся, она почувствовала
заметное
облегчение: все-таки от этого человека шла своего рода энергия, заставлявшая все
время быть в
напряжении, в готовности, она устала от него. И Макашин, вглядываясь в неровно
бегущую
дорогу в вихрящейся поземке и не замечая попыток шофера разговориться, думал о
Галине
Аркадьевне; вполне вероятно, что ехать ему в этот путь не стоило, но не от него
зависело, ехать
или нет; не сейчас, так через год или два он все равно бы поехал, только
истерзался бы больше;
никому ведь не дано идти в жизни самостоятельно, как сам хочешь, всегда тебя
ведет некто
другой, враждебный или насмешливый, добрый или издевающийся, и ты, как телок на
веревке,
тащишься, хотя и взбрыкивая порой, на базар, где тебя выторгует кто-то еще и
поведет дальше;
так разве иногда не стоит сорваться с привязи и попастись на воле, как тебе
самому хочется?
Горе, говорят, идущему, да горе и ведущему.
Дорога была долгая, много привелось передумать; от своего первоначального
решения
Макашин не отступил, и настал день, когда он, уже в коротких вьюжных сумерках,
подошел к
порогу дома Захара Дерюгина, стоявшего на одной из улиц Хибратского леспромхоза;
нужно
было всего лишь поднять руку и постучать, но он сразу не осилил этого; сердце
заколотилось,
заныло, он почувствовал, как разгорается лицо. Пришлось подождать, пока кровь
успокоится;
он постоял, стараясь рассмотреть приземистый рубленый домик с промерзшими
четырьмя
окнами на улицу, под ними угадывался из-под высоко наваленного снега огороженный
штакетником небольшой клочок земли - палисадник, как называлось это раньше у них
в
Густищах. В двух первых окнах горел свет, в них ничего, кроме смутных теней, не
различалось.
По всему поселку топились печи, резкий северный ветер временами прибивал дым к
земле;
где-то недалеко послышались голоса, и Макашин, злясь на себя за нерешительность,
поднял
руку, резко постучал и замер, прислушиваясь. Почти тотчас увидев перед собою
смутно
белевшее молодое лицо, слегка отступил, оттаскивая за хохолок свой походный
мешок.
- Здесь Захар Дерюгин живет? - спросил он, пытаясь понять, кто же это перед
ним. - Я
до него...
- Отец дома, - услышал он в ответ зреющий басок. - Проходите, пожалуйста...
"Ишь ты, "пожалуйста", - неприязненно подумал Макашин, проходя мимо
посторонившегося паренька в коридор, а затем и в комнату; первое, что ему
бросилось в глаза,
было оживленное лицо Мани, она словно бы и не постарела за последние пять лет.
- К тебе, батя, - сказал Илюша, захлопывая дверь вслед за Макашиным и
тотчас
скрываясь в другой комнате; Макашин, метнувшись взглядом от Мани к Захару,
сидевшему за
столом и приготовившемуся, очевидно, ужинать (перед ним стояла тарелка с хлебом,
лежали
ложка с вилкой), прокашлялся глухо, стащил шапку.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте, - отозвался сильно поседевший, но с каким-то чистым,
строгим и
молодым еще лицом Захар с явной долей недоумения в голосе; он не узнал
пришедшего и
перевел взгляд на жену, стоявшую у плиты, мертвенно побледневшую, с замершими
глазами;
сама Маня узнала Макашина сразу и в первое время совершенно оцепенела, словно и
в самом
деле увидела перед собой вставшего из могилы мертвеца. Но Макашина и без слов
обожгла
ненависть в ее глазах, на мгновение он смешался; уже без всякого другого
подтверждения он
понял, что его сумасшедшая мысль, больной молнией ударившая в нем при виде Мани,
всего
лишь и останется сумасшедшей мыслью и что если она тогда, в мартовскую ночь, и
зачала от
него, так уж никак не доносила, чтобы родить: у баб на это всякого припаса
хватает.
