Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
... привел, а вы как раз в отряде у нас
оказались...
- Стоп, стоп... Митька-партизан? - Брюханов, не сдерживая себя, порывисто
шагнул
вперед. - Какая встреча, очень рад... Знаете, очень...
С ответной широкой улыбкой, крепко пожимая руку Брюханова огромной своей
лапищей,
Митька, не выдержав откровенно радостного, жадного взгляда Брюханова, глянул
мимо.
- Я, товарищ Брюханов, из Густищ родом, рядом тут, - кивнул Митька в
сторону
надвинувшегося на берег реки леса. - Исползал в войну леса да болота до самого
Смоленска,
до Брянска, каждый кустик по-собачьи обнюхал... Теперь вот тоже утюжу землицу
каждую
весну и лето. - Он по-озорному, исподлобья глянул на Брюханова, словно проверяя,
правильно ли Брюханов понимает его слова. - А полковник-то, немец, хитрющий
попался
тогда, помните? Пока волокли его, молчал, не пикнул, а как вас увидел - сразу
права качать.
Сообразил, когда орать можно... Точно прорвало! Если бы спервоначалу так
куражился, мы бы
его, как куренка, придавили, до стоянки бы не довели. Не знаете, товарищ
Брюханов, что с ним
дальше было? - поинтересовался Митька с веселым блеском в глазах.
- Хорошо, что не придавили. - Брюханов с Митькой подошли поближе к
Федотычу,
вполголоса ворчавшему что-то про себя и старавшемуся хоть немного отчистить
машину от
грязи и тины; зачерпывая помятым ведром воду из реки, он хмуро выплескивал ее на
колеса, на
крылья и подножки. - Полковник этот, Дмитрий, очень нам пригодился, был он,
оказалось, не
просто так себе: крупнейшие укрепрайоны строил, сведений из него выжали много.
Представьте, Дмитрий, после войны человеком стал, Берлин восстанавливал,
Дрезден...
пришлось потом встретиться на конференции защитников мира. Сейчас в Восточной
Германии
работает, на хорошем счету. У вас тогда рука-то провидчески дрогнула...
- Ну, чудеса! Раз так, пусть живет, - почти добродушно согласился Митька. -
Повезло
человеку... видать, счастливый бог его... Расскажи ребятам, что его брали, - ни
за какие
пироги не поверят.
- Олег Максимович! - подозвал Брюханов Чубарева. - Познакомьтесь, Олег
Максимович, мы, оказывается, с товарищем Волковым давно знаем друг друга, можно
считать,
старые приятели. Это же Митька-партизан, в наших краях живая легенда. О нем у
нас песни
поют, а он вот какой...
- Здравствуйте. Чубарев, директором моторного к вам назначен. Спасибо за
выручку, -
поблагодарил Чубарев, протягивая руку, и Митька, пожимая ее, все с той же
озорной усмешкой
в серых пытливых глазах кивнул. - Сколько же вам лет, Дмитрий, э-э...
- Сергеевич, - подсказал Митька с прежней веселостью. - Много лет, уже
двадцать
восемь, скоро за третий десяток скаканет. Помирать скоро! - подытожил он и
заторопился
идти, но теперь уже Чубарев, чем-то привлеченный к этому сильно пропитанному
мазутными
запахами веселому парню, удержал его и стал расспрашивать о семье, детях, делах
в колхозе;
достали папиросы, тут же, на пригорке, присели покурить.
Митька отвечал охотно, но вначале односложно, и Брюханов, размягченный
встречей,
осматривая знакомые места, лишь время от времени прислушивался к разговору
Чубарева с
трактористом, перекинувшемуся вдруг отчего-то от привычных расспросов и ответов
о
здоровье и жизни при встрече двух незнакомых до этого людей к далекой истории,
книгам и
даже к географии Русской равнины и значению степи, что Брюханов улавливал из
отдельных
доходивших до него слов и фраз: Чубарев и здесь оставался сам собой.
- У меня все готово, Тихон Иванович, - раздался голос Федотыча.
- Хорошо, подожди минутку... Олег Максимович...
