Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
...не сошлись, то ли тот не захотел расстаться именно с этим портретом.
- Вот как, - слушая, Чубарев слегка наклонил голову. - А знаете, Тихон
Иванович, все
может быть... Я ничему не удивлюсь, самому невероятному. Я, разумеется, дилетант
в
вопросах искусства, но что-то меня так зацепило в его картинах, душа заныла,
заворочалась.
Так захотелось из своей старой шкуры выскочить, я себе и представить подобного
состояния не
мог... Что-то все-таки в жизни есть, недаром же так к небу потянуло - хоть
становись на
четвереньки и вой! До того хорошо стало, а ведь прожженный прагматик; и
чувствовать вроде
уже нечем...
5
В эту ночь Николай долго не мог заснуть; обрывки каких-то полузабытых
разговоров,
бессвязных мыслей мелькали перед ним; последние месяцы его не оставляло
предчувствие
близких перемен; ему все казалось, что вот сейчас, сию минуту, перед ним
откроется нечто
такое, отчего вся его жизнь переменится и сам он переменится; он не мог знать,
что это его
тревожное и счастливое предчувствие перемен уже и есть сами перемены, и все
ждал, ждал,
замирая, прислушиваясь к каждому шороху ночи, улавливая горячо раскрытыми
глазами
малейшее колебание теней. Ночь, стершая законы и привычки дня, была лунная,
желто-томительная, густые, тусклые блики все гуще заполняли комнату. Чувствуя
свое
напрягшееся тело, Николай легко вскочил, прошлепал к окну и отдернул штору;
стройный,
фантастический мир возник перед ним: над спящим городом, над старыми деревьями,
трепетно
и податливо менявшими свою форму, струилось медленное, томительное свечение.
Словно
изнутри светились сами дома, улицы, старые тополя, струилось, казалось, само
небо, и Николай
с дрожью в сердце подумал, что все это существует и будет существовать без него.
Как это -
без него? - сразу же с безотчетным протестом всего своего молодого существа не
согласился
он, и руки его еще сильнее сжали край подоконника. Как же все это может быть без
него?
Чепуха! Нет, это невозможно, с этим нельзя примириться.
Николай не помнил, сколько прошло времени, ноги на холодном полу
заледенели, но он
этого не замечал, какая-то тревога росла в нем; резко, не думая о том, что может
кого-то
разбудить в доме, он распахнул окно, и тотчас в комнату ворвался осенний ветер и
с ним
тысячи загадочных, неразрешимых вопросов; как сухие осенние листья в порыве
вихря, они,
казалось, метались вокруг него, и ему хотелось закричать от счастья и ужаса; все
это
предназначалось ему и принадлежало ему - и поражение, и победы, и борьба, и
бессилие, и
так до самого последнего мгновения, когда исчезнет этот густой лунный свет,
исчезнет потому,
что исчезнет он сам. И, как однажды в детстве, когда умерла бабушка Авдотья (он
хорошо
помнил беспросветное чувство тоски и страха, охватившее его тогда), к нему
сейчас снова
пришло мучительное, почти сладостное чувство исчезновения; оно, это чувство,
было теперь
иным, чем тогда, да, впрочем, он лишь на мгновение и вспомнил, и сравнил эти два
момента,
прежний и нынешний. Теперь это был не просто страх исчезнуть, теперь это была
какая-то
мучительно-трепетная, почти чувственная дрожь всего тела, пронизанного протестом
и
неверием. "Нет, нет, нет, - говорил он себе, - этого не может быть, чтобы я тоже
исчез, как
исчезает все, этого просто не может быть, потому что я есть и мне хорошо быть,
хочется быть!
Нельзя взять и исчезнуть, так ведь не бывает, чтобы все это - и луна, и дома, и
небо -
осталось, а ты вот возьмешь и исчезнешь. Так не бывает, не должно быть, нельзя
этому быть..."
Николай не замечал порывов резкого ночного ветра, его все больше обтекала
подвижная,
нескончаемая лунная стихия, бесплотный светящийся поток словно вымывал из него
все
материальные основы, его земную тяжесть, и это было настолько реальное чувство,
что от него
словно больше ничего не осталось, он плыл, невесомый, в голубой холодной
пустоте,
поднимаясь все выше и выше, растворяясь в лунном сиянии, и только оставалось еще
мерцающей точкой в громадном пространстве его отчаянно трепещущее сердце. И
теперь уже
не боль, не мучительно-радостное страдание от собственной невесомости и высоты
пронизывали его; он бы мог уничтожить и сотворить вновь весь этот звездный мир
вокруг, всю
эту беспредельность, но что-то словно парализовало его волю, и ему все сильнее
хотелось
вырваться из этой скованности, из этой зависимости...
Он очнулся, с трудом понимая, где он и что с ним, и только в ослабевшем
теле еще ныло
чувство полета, загадочной высоты и пронзительности и слегка звенело и кружилось
в голове.
И тут появилось что-то постороннее, ненужное, он растерянно вздрогнул и увидел
маячившую
в дверях Тимофеевну.
