Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
...шел, слегка
косолапя, - годы войны так и не смогли выправить его тяжеловатой крестьянской
походки.
Подвыпив вечером, Фома с волнующими прибавками сам рассказал об истории с
часами
собравшимся односельчанам; те поохали, посмеялись и забыли, другие, более важные
дела
интересовали людей в первый послевоенный год, и только Варечка Черная, встречая
Нюрку,
всякий раз всплескивала руками: видано ли дело - мыло в город нести, его бы и в
селе за
милую душу разобрали, напоминала она, гляди, добро бы у своих людей и осталось.
И всякий
раз добавляла, что она сама бы первая пару кусочков с руками отхватила, ни за
какими
деньгами не постояла.
10
Пожалуй, самым трудным было для густищинцев лето сорок шестого года. Словно
до
конца испытывая выносливость человеческой породы, на землю, изрытую окопами и
воронками, опутанную сотнями километров проволочных заграждений и нескончаемыми
минными полями, обрушилась невиданная засуха; уже к концу мая начали выгорать
травы и
посевы, в начале же июня рожь, едва-едва успевшую до времени выметнуть чахлый
колос,
перехватило мертвенной блеклостью у корня, и через несколько дней бесплодный,
так и не
набравший двух-трех зерен колос зачах, пусто заполоскался под знойными суховеями
над
потрескавшейся на метр в глубину землей. К концу июня даже в низинах и на
болотах, стали
буреть, сохнуть и выгорать травы; зной изнурял птицу, скотину и людей, даже
тракторные
плуги не выдерживали, рвала их затвердевшая в камень земля; много повидавшие
старики
первыми почувствовали призрак голода, нового тяжелого лихолетья. Дед Макар,
самый старый
в Густищах, всерьез засобирался теперь умирать и трижды ходил к председателю
насчет досок
себе на гроб; он хотел, чтобы доски были непременно сосновые, легкие, душистые,
чтобы они
не давили на дыхание и на грудину, со стариковской обстоятельностью пояснил дед
Макар;
замотанный сверх всякой меры засухой и всяческими другими неурядицами, Куликов
ошалело
моргал на деда Макара, выслушивая его неразборчивые, длинные рассуждения в
похвалу
душистой сосновой доске.
- Сделаем, дед Макар, - кивал он, думая совершенно о другом. - Достанем
сосновых,
хоть в два ряда домовину сколотим. Иди, не беспокойся, топай, пока силы
имеются...
- В два-то оно ни к чему, Тимош, - не обижаясь на бестолковость Куликова,
терпеливо
разъяснял дед Макар, - лишняя тяжесть. Ну, когда же, Тимош, а? - спрашивал он.
- Чего?
- Доски-то, доски подвезешь али как? Будут наготове, оно покойнее душе.
- Ох, дед, что ты заладил? - колюче глядел на него Куликов. - Мозги, что
ль, у тебя от
жара пересохли? На той неделе подвезем... много ли досок надо? Так, одни
разговоры, нашел
чем головы забивать.
- Много-немного, а бог позовет, не мыт, не чесан...
- Подвезу, дед, раз говорю, значит, сделаю, - отмахивался от него Куликов.
Бормоча что-то себе в бороду, дед Макар уходил, постукивая высокой палкой в
закаменевшую землю; беспощадное солнце жалило его простоволосую голову, и когда
он
попадал в знойный, злой ветер, рвущий мягкие, выбеленные временем волосы, он и
сам словно
медленно сквозил в солнечном неистовстве какой-то неясной, размытой тенью
посреди села,
среди редко-редко кое-где забелевших после войны срубов. Дед Макар шел
недовольный
председателем, но вскоре и это его недовольство, и забота о досках отодвигались;
деду Макару
начинало казаться, что идет он уже давно, идет бесконечно и никак не может
остановиться,
дорога тянула его куда-то, тянула, и он, даже приплетясь на место и долго,
хлопотливо
устраиваясь отдохнуть, тяжело, всем телом навалившись на палку, словно продолжал
все так же
трудно двигаться по слепящейся пустынной дороге, она все текла и текла,
засасывая, вовлекая
его в свое движение, и он с удовольствием подчинялся ему и слушался только его,
забывая о
сгоревших хлебах, о родных - его уже не интересовали такие мелочи.