- Сейчас, сейчас - Чубарев встал, стряхивая с полотняных брюк остатки
прошлогодних
листьев, протянул руку Митьке. - Ну что ж, Дмитрий Сергеевич, рад был случаю
познакомиться. Приезжайте на моторный, прямо ко мне адресуйтесь, - пригласил он
с явной
симпатией к своему новому знакомому. - Не стесняйтесь, скажите - к директору,
условились
с ним. Гостем будете, мы еще с вами поспорим. К тому времени библиотека моя
подоспеет,
если всерьез интересуетесь историей великой Русской равнины, охотно ссужу вас
литературой.
Любопытнейшие есть экземпляры, знаете, приобрел еще у Сабашниковых, были такие
братья-издатели на Москве. Только с отдачей, молодой человек, договорились?
- Договорились, - потеплел Митька еще больше от такой неожиданной
напористости. - Какие у нас тут книги, в Густищах! А-а! - махнул Митька
пренебрежительно. - Лежат одни брошюрки да плакатики, на них только мухи из года
в год
по-стахановски и расписываются. А книжки я уважаю...
Чубарев неодобрительно хмыкнул, с веселым прищуром обернулся к Брюханову, -
мол,
куда же это власти глядят, - но тот не стал ничего объяснять, лишь согласно
кивнул, однако
всем выражением лица показывая, что сейчас хватает забот и поважнее, а когда
придет время
- появятся книги и все остальное; впрочем, Брюханов сейчас отреагировал и на
слова Митьки,
и на молчаливый упрек Чубарева как-то машинально, мимоходом, даже не стараясь
особенно
скрывать это. Главное сейчас было в другом, в том, что у него в этот момент
мелькнула
какая-то, по его мнению, очень важная мысль, но он тотчас же потерял ее и никак
не мог
вспомнить. Глаза выдали, и Митька попрощался со всеми сдержанно, словно даже бы
несколько застеснявшись оттого, что нежданно-негаданно оказался втянутым в
какой-то
непонятный спор с незнакомым человеком, да еще о том, что он смутно помнил лишь
из
довоенных учебников. Он кивнул и пошел к трактору, немного вразвалочку,
широкоплечий, в
пропотевшей на спине рубахе; едва он заскочил в кабину, трактор, загрохотав
мотором, резко,
на сто восемьдесят градусов, развернулся (было видно, что тракторист тешится
своей удалью,
показывает, на что способен), переполз реку и скрылся за холмом.
Солнце уже сильно клонилось к закату, и вся окружающая низина была залита
его
ровным, мягким светом, дышала покоем и умиротворением, нельзя было представить
эту землю
израненной, исхлестанной огнем и разрывами снарядов. Брюханов нетерпеливо
оглянулся на
шофера, но тот, ругаясь про себя шепотком, смущенно развел руками - забарахлил
мотор; им
определенно не везло сегодня.
- Ничего, ничего, когда еще такую красоту увидишь, - прогудел Чубарев,
успокаивая и
шофера, и Брюханова и продолжая с видимым удовольствием приглядываться ко всему
вокруг,
затем, подобравшись, внезапно направился к густым ореховым зарослям, откровенно
выставившим растопыренные короткие пучки будущих орехов, уже белесо
выглядывающих из
своих пазух-мешочков.
Брюханов тоже поднялся на пологий, мягкий под ногами лесной холм; редкие
столетние
сосны, колоннами уходящие в землю, красновато светились, лес жил своей привычной
жизнью,
он тянулся на десятки и сотни километров, соединяясь с брянскими, смоленскими и
белорусскими лесами, все дальше уходя на север и восток, таинственно светились
лесные озера,
и манили обманчивой яркой зеленью непроходимые болота... Именно здесь они и
проскочили
тогда, в сорок первом, когда ехали взрывать завод, и как тогда все было иначе...