- Что вам, что? - спросил он злым, грубым шепотом, но Тимофеевна, в теплом
халате, в
туго повязанном платке, не обращая внимания, ахая, подошла, торопливо закрыла
окно, плотно
задернула шторы, и от нее пахнуло теплым, домашним, ласковым, и у Николая на
глазах,
сколько он ни удерживался, выступили слезы.
- Господи, что же это на мою голову? - вполголоса сердито приговаривала
Тимофеевна,
крепко обнимая Николая, который весь мелко и непрерывно дрожал, за плечи и
насильно
подводя его к кровати. - Да ты же простыл, горе мое... Лежи, лежи! - приказала
она строго,
укутывая его одеялом до самого подбородка. - Сейчас пойду молока согрею,
навязались на
мою голову!
Николаю были дороги ее заботы, но он сейчас, если бы и хотел, не смог бы
разжать губ;
он лежал в какой-то испарине, в душевном облегчении оттого, что в его
безжалостном лунном
колдовстве появился понятный, теплый человек и что это, пожалуй, было важнее
всего
остального. Ему мучительно захотелось что-то сделать, может быть, просто
пожаловаться, но
даже на это не было сил.
Тимофеевна вернулась с молоком, на цыпочках, думая, что он уснул, и
навстречу ей
блеснули лихорадочные, возбужденные глаза.
- Знаешь, Тимофеевна, мне чего-то не по себе, страшно как-то, - признался
он, и она
неловко перекрестилась.
- Да чего тебе страшно-то, чего страшно, господи? - спросила она. - На-ка,
молочка
выпей...
- Не надо, спасибо...
- Выпей, выпей горяченького, сейчас тебе все нутро прогреет, - настаивала
Тимофеевна, и Николай взял кружку, приподнялся на локте, сделал несколько
глотков; в это
время скрипнула дверь и в одной длинной сорочке, с накинутой поверх легкой шалью
появилась Аленка.
- Что такое, Тимофеевна? Что опять случилось? - спросила она тревожно.
- Господи, ничего, ничего! - отозвалась Тимофеевна. - Иди ложись, вот
неугомонные... да у вас хоть ночь-то когда бывает?
Аленка нагнулась к Николаю, пощупала ему прохладный и сухой лоб, ласково
пригладила
волосы.
- Спокойной ночи, Аленка...
- Спи, Коля, спокойной ночи... Переутомление, не ходи завтра на занятия,
пройдет...
- Все от книжек, - волновалась между тем Тимофеевна, взбивая подушку и
заботливо
подтыкая со всех сторон одеяло. - Все от них, проклятых. Где это видано - с утра
до ночи все
книжки да книжки, будь и в дюжину голов, свихнешься. Говорила я Тихону и тебе
говорила, -
в сердцах оглянулась она на Аленку, - так где там! Разве послушают, вот тебе
поморок и
находит. Парню-то шестнадцать всего, я об эту пору замужем была, а то где ж оно
видано -
одни книжки! Кто хочешь с тоски свихнется!
Тимофеевна взяла у Николая из рук книжку, и он сразу почувствовал, что у
него
слипаются глаза; он уже не слышал, что еще говорила Тимофеевна, лишь неясно и
туманно
мелькнуло перед ним широкое лицо Чубарева; беспокойно разметавшись, он в
следующий
момент уже спал, а Тимофеевна, выпроводив Аленку и трижды перекрестив его,
тихонько
вышла, полная смутных предположений и страхов.
В это время, отодвинув тяжелую руку Брюханова и присев на кровать, Аленка
заплетала
потуже распустившийся узел волос.
- Удивительный человек этот Олег Максимович, - вспомнила она. - Теплый,
заразительный... Сразу все по-другому светится... Коля тоже никак заснуть не
может. А то
вокруг тебя одни надутые гусаки... Как они мне надоели, если бы кто знал...
- Так уж все подряд и гусаки? - заворочался Брюханов.
- Все! Все! - с легкой насмешкой заверила Аленка. - Помнишь, на майском
вечере...
меня никто так и не решился пригласить танцевать... Там двое приезжих было,
корреспонденты... Один темный, высокий, помнишь? Чувствую, глядит, чуть скошу
глаз - так
у него из-под ресниц и брызжет... Танцевать же пригласить не осмелился. Ты ведь
рядом
стоишь! Ну разве это мужчина? Брюханов, не хочу быть начальством! танцевать
хочу!
- Танцуй себе на здоровье на институтских вечерах, кто тебе запрещает?
- Чего ты прикидываешься, Тихон? Разве дело в запрещении или танцах? Совсем
не в
них дело. Отгорожены мы от людей. Я понимаю, живешь ты ради людей, ночей не
спишь, с
телефонами воюешь, но люди этого не знают, не чувствуют, для них ты - кресло,
начальство.
- Мы-то с тобой знаем, в чем суть, главное...
- Все главное, Тихон.
- Не кажется ли тебе, Аленка, что ты сладкого переела?