Зато другие в Густищах, связанные с жизнью прочно, не могли думать больше
ни о чем,
кроме засухи; вычерпывая колодцы до грязи, поливали гряды на огородах, таскали
воду из
неотвратимо пересыхавшей речки и каждый раз ложились спать с тоской о дожде;
некоторым
снились грозы, они ошалело вскакивали; их встречало все такое же бесстрастное, в
звездах, не
остывавшее за ночь небо. Всякий относился к бедствию по-своему; Варечка Черная,
например,
стала не в меру набожной, и, когда картошка в огороде, не успев выбросить цвет,
начала
чахнуть, желтеть и пропадать, она совсем пала духом. Нужно было что-то делать,
но что - она
не знала, и мужик стал последнее время совсем чужой; Варечка сердцем угадывала,
что дело
тут не в погоде, а в гладкотелой вражине Настьке Плющихиной, к ней, на беду, так
и не
вернулся муж с войны. Конечно, никакая не засуха, не догоравший огород тут
виной, а
Настасья Плющихина, может, и бегал к ней тайком Володька-то, старый блудня.
Обращая к
богу просьбы о дожде, Варечка поэтому непременно добавляла смиренное прошение о
наставлении "свихнувшегося на старости лет раба божия Володимира на путь
праведный и
безгрешный", а как-то, выбрав время, сбегала в Зежск к монашкам, выпросила у них
за два
десятка яиц специальную "отвратную" молитву и, выучив ее, с тоской и подобающим
усердием
бормотала дважды в день. Как-то ранним утром спасительная мысль осенила ее.
Варечка стояла
в саду, заря, кроваво-жаркая, опять на сухость, охватывала слепненские леса, у
колодца уже
звенели ведра, бабы старались пораньше запастись водой, пока ее оставалось
вдоволь и она
была сравнительно чистая. Осуждая людскую жадность, Варечка поджала губы, с
тщанием
перекрестилась на зарю и окаменела: прямо перед нею в горящем небе, у самого его
края, над
лесом, вначале туманно, затем все яснее и яснее прорезался строгий и чистый лик,
и Варечка
тотчас узнала его. "Веры, веры у людей не стало, оттого и кара моя", - отчетливо
отдалось в
сердце у Варечки; запоздало шлепнувшись на колени, оглушенная и ослепленная, она
принялась усиленно креститься и кланяться, прижимаясь лбом к твердой, иссохшей
земле;
благость окончательно сморила ее. Когда наконец, утирая слезы умиления и
счастья, Варечка
открыла глаза, огненно сияя, над лесом уже повисло жгучее солнце. Собираясь с
духом и
размышляя, к чему бы ей дан этот знак и как теперь жить дальше, она
почувствовала в себе
какой-то перелом; что-то важное она должна была совершить, что-то такое, чего
никто не мог.
И даже муж и все опасения насчет него сразу отодвинулись в сторону, и спать она
с этого дня
стала отдельно, а когда муж выразил законное недовольство, сурово выговорила
ему, чтобы он
и думать не мог, что она на весь год дала такой обет богу и не отступится, хоть
режь ее на
мелкие кусочки.
- Эк бабу-то распатронило, - озадачился Володька Рыжий, приподнявшись в
кровати и
наблюдая, как Варечка, забрав подушку, стала ладить себе постель на лавке под
окном. - Ты
что, Варвара, дурману какого хватила?
Поджав губы, Варечка тихонько, не говоря ни слова, улеглась, натянула на
себя
прохладную дерюжку. С той поры и пошло, все помыслы, раз и родной мужик не хотел
ее
понимать, она окончательно обратила к всевышнему и продолжала стоять на своем.