В непроизвольном порыве поделиться с кем-нибудь неожиданно наново
открывшимся
восприятием и этого леса, и жизни, Брюханов с посветлевшими глазами оглянулся,
но Чубарев,
нагнув ветку лещины, увлеченно рассматривал пушистую, зеленовато-радостную
завязь орехов,
и Брюханов не стал его окликать, быстро зашагал по мягкому сухому мху в глубь
леса, под
ногами слегка потрескивали сухие ветки, ему сейчас нужно было это движение,
чтобы
сосредоточиться и вспомнить, что за важную мысль он упустил; прав ведь Чубарев:
труднее
всего справиться с самим собой, все остальное отхлынет. Найти причину - вот
главное,
раньше ты гнал это, боялся дать разгореться такому настроению, да ведь от себя
не убежишь. А
если она до сих пор любит того... уже не существующего... но он-то до сих пор
здесь, здесь, в
этом лесном сумраке, стоило тебе ступить сюда, в зеленый мрак, и настоящий
хозяин тут же
отыскался. А толчок - этот тракторист, Митька-партизан... Тот должен был быть
одних лет с
Митькой, нет, чуть помоложе... Аленка никогда не вспоминала вслух об Алексее
Сокольцеве,
никогда не произносила его имени, но он всегда присутствовал в ней, это
чувствовалось, и хотя
Брюханов никогда не видел этого парня, он сейчас подумал, что совсем не важно,
как он
выглядел, какие у него были глаза, важно то, что он был, существовал реально и
до сих пор
присутствует в жизни Аленки. Отчаяннейший разведчик, смельчак, как и Митькапартизан,
тогда еще в паре с ним Пекарев ходил в последний раз... Да, смерть все обрывает,
разъединяет,
нет ничего выше и трагичнее смерти. Смешно испытывать ревность к мертвому...
Смешно? Но
почему же смешно? С живым хоть можно бороться, а что сделаешь мертвому? Он как
был, так
и остался легендой, он везде - в этой струящейся зелени, в песнях, в снах
Аленки... "Но
почему мертвый должен мешать живому, почему? - спросил Брюханов. - Ведь сильнее,
чем я
люблю, любить нельзя, и все же полностью завоевать ее не могу, нет-нет и встанет
между нами
эта бесплотная тень, разъединит... И никому не скажешь, не пожалуешься, и в
первую очередь
не скажешь Аленке... стыдно. Он, тот, давно не существующий, и сейчас здесь, в
этом зеленом
мраке... и ничего с этим не сделаешь.
Брюханов стиснул зубы, ему показалось, что в густой зелени лещины что-то
прошелестело по зеленым листьям, прошло какое-то движение и оттуда на него ктото
затаенно-тяжело и бессильно посмотрел; он ощутил этот взгляд - пристальный,
далекий,
понимающий...
Застыв на месте, Брюханов усмехнулся непослушными губами, круто повернулся
и пошел
к машине. Он больше не мог оставаться наедине с этим зеленым сумраком и этим
третьим и,
едва сдерживаясь, чтобы не ускорить шаги, все время чувствовал спиной тот же
долгий,
неотпускающий, жадный взгляд, как будто им же самим разбуженная душа леса теперь
неотступно следила за ним, и долго еще после того, как машина запрыгала по
неровной дороге,
Брюханов не мог прийти в себя и ощущал у сердца ноющий холодок.
7
На обратном пути Брюханов заехал в Густищи; за время, проведенное на
заводе, он
оживился, крепнущее современное производство понравилось и Чубареву. Брюханов
представил нового директора, как это и было положено, административноруководящему
составу завода, а затем все пошло, как и должно было идти; напряженная рабочая
атмосфера
действовала благотворно; для этого напористого, не останавливающегося ни на
секунду потока
жизни, вобравшего в себя множество усилий и судеб, любая человеческая жизнь мало
что
значила. Именно на заводе Брюханов твердо и, как ему казалось, бесповоротно
решил не
прикасаться больше к бумагам Петрова, забыть о них и продолжать работать, ведь
убеждать
мертвого и доказывать ему свою правоту было нелепо.
Он еще больше повеселел, увидев Ефросинью на пороге избы, торопливо
вытиравшую
руку о фартук, и поспешил ей навстречу; она поздоровалась, почтительно называя
его Тихоном
Ивановичем, потому что называть его Тихоном, хоть он и приходился теперь ей
зятем, у нее
язык не поворачивался; Брюханов, тепло улыбаясь, справился о здоровье, с
наслаждением
оттянул узел галстука.
Солнце было уже у самой кромки зубчатого лесного горизонта и готовилось
скрыться
совсем; алая, нежная заря раскидисто охватывала небо, подсвечивая редкие,
казалось,
недвижные облака, и Брюханов почувствовал тихое умиротворение неяркого,
прохладного
вечера; мучившее его сознание какого-то просчета, невосполнимой потери прошло.