- Что ж ты не узнаешь земляка, Захар? - с холодной льдинкой в груди спросил
Макашин, не сдвигаясь с места, и у Захара мгновенно пропало удивление в лице;
теперь он
узнал голос, и, словно метнувшись каким-то диким скачком назад, память вырвала
из мрака и
оживила тот момент, когда они с Юркой Левшой повезли связанного Макашина в
Зежск; у
Захара даже заныл череп. Смелая неожиданность всегда действует, и если Макашин,
этот
мертвец, явился и ступил через порог, значит, он имел на то право, и хотя Захару
показалось,
что у него вспыхнула и загорелась по всему телу кровь, он подспудно, не желая
того, захотел
понять, что же это такое за право у Макашина - прийти к нему в дом, не спрашивая
согласия.
- Илья, - не выпуская из виду Макашина, позвал Захар, помедлил, пока сын не
вырос в
дверях, - возьми у матери денег, сбегай, магазин еще открыт, купи пару бутылок
спирту...
Каких-нибудь там консервов прихвати... угощать будем гостя. Раздевайся, Макашин,
вешалка у
порога. А ты, хозяйка, давай еще на стол тарелку... для земляка.
Пока Маня искала и отдавала сыну деньги, пока Илюша одевался, все молчали.
Хлопнула
дверь, ворвалось и пошло стелиться понизу облако морозного пара. Маня
придвинулась
поближе к Захару, затем, заставив себя, принесла и поставила на стол еще одну
тарелку.
Она заходила по комнате, словно в звенящей пустоте, и хотя руки ее привычно
и умело
делали свое дело, она была в каком-то оцепенении и чуть ли не натыкалась на
стены; она тотчас
уловила опасность для Захара, значит, и для себя, и для своих детей, и это
текучее,
проникающее чувство заливало ее, все, что было вокруг, и когда в ответ на
вторичное
приглашение Захара раздеться и сесть к столу Макашин спокойно, словно у себя
дома, сиял с
себя полушубок и шапку, повесил на крюк, сел напротив Захара на стол, выудил из
кармана
расческу, не спеша причесался, чувство опасности заныло в ней с удвоенной силой,
почти
загремело. Она подумала, что сейчас возьмет топор у плиты и развалит Макашину
голову. Она
не сделала этого потому, что у мужиков начался разговор, и она стала напряженно
прислушиваться, и хотя первое время от волнения ничего не понимала, ей стало
спокойнее,
кровь отлила от головы.
- Зря ты послал парня, - сказал Макашин, слегка постукивая в пол
начинавшими
отходить в тепле ногами. - Я пить не буду.
- Была бы честь предложена. - Захар сцепил пальцы и в упор, исподлобья
взглянул в
лицо Макашину, именно в лицо, а не в глаза, как бы говоря ему, что пора и
объяснить, зачем
пожаловал незваный-непрошеный, и не дождался. - Ну, говори, я только с работы,
да и завтра
не баклуши бить, - сказал он и, увидев покривившееся от усмешки лицо Макашина,
тоже
усмехнулся; непривычно было сидеть и разговаривать за одним столом со своим
лютым врагом.
- Не торопи, Захар, - попросил Макашин. - Я к тебе года четыре, а то больше
добирался...
- Я тебя, друг мой сердешный, не звал.
- Ты меня не звал, верно. Мне самому позарез нужно, без этого у меня жизни
не
получается. - Макашин полез в карман и, заметив сузившиеся зрачки Захара, опять
передернул лицо в усмешке. - Закурить можно у вас?
- Кури, сам смолю.
Макашин достал папиросы в тяжелом, большом портсигаре, закурил; Маня
подошла к
столу и стала за спиной Захара, чуть сбоку и поодаль, и Макашин видел ее темные,
беспокойно
блестевшие глаза и понял, что она не боится его и ждет лишь подходящей минуты,
чтобы
выпустить когти. Но это его сейчас не интересовало, это было пустяком в
сравнении с тем, ради
чего он пришел к Захару; баба есть баба, безразлично подумал он, выше своего пня
ей и не
подняться.
Вернулся Илюша, румяный, зардевшийся с мороза; пока он ставил на стол
бутылки со
спиртом, выкладывал из карманов короткого полупальто банки с консервами, Макашин
успел
разглядеть его ближе и лучше: он был поразительно похож на молодого Захара, лишь
бровями
и чубом еще св
...Закладка в соц.сетях