Еще раз
попытавшись проявить свою мужскую власть, уже более настойчиво, Володька Рыжий
встретил каменное упорство, не в шутку теперь озлившее и его самого. Каждый
сходит с ума
по-своему, решил он не без основания и с той минуты, уже не таясь, стал
оказывать Настасье
самые определенные знаки внимания; по первому ее слову бросал любое дело и шел
то
поправить горожу, то выдолбить из осинового кругляша корытце поросенку; Настасья
день ото
дня становилась с ним ласковее, и хотя оттягивала последнюю, самую раззолоченную
для
Володьки минуту, эта минута близилась; у Володьки Рыжего хищно раздувались по
ночам
ноздри. Надо посмелее к ней приступать, подбадривал он себя, уже совершая в
разгоряченном
воображении все то, чего не осмеливался сделать въяве, опомнившись, чертыхался,
уходил в
сад несколько поостыть. А события между тем развивались своим чередом, как имеют
способность разрастаться иногда совершенно в обратную сторону некоторые наши
самые
благие намерения и порывы; накануне надолго запомнившегося густищинцам дня
Володька
Рыжий, измучившись от своих жарких и грешных мыслей, заснул коротким сном уже на
заре,
Варечка же, привычно расположившаяся отдельно от мужа на лавке, об эту пору как
раз
открыла глаза и сразу поняла, что так страстно ожидаемый ею день пришел.
Тихонько встав и собравшись, она растопила времянку во дворе, приготовила
нехитрый
завтрак, все время думая о том, какой она верх возьмет сегодня над мужем и этой
бесстыдной
стервой Настькой Плющихиной. Забывшись, она даже перелила на сковородку лишку
какого-то
подозрительного жира из бутылки и тотчас, оглянувшись, тщательно спрятала ее в
безопасное
место. Не став дожидаться пробуждения мужа, она перед уходом на работу торопливо
пожевала; еще с вечера бригадир занарядил ее боронить чахло всходившую и тут же
желтевшую картошку вместо Дерюгиной Ефросиньи - та как раз приболела (последний
год к
ней часто привязывалась одышка, ломило голову), и с неохотой, правда, доверила
свою корову
Варечке, строго пообещав ей наведаться в поле, как только отпустит.
- Не обижай, соседка, напрасно, что ты, - успокоила ее Варечка Черная. - Не
первый
раз, знаю твою скотину...
- Ты ее придерживай, придерживай, Варечка, - еще раз попросила Ефросинья. -
Она у
меня, дура, ретивая, вся в хозяйку. Сколько ни навьючь, тянет. - Ефросинья
ласково
обмахнула с коровы липнувших мух, и Варечка Черная увела Милку, уже третий раз
приносившую по весне лобастых, крепких бычков.
С самого утра было жарко, длинный ряд баб с коровами, волокущими за собой
бороны,
прополз в начинавшем разогреваться мареве из конца в конец поля несколько раз;
высоко
поднимавшаяся над полем пелена тончайшей, пронизанной солнцем пыли, низко, до
бровей,
повязанные платком бабы, мотавшие рогами худые коровы, торчавшие у горизонта
дочерна
выжженные зноем крыши Густищ, яркий, ломивший глаза блеск, отражавшийся от
каждого
кома земли, - все это со стороны являло картину почти пророческую; казалось, еще
немного и
загремит труба.
С большим породистым подбрюдком, Милка вышагивала медленно, и сколько
Варечка ни
дергала ее за поводок, шагу не прибавляла и все так же важно, не спеша
выбрасывала
клешнястые свои копыта, шлепая ими в комковатую, пересохшую землю. Появились
оводы, и
коровы заволновались.
- Эй, бабы, пройдем разок - и отпрягать, - сказала Стешка Бобок. - Только
без толку
скотину мучаем, какого тут рожна зародит.
Варечка Черная, шедшая вслед за нею, согласно поддакнула, лицо ее хранило
все то же
благостное выражение терпеливого ожидания подвига; корова была уже не так
величественно-медлительна и терпелива, как ее водительница, тем более что близко
располагалось прохладное озеро и избавление от крылатых мучителей, облепивших ее
потемневшие от пота спину и брюхо; они в кровь секли вымя, и корова, почуяв
близость воды,
навострила уши, заторопилась, Варечка едва теперь поспевала за нею.
Поле подходило к старому и глубокому Ожогову озеру, питаемому подземными
родниками, сейчас, в небывалую засуху, сильно убавившемуся в берегах; здесь
любили
купаться густшцинские парни и подростки, а особенно отважные и задиристые на
спор
пытались донырнуть на середине озера до самого дна; говорили, что за все время
это удавалось
немногим, в том числе в последний раз лет двадцать назад молодому Захару
Дерюгину.