Вершины
старых яблонь прохладно сквозили в неровной, как бы размытой, окраске; в звонкую
пору лета
цвет их выровняется, станет однотонным и сильным...
"Зачем куда-то спешить, - подумал Брюханов, - и рваться на куски, есть ведь
это небо,
и высокие облака, и лес, зубчатой стеной уходящий к самому горизонту; и права
Ефросинья,
живущая законами этого леса и этого неба, и, возможно, правильно она сделала,
что никуда не
поехала, хоть и звал ее Захар, оказавшийся занесенным превратностями войны на
Северный
Урал; Ефросинья и была сильна своей нерасторжимой связью с Густищами, даже время
ее
как-то пощадило, приостановило разрушительную работу, та же стать и ясная улыбка
в серых,
заголубевших радостью глазах".
Войдя в дом, Брюханов снял пиджак, и пока Ефросинья хлопотала, собирая на
стол, он,
умывшись, стал внимательно разглядывать фотокарточки на стенах, вставленные и
застекленные и по одной, и сразу по нескольку в резные рамки; удивляясь тому,
как удалось
спасти все это в войну, он долго и тщательно изучал знакомые и незнакомые лица.
Многих из
тех, кто был на фотографиях, Брюханов не знал и не мог знать, но все они так или
иначе были
связаны с Аленкой, здесь были ее деды, дядья, тетки, братья, братенники, другие
родственники,
а вот он и сам с Аленкой, фотографировались, помнится, совсем недавно. Аленка
уже успела
прислать карточку матери, и Ефросинья бережно вставила ее под стекло, вероятно
освободив
для этого соответствующее почетное место; она поместила их даже выше себя с
Захаром в
молодости, снятых каким-то лихим заезжим фотографом в самый торжественный
момент; оба
круглоликие, большеглазые, с напряженными, плотно стиснутыми ртами; Брюханов
улыбнулся,
чувствуя в то же время у сердца легкую теплоту, скользнул взглядом по стене и
узнал себя и
Захара еще мальчишками, в лихо сбитых на затылок кубанках; они стояли вдвоем,
совершенно
разные и в то же время в чем-то очень одинаковые, по-зеленому молодцевато
подбоченясь,
глядя друг па друга; от времени изображения потеряли уже свою четкость,
расплылись и
помутнели; у Захара волнистой гривой выбился на глаза чуб. Ну что же, пожал
плечами
Брюханов, они и сами во многом переменились: дочь Захара стала его женой, ну и
что? Сколько
можно испытывать неудобство по этому поводу? Пора бы привыкнуть, и себя приучить
к этой
мысли, и других Впрочем, все давно уж, пожалуй, привыкли, один ты еще страдаешь
да
расшаркиваешься.
Оглянувшись на шум, он увидел черноглазого парня с крутыми, уже
бугрившимися
плечами. "Егорушка", - обрадовался Брюханов, подвигаясь ему навстречу (Аленка с
Николаем всегда много говорили о приемном брате, и Брюханов, почти не знавший
Егора
вначале, успел как-то незаметно привязаться к нему); сжимая сильную, большую
руку,
Брюханов заметил в глазах парня любопытство и смущение.
- Ну как дела, Егор? - буднично спросил Брюханов. - Что нового?
- Ничего дела, - справившись с собой, глянул исподлобья Егор, но, встретив
добрую
улыбку Брюханова, ответно, теперь уже более открыто, просиял всем лицом. - А как
там
Николай с Аленкой?
- Учатся. Аленка без пяти минут врач... У Коли большие способности к
математике,
брат, открылись, прямо беда, день и ночь задачки решает, говорят, законченный
аналитик...
- Колька, он всегда такой был - непонятный, - вроде бы про себя подумал
Егор; по его
напряженному лицу было видно, что он и восхищается братом, и завидует ему.
- Слушай, Егор, давно хочу поговорить с тобой по-мужски, - сказал Брюханов
просто. - Давай-ка в Холмск, а? Места у нас хватит, брат с сестрой обрадуются.
- Нет, что вы, - неуверенно отказался Егор, казалось, сначала не понявший,
в чем дело;
застенчиво подняв глаза, он помотал головой и неожиданно залился ярким румянцем.
- Вы не
то подумали... пусть Николай учится, он такой... Я в Густищах буду... тут
хорошо.
- Подожди, подожди, Егор, не спеши...
- Нет, - повторил Егор уже тверже. - С матерью кто же останется? Я тут...
Школа у
нас опять же, учись сколько влезет...
- Видишь ли, Егор... как бы это объяснить, - замялся Брюханов. - Понимаешь,
учиться нужно все равно, где бы ты ни жил и кем бы ни стал. Так уж устроено:
именно в
молодости фундамент на всю жизнь закладывается. А мать тоже можно в город
забрать...
Видя, что Егор хмурится еще больше, выгоревшие брови его почти сошлись на
переносице, Брюханов пробормотал: "Понимаю, понимаю, не будем об этом больше";
этот
момент Ефросинья, раскрасневшаяся от хлопот, как раз и позвала их к столу и оба
они даже
почувствовали облегчение. Все было просто и добротно, желтела в десяток веселых
глаз на
сковороде глазунья, шипело поджаренное сало, зеленели соленые огурцы и розовели
помидоры...
- Сейчас картошка дойдет, - деловито сообщила запыхавшаяся Ефросинья и,
вопросительно взглянув на Брюханова, несколько замялась. - Тихон Иванович,
может, Егорка
сбегает за бутылочкой?
- Зачем? - не согласился Брюханов. - Обойдемся, к чему такой прекрасный
обед
портить.
- Ну, смотри, смотри, только потом на тещу не обижайся. На той неделе Захар
письмо
Егорке прислал. - Ловко разрезая свежую краюху хлеба на деревянном кружке,
Ефросинья
присела на лавку. - К себе Егорку зовет, заработки, пишет, хорошие, оденешься,
пишет,
специальность получишь, на шофера или машиниста выучишься. Техникум там есть.
Денег
прислал, еще обещается... Может, еще и поедет Егор, дали бы только справку, что
ему тут в
навозе копаться, молодому...
- Никуда я не поеду, мам, - с горячностью оборвал ее Егор, и Брюханов
понял, что это
вопрос наболевший, очевидно не раз уже обсуждавшийся.
- О чем Захар еще пишет? - спросил он.
- Мне он ничего не пишет, что сердце зря рвать... вон ему пишет, - кивнула
Ефросинья
на молчавшего Егора. - Обещается как-нибудь собраться, на родину на побывку
приехать...
Тоскует вроде... Подай, Егорка, Тихону Ивановичу почитать, на божнице лежит.
В Брюханове опять против воли шевельнулось чувство давней вины, но он с
досадой
отмахнулся от своих мыслей; темные, с легкой рыжинкой глаза Егора были доверчиво
устремлены на него, Брюханов взял письмо и начал читать.
"Ну вот, Егор, здравствуй! - писал Захар знакомым почерком, и Брюханов,
забыв обо
всем, жадно побежал главами дальше. - Ты один меня не забываешь, сынок, за то
тебе мое
сердечное спасибо. Здесь, сынок, на реке Каме, лес большой, темный, у нас-то
леса веселые,
светлые, а тут радости от него мало. Зверь есть, и рыба есть, как ты
интересовался, всего тут
много. Приезжай, сынок, сходим на охоту, рыбалка тут без дураков, знаменитая. Ты
спрашиваешь, когда я приеду навестить родные места, не знаю, придется ли когда,
а
поглядеть-то хочется, мочи нет. Я тебе, сынок, раньше писал, как все со мной
получилось, а
теперь вроде кто стоит за спиной - держит накрепко. Да и начинаю я привыкать,
простому
человеку все одно где хлеб добывать. Приезжай, сынок, увидишь. Тут работа злая,
трудная, зато
деньги платят, а ты вон что про колхоз пишешь - горько становится. Тут и
техникум есть,
машинистом на паровоз выучишься, одежу тебе хорошую справим, по молодости это
тоже не
последнее дело, велосипед купим, часы. Это хорошо, что и Аленка, и Николай
учатся, и ты
этого дела не бросай. Коли трудно, пиши, я тебе всем помогу, что есть. Учись,
сынок, теперь
только этим и возьмешь, другого ходу нету, ты уж мне поверь. Мать береги, солоно
ей
пришлось от жизни..."