Говорят, что поднял он со дна, задыхаясь, выпучив глаза, горсть какой-то
крупчатой, бурой
земли, чуть подсохнув, она стала светиться непривычной зеленью; но за давностью
лет и это
уже стало забываться, и теперь сыновья Захара со своими сверстниками, подрастая,
спорили о
том, кто из них может достигнуть дна на середине озера, но, разумеется, Варечку
Черную,
занятую своими делами и помыслами, это нисколько не интересовало. Здесь-то и
случилось то
самое, что связало вместе Варечку Черную, корову Ефросиньи Милку, само озеро и
купавшихся
в нем по своему обычаю густищинских ребят вместе с приемышем Дерюгиных -
Егоркой.
Завидев воду, корова, доведенная до совершенного одичания жарой и слепнями,
решительно воспротивилась дальнейшим планам Варечки Черной, в одну секунду
выдернув из
ее руки поводок, бесстыдно задрала хвост и невиданными, дикими прыжками
бросилась к
озеру, волоча за собой подпрыгивающую борону.
- Ой, порешится скотина, ой, бабы, смерть моя! - закричала похолодевшая от
страха
Варечка, бросаясь следом в твердом намерении если уж погибать, то с чужой
скотиной вместе.
В этот момент борона, бешено подпрыгивающая за несущейся галопом коровой,
зацепилась за
куст ивняка, постромки оборвались, освобожденная корова с маху ухнула в озеро и,
блаженно
выставив из воды уши и ноздри, поплыла к другому берегу, поводя круглыми,
счастливыми
глазами; как-то враз обессилев, Варечка села на землю и заплакала. Другие бабы
стали
распрягать коров, пускали их пастись, сами бессильно валились в жидкую тень
ивового куста,
стаскивая платки, обмахивались ими.
- Господи, сегодня жар как-то особо взыграл, до нутра прожигает, -
пожаловалась
Стешка Бобок.
Подоспела через поле и Ефросинья, каким-то образом успевшая узнать о
происшествии с
коровой; Варечка Черная, сбиваясь, стала божиться, что сроду больше на чужой
скотине не
согласится работать; Ефросинья успокоила ее, подошла к своей корове, уже
выбравшейся из
воды и мирно пощипывающей кое-где сохранившуюся поблизости от воды травку.
Завидев
хозяйку, Милка призывно замычала, и Ефросинья, ласково оглаживая ей спину,
освободила ее
от остатков шлеи и вернулась к бабам.
Вызревшее, казалось бы, всего лишь в воловье око солнце, налитое немыслимой
огненной
тяжестью, источало на землю обморочный, синевато-ядовитый поток; укрывшиеся в
жидкой
тени прибрежного лозняка бабы собирались с силами, чтобы поскорее проскочить
поле и
разойтись по хатам; в это время Варечка Черная и почувствовала легкое шевеление
воздуха. Не
веря себе, она оглянулась, привстав от волнения на колени; над краем далекого
леса нависло
какое-то марево.
- Господи, туча, бабы, туча идет, - пропадающим голосом хотела и не смогла
крикнуть
Варечка Черная и как была, так и поползла на коленях, протягивая руку навстречу
теперь уже
довольно сильному ветру, поднимавшемуся со стороны леса; бабы, не веря самим
себе,
двинулись вслед за Варечкой, кто крестясь, а кто и так просто, с завороженно
ждущими
глазами; странный стонущий звук родился в воздухе, словно сама земля взялась
трещиной от
горизонта и до горизонта, в небе что-то дрогнуло, подвигнулось.
- Дай! дай! дай! Яви, господи! Дай, всемогущий! Дай! - закричали бабы на
разные
голоса, невольно заражаясь отчаянной надеждой, спотыкаясь, падали, опять
вскакивали и
бежали, протягивая руки навстречу темневшему над лесом небу.
Ветер действительно стал усиливаться, у горизонта помутнело от
поднимавшейся в
воздух пыли; бабы, двигаясь к Соловьиному логу, были уже далеко в поле; все
напряженнее
наплывал сдержанный гул, и все шире тянул сухой, резкий ветер, хлопая широкими
бабьими
юбками.
- Боже милостивый! Всемогущий Спас Христос! - в экстазе шептала Варечка
Черная с
полными слез глазами. - Яви милость свою! Услыхал! Бабоньки! Услыхал! Быть
дождю!
Дальнейшее произошло более чем неожиданно: порыв крутящегося ветра ударил,
смял
толпу, сбил ее в одну кучу; все оказались плотно притиснутыми друг к другу; небо
враз
потемнело, солнце, метнувшись, скрылось во мгле, раздался сильный, раскатистый
грохот.
Испуганные крики кинувшихся врассыпную женщин, нелепо подпрыгнувшая, словно
отделившаяся от земли Варечка Черная в широко взметнувшейся юбке, всей тяжестью
жилистого тела завалившаяся на нее Стешка Бобок, Ефросинья, упавшая на
подвернувшуюся
ногу, - все смешалось, и тотчас полоснул по земле новый ревущий порыв ветра;
туча песка и
комья глины ввинтились тугим штопором в раскаленное небо и унеслись дальше, а
люди еще
долго приходили в себя, отплевываясь, протирая глаза, снова видели над собой все
то же
выжженное добела небо, яро-жгучее солнце, и лишь далеко к востоку стремительно
уносился
гигантский, разраставшийся в вышине смерч.
Помогая себе трясущимися руками, Варечка Черная кое-как поднялась, озираясь
и
вытряхивая из кофты песок.
- Горюшко родимое! - ахнула она. - Знамение видела! Знать, ему неугодно,
знать,
прогневали, ох, горюшко, грешное село, грех, грех!
Стешка Бобок в безнадежной досаде махнула на нее рукой и первая направилась
к селу, за
ней понуро потянулись и остальные.
Пришедший из душной солнечной тьмы, откуда-то из неведомых раскаленных
пространств, сухой, бесплодный смерч лишь слегка задел краем Густищи, но оставил
после
себя долгую память. Он унесся, исчез, бесследно растаял в мареве выгоревшего
неба, люди же
не раз думали и гадали: э-э, да что это было? И было ли? - спросит умудренный
жизнью
мужик, еще недавно прошедший пол-Европы, вроде Ивана Емельянова или Фомы
Куделина,
задумчиво почесывая себе затылок, не зная, верить или нет бабьей болтовне.
- С вами только уши развесь, - огрызнулся как-то Митька-партизан на бабку
Илюту,
попытавшуюся втолковать ему все то, что произошло в этот день в Густищах, как
божью
кару, - Бабка Чертычиха или Варька Черная тебе за трояк любую судьбу нагадают.
Разумеется, бывает на свете такое, что тотчас убеждает всех и каждого;
случается и такое,
чему верится с трудом, и чем больше проходит времени, тем меньше верится, но как
бы там ни
было, в тот же час, когда на толпу работающих в поле баб налетел смерч, бабка
Салтычиха,
пересилив ломоту в пояснице, вышла в огород, надумав прикрыть догоравшие огурцы
листьями
лопуха. Хилые, жилистые плети были в пять-шесть немощных, убитых зноем листочков
и еще
больше опечалили бабку; в редком случае, если глаз натыкался на завязь, то
вместо
продолговатого, зеленого, в приятных свежих пупырышках плода на крохотной ножке,
скрученный чьей-то злобной силой, висел прожелклый, сморщенный уродец, готовый
вот-вот
совсем отпасть; по собственному опыту бабка Салтычиха знала, что любой из них
огненно
горек, лучше и не пробовать взять его в рот.
- Тьфу! Тьфу! - резонно возмутилась бабка. - Сколь воды-то зря вылила...