Брюханов отодвинул руку с письмом подальше, что-то зарябило в глазах, он по
нескольку
раз прочитывал одно и то же. Добравшись до конца, он бережно сложил вырванные из
обыкновенной ученической тетради исписанные листки, вложил в конверт, отдал
Егору и долго
молчал.
- Трижды я Захару Тарасовичу писал, - сказал он после продолжительной и
неловкой
паузы. - Аленка писала... Ответ так и не получили. Сердится, вероятно, не может
себя
пересилить... А что поделаешь, раз все так сложилось в жизни?
Расправляя край вышитой крестиками и петухами льняной скатерти, Ефросинья
почувствовала взгляд Брюханова, подняла голову, улыбнулась тихо, для нее как-то
непривычно
виновато.
- Ну, давай, что ли, Тихон Иванович, ешь, ешь, а то застынет, - заметила
она. - Ты не
думай, как оно завилюжилось в судьбе-то, так и жить надо. Ему издаля все посвоему
видится... что ж... Небось себе он и не такое прощает... Да хватит об этом,
пусть вон хоть
им, - кивнула она на Егора, - будет полегче нашего...
Брюханов принялся за яичницу, Ефросинья принесла в чугунке горячую,
обсушенную
картошку, густо посыпанную свежим молодым укропом, как любила Аленка, и глиняную
глубокую миску, полную крошечных, один к одному, соленых маслят.
- Егорка собирал прошлым летом, уродили - страсть... Он у нас по грибам
охотник,
шибче его никто не собирает. Ешь, ешь, Егор, ты-то чего сидишь чужак чужаком? -
удивилась
Ефросинья, пригладив непокорный вихор на его затылке, и от этой скупой ласки
Егор густо
зарделся, недовольно дернул головой, отстраняясь; по-взрослому деловито он
положил себе
картошки, исходящей паром, разрезал соленый бурый помидор. Странное, почти
болезненное
желание узнать, что думает сейчас о нем Ефросинья (а она думала сейчас именно о
нем),
охватило Брюханова; та поняла его молчание по своему, подлила в стакан Брюханову
квасу.
- К нам тут недавно бывший-то сельсоветский председатель Анисимов
наведывался, -
вспомнила она. - Прыткий был, а сейчас, гляжу, отяжелел, усадистый стал - во-о!
-
примеривая, она слегка растопырила руки. - Посидели, посумерничали, уже вроде и
зла друг
на друга никакого не осталось.
- Анисимов? Вон как. - Брюханов подцепил кончиком вилки самый крохотный
грибок
и с удовольствием его надкусил. - Когда?
- Где-то с весны, снег только-только начал сходить. - Ефросинья, несколько
оживившись, обстоятельно, останавливаясь на подробностях, рассказала, как
Анисимов долго
сидел на срубленном ясене неподалеку от того места, где стоял домик, в котором
он жил с
Елизаветой Андреевной, вернулся черный и больше ничего не спрашивал, собрался
молчком и
уехал.
- Спросила я его про Елизавету Андреевну... Тоже досталось ей в войну, чуть
было не
сгинула на чужбине. Девчушку, слышь, привезла. Мать в лагере померла, так она ей
заместо
матери-то, Елизавета Андреевна... сердечная женщина... А я-то слушаю про
Елизавету
Андреевну да все вспоминаю, как Ивана моего в Германию угоняли да как они,
Анисимовы,
меня чаем поили, когда я к ним за помогой-то кинулась... Так-то оно, - глаза
Ефросиньи
замутило давней болью. - Все про Захара выпытывал, что слышно да сколько
зарабатывает...
Деньгам, что ли, завидует. Мне, говорю, какое дело, сколько зарабатывает, я
чужие капиталы
считать не приучена. У него там есть кому счет наводить, - в ровном голосе
Ефросиньи опять
пробилась легкая горечь.
- Что ж, это понятно... Прошлое к себе тянет, - высказал Брюханов первое
подвернувшееся па язык, потому что нужно было хоть что-то сказать, и отодвинул
от себя
тарелку. - Спасибо...