Ей вспомнилась еще одна недавняя обида: на прошлой неделе соседская
вороватая кошка
опрокинула у нее в сенях глечик с молоком, купленным у той же соседки ради
светлого
праздника троицы за дорогую цену. Сохраняя на лице язвительно-страдальческое
выражение,
Салтычиха с натужным усилием распрямила разогретую спину; она разморенно
раздумывала,
когда ей лучше идти к соседке ругаться за пропавшее молоко - сейчас или
подождать вечера,
чтобы хоть немного спала адская жара; солнце, превратившееся к тому часу в
жалящую иглу,
впивалось ей в затылок, прожигало насквозь ткань платка, жиденькие волосенки до
самого
черепа; зловещие зеленые круги поплыли перед глазами. Слова покаяния и молитвы
не шли в
затуманенную голову, и она уже решила поскорей бежать с огорода и спасаться от
ярого солнца
под крышей, на прохладном земляном полу. Но она не успела: что-то невидимое,
плотное и
громадное приподняло ее и отставило в сторону; крутящийся мощный обвал опалил
зноем,
разбойничьим свистом, забил глаза и уши песком; совершенно потеряв дар речи,
Салтычиха
бессильно всплеснула руками - ее небольшую ветхую мазанку играючи оторвала от
земли
какая-то бесовская сила, закружила в палящем мареве; бешеное колесо, удаляясь, в
свою
очередь, в одно мгновение рассыпалось, брызнуло кусками и осколками и умчалось.
Бабка
Салтычиха рта не успела раскрыть, все снова замерло в слепящем мареве, точно
ничего и не
было.
- Караул! Люди добрые, ой, держите, родимые, ой, держите! Хата улетела! -
заголосила
бабка Салтычиха, потерянно бегая по огороду, бестолково тычась из конца в конец
и сгребая в
кучу разбросанные обломки своей хаты, не в силах оторвать глаз от места, на
котором только
что стояла ее мазанка, а теперь одиноко торчала печь без трубы; в это время чтото
со свистом
пронеслось мимо Салтычихи, обдав ее жаркой волной и, надтреснуто, совсем поживому
крякнув, ударилось в землю. Присмотревшись, бабка Салтычиха охнула и попятилась:
невесть
откуда и как свалился ей под ноги до малейшей царапины знакомый рундучок, в нем
она по
обычаю хранила свое смертельное; ударившись о землю углом, рундучок перекосился,
замочек,
навешенный на нем бабкой Салтычихой так просто, ради приличия, тихонько
раскачивался в
петлях, и Салтычиха, завороженно глядя на него, икнула раз и другой, внутри у
нее дрогнуло, и
жесткая судорога, перехватившая было горло, отпустила; подступили старческие
обильные
слезы.
- Знак, знак божий, - жевала бабка воздух беззубым ртом, не в силах собрать
воедино
расколовшийся на куски привычный мир и порядок; она боязливо обошла собственный
рундучок, выбралась через поваленный плетень на улицу; ноги сами понесли ее к
подруге, куме
Чертычихе, затем подряд из избы в избу, и только перед вечером, окончательно
умаявшись,
она, обойдя все село, попросилась, натолкнувшись на возвращавшуюся с работы
Варечку
Черную, заночевать у нее; уже начинало темнеть, духота усилилась, жаром несло от
земли, от
стен, от трав и деревьев с мягкими, бессильно обвисшими листьями. Варечка,
проведя бабку
Салтычиху в избу, тотчас почувствовала неладное: несмотря на видимый порядок,
чего-то
привычного не хватало, она зажгла лампу, вполуха слушая несвязный бабкин рассказ
про
улетевшую хату, достала из печи и налила в глиняную миску перетомившегося супа,
отрезала
хлеба.
- Поешь, поешь, бабушка, ночуй, горемычная, места не пролежишь, -
присматриваясь
кругом, Варечка по-прежнему старалась понять, чего недостает в избе. Ведра
стояли пустые;
оставив Салтычиху дохлебывать варево, Варечка пошла к колодцу и там, дожидаясь
своей
очереди, стояла в сторонке молча. После недавних потрясений она никак не могла
опомниться,
казалось, что в мире все что-то не так.
Пришла, позванивая ведрами, Ефросинья, сразу отозвала Варечку в сторону.
- Не хотелось мне говорить об этом, соседка, обещалась... Ты на меня сердца
не
держи, - глянула себе под ноги Ефросинья. - Дело такое, Володька твой заходил
перед
вечером. Слышь, говорит, передай, дескать, Варваре Кузьминичне, ухожу к
Настасье, совсем
ухожу. Такие вот чудеса со мной, пусть, дескать, и не гонится, забудет напрочь.
Куда же ты,
говорю, навострился-то на старости лет, дурак беспутный, - а он ржет. Ничего,
говорит, у
старого козла рога крепче. Тьфу! Тьфу!
Кто-то еще подошел к колодцу, заговорил с Ефросиньей, Варечка Черная видела
знакомое
лицо, но никак не могла вспомнить, кто это; она вернулась домой с пустыми
ведрами, теперь
уже совсем оглушенная, бессильно опустилась на лавку у порога; у нее даже не
было сейчас той
горестной, взрывчатой бабьей обиды на мужа, что заставляет кричать, ругаться,
выть на весь
мир, что-то более глубокое и сильное владело ею, внутренне она уже была готова и
к такому
исходу; она даже чувствовала умиление оттого, что так горько и несправедливо
обижена, и у
нее появилось неясное, потом окрепшее чувство победы над собой и над всей
жизнью; бабка
Салтычиха как раз доела суп, что-то спросила у Варечки, но та не расслышала и
тяжело встала.
- Для успокоения духа... винца бы каплю испить... Срам и грех в мире,
Варвара, -
глухо, разорванно доносился до слуха Варечки охающий голос Салтычихи; она вышла
в сени,
достала запрятанную в рухляди бутылку с самогоном, поставила на стол.
Бабка Салтычиха вздохнула покорно, вынула затычку, понюхала ее, Варечка
принесла
алюминиевую немецкую кружку, на ходу тщательно вытирая ее изнутри краем
расшитого
рушника. Сморщив и без того сморщенное старостью лицо, принялась энергично
перетирать
беззубыми деснами хлеб с солью, но видение уносившейся ввысь и на глазах
развалившейся в
небе мазанки не отпускало ее.
Ночью, лежа в разных углах, они никак не могли заснуть; Варечка перечитала
все
известные ей молитвы и в припадке душевной размягченности даже попросила бога
оказать
милость грешному рабу его Володимиру Григорьеву; Салтычиха ворочалась и
вздыхала, а
когда накатывалась дрема, стонала и даже вскрикивала во сне, вскакивала,
ошарашенно
пялилась в темноту, горестно вслушиваясь в монотонное жужжание беспокойной мухи,
с
непостижимой быстротой метавшейся из угла в угол.
- Бабушка, - раздался неожиданно голос Варечки, - скажи, родимая, есть бог?
- Срамница, Варвара, опамятуйся! Грех-то, грех, ты не спрашивай, ты веруй!
Веруй! -
после паузы с некоторым изумлением поспешно вскинулась Салтычиха. - Бесы тебя
одолевают, Варвара! Веруй!
- Бесы, бабушка, каюсь, - покорным шепотом согласилась Варечка Черная.
- Тебе годов-то сколько, Варвара? - строго спросила Салтычиха, окончательно
просыпаясь. - Поди, под пятьдесят накатывает?
- Уж сорок шесть, бабушка, отзвенело, ох, много, много.
- Много, - заверила Салтычиха, беспокойно ворочаясь. - Много! Стара, старато
для
бесов! Веруй!
- Господи, помилуй, - еле слышно прошептала Варечка Черная, и под потолком
опять
бестолково билась, толкалась одинокая муха.
Салтычиха еще что-то пробормотала и наконец провалилась в спасительный
душный сон,
а Варечка все никак не могла сомкнуть глаз; стараясь избавиться от тоскливых
мыслей,
тихонько оделась, вышла на улицу. В избе было душно, но и на улице жар шел от
неостывшей
земли, выгоревшие, рыжие звезды искристым разливом застилали небо, и что-то
приоткрылось
в душе у Варвары. "Чудно, чудно устроено небо", - подумала она, наполняясь тихим
удивлением перед красотой распахнутого над ее головой неведомого пространства.
В час, когда на женщин в поле возле озера налетел невиданной силы смерч,
попутно
разметавший в щепы и мазанку бабки Салтычихи, деревенская дурочка Феклуша
бродила по
опушке старого дубового леса вокруг большого, чуть ли не в рост человека,
конусообразного
муравейника; здесь она любила бывать особенно часто, пропадала неделями,
неизвестно чем
питаясь, мелькая по ночам скользящей тенью в затемненных местах; в полнолуние же
она
забирала
...Закладка в соц.сетях