- Поешь еще, посиди, Тихон Иванович, ослобони ты себя хоть немного. Аленка
вон
пишет, продыху себе не даешь.
Брюханов кивнул, закурил; заметив взгляд Егора, брошенный на папиросы,
спросил:
- Куришь?
- Смолит, смолит, смолокур, - недовольно подтвердила Ефросинья. - Уж угости
его,
Тихон Иванович, за порог ступит, все равно задымит.
- Дело въедливое, затягивает, - заметил Брюханов, подвигая портсигар. -
Рановато
вроде, а, Егор? Николая я отучил кое-как, тебе тоже бы бросить, к чему с этих
пор?
- Привык, - коротко и просто сказал Егор, взял папиросу, прикурил и, что-то
пробормотав неразборчиво - не то "спасибо", не то "подумаю", вышел.
- - Уж теперь поздно, вон вымахал, - вздохнула ему вслед Ефросинья. -
Теперь с
ним не сладить, без батьки вырос, куда уж бабе с парнем справиться. Порода
мужичья свое
возьмет. Смолит - это еще ладно, тут у нас подряд, как от груди оторвался - и
потянул
цигарку в рот. С Митькой вон, партизаном, связался, водой не разольешь. А тот
кому хочешь
голову открутит... и обратной стороной приставит. С новым председателем с самого
начала на
ножах... и Егора затягивает. - В ее построжавших глазах пробилась тревога. - И
то! -
спохватилась она. - Что это я к тебе со своими болячками... Лучше расскажи,
Тихон
Иванович, как вы там?
- Потихоньку, Ефросинья Павловна, живем. - Брюханов загасил папиросу. -
Аленка в
институте, в клинике пропадает, практика у нее. Дома почти ее и не видим. Коля
парнишка
одаренный, быстрый, проницательный, схватывает все на лету. Думаю, далеко
ушагает...
Ефросинья затихла, тихонько сложила руки на столе, о детях она могла
слушать без
конца; Брюханов рассказал ей о поездке Николая в Москву, на математическую
олимпиаду, и
как его потом в числе семи человек оставили на коллоквиум, на собеседование (не
уговариваясь, они сейчас больше говорили о Николае), и Ефросинья, по-детски
изумляясь,
ахала, а под конец всплакнула. В ней сейчас проскакивали и какие-то свои, не
относящиеся к
разговору мысли, но они, эти отблески прошлого, были связаны с прожитой жизнью,
от них
некуда было деться, и Брюханов, увлекшись разговором, не подозревал, какая
борьба идет
сейчас в душе Ефросиньи и что она сейчас переоценивает, может быть, всю свою
жизнь, и
особенно тот памятный вечер, когда, когда...
- А-а, что тут! На всякую хворобу свое зелье имеется, - неожиданно сказала
она глухо,
отвечая самой себе на какие-то свои тайные мысли; сейчас Брюханов не мог
различить в этой
тихой, всегда ровной женщине мать Аленки, ему казалось, что они слишком чужды
друг другу,
чтобы быть хотя бы в каком-то, даже отдаленном, родстве.
Темнело; щелкнув зажигалкой, Брюханов потянулся, снял стекло с висячей
семилинейной
лампы и зажег ее.
Казалось, случилось это совсем недавно, хотя с тех пор пролетело уже полных
два года, В
ту памятную Ефросинье осень уцелевшие клены пылали под вечер по всему селу
немыслимо
яркой желтизной; еще не совсем смерклось, когда по селу в новом кашемировом
платке с редко
разбросанными по полю алыми бутонами прошла, вызывая любопытство старух, Маня
Поливанова, почему-то посреди недели отлучившаяся с завода; не заглядывая домой,
она
постучалась к Ефросинье. Егора не было дома, и Ефросинья сумерничала одна. По
хозяйству
она давно уже прибралась и теперь латала Егоровы штаны; услышав стук в сенях,
Ефросинья
недоуменно подняла голову: она не ждала Егора так рано.
- Егор, ты? - спросила она, не поднимая головы от шитья.
- Нет, не Егор это, Фрось, - услышала она и удивилась еще больше: когокого,
а Маню
Поливанову, да еще разрумяненную от быстрой ходьбы и повязанную новым платком,
она у
себя в такой час не ждала.