- Вот уже и попреки пошли, - задумчиво отозвалась Аленка, вздыхая и опуская
голову
на подушку, - Нет, не кажется, не переела... Потом - у каждого свои сладости...
Ведь что
интересно: каждый из вас сам по себе живой человек, а вместе - сплошной
вицмундир, все
пуговицы застегнуты, на одной щелочки, никто заглянуть не моги и не смей!
Смешно, право...
Она нашла большую волосатую руку Брюханова и погладила ее; ей захотелось
рассказать
ему о росе, о том, что она видела под водой в маленькой лесной речушке, о том,
как хорошо
иногда быть совершенно одной... хотела - и не могла заставить себя. Быстро
приподнявшись
на локоть, она наклонилась к лицу мужа.
- Тихон, слушай, а ты хотел бы узнать все-все, что у меня на душе, до
самого донышка?
А? Что же ты молчишь?
- Что ты вдруг? - с некоторым усилием отозвался он. - Сама не понимаешь,
что
говоришь... Да и зачем?
- Ты прав, - тотчас согласилась она и, подумав немного, добавила: - Всетаки
умница
ты, с тобой всегда интересно...
- Ну, ради бога, - засмеялся он, - давай спать, Аленка, что ты меня сегодня
донимаешь?
- Не буду больше... спать, спать, - сказала она. - Глаза слипаются. - Она
поцеловала
его, тепло задышала, заворочалась, устраиваясь удобнее. - Что у нас за квартира!
- уже
совсем сонным голосом пробормотала она. - Сколько лет разбираю твои бумаги -
каждый
раз на сюрприз натыкаюсь... Вчера старый вещмешок в кладовке попался, наверное,
твой. А
там связка каких-то тетрадок, блокнотов...
- Тетрадок? - переспросил Брюханов, продолжая думать совершенно о другом. -
Каких тетрадок?
- Сверху все скипелось, ничего не разберешь... Кажется, какие-то
партизанские записи,
я в нижний ящик стола положила.
- Хорошо, завтра разберемся, - отозвался Брюханов.
Вздохнув, Аленка затихла, а Брюханов, выжидая и стараясь не шевелиться,
долго лежал с
открытыми глазами, снова и снова перебирая в памяти неожиданный разговор. Он был
рад
такой откровенности, он не ожидал, но в то же время его встревожило душевное
состояние
жены; но и это сегодня не являлось главным. Что-то происходило в нем самом; он
не знал, не
помнил момента, когда именно в нем что-то сместилось, но то, что изменилось чтото
основное,
он знал по какому-то своему новому отношению к людям, к самому себе, к тому, как
все
труднее становилось принимать решения. Поставленный в силу определенных условий
в
жесткие рамки, он в такие моменты, стараясь остаться в привычных берегах, весь
внутренне
застывал, хотя все равно не мог избавиться от мысли, что придет время и его на
всем ходу
рванет куда-то в сторону; подчас в нем даже начинало звучать ощущение такого
рывка.
Заворочавшись во сне, Аленка тепло придвинулась к нему, и у Брюханова
защемило
сердце. Было счастьем, что она рядом с ним, привязана к нему, это так, но она
даже отдаленно
не может себе представить, насколько эта привязанность меньше его любви, ведь
все эти годы
освещены ею, хотя он старался всегда быть ровным, не показывал всей силы
затаенного
чувства. Он внешне внимателен, нежен, всегда чуточку насмешлив, и эта узда, он
знает, держит
ее. Незаметно, исподволь, но твердо он старается руководить ее жизнью, в свое
время хорошо
сделал, настояв, чтобы она окончила десятилетку и поступила в институт, чтобы у
них жил и
учился один из ее братьев, он всегда следит, чтобы она как нибудь не оказалась в
пустоте, тем
более что его работа действительно отнимает все время и силы. И все-таки чего-то
недостает в
их отношениях, что-то начинает не срабатывать, иначе как объяснить недавний
разговор? -
подумал он, вспоминая непривычно новые, насмешливые нотки в голосе жены и
запоздало
обижаясь. Вполне вероятно, что развоевалась сегодня Аленка просто по молодости,
по
дерзости, мятущаяся ее натура не терпит обыденности, это понятно, а вот что он
сам не
нашелся с ответом по-настоящему, уже хуже...
Иногда, когда сон не шел, как, например, сегодня ночью, он принимал ледяной
душ и
уходил работать в кабинет; очевидно, сегодня был именно такой случай. Осторожно
выбравшись из кровати, он подошел к окну и, вглядываясь в сонную пустынную
улицу,
поежился - холодно и неприютно было в мире.
"Хорошо, но что такое случилось сегодня? - спросил он себя. - Почему такое
состояние? Так, был Чубарев, все-таки очень умный человек. Бригаду врачей в
Покровский
отправили, больше сделать пока ничего нельзя... Так, звонок из Москвы насчет
недоимок по
хлебозаготовкам за прошлый год... Но это обычно. Так... что же еще?"
Он вспомнил сразу, как-то в один неуловимый миг, точно всплеск безмолвного
взрыва
высветил в ночи за окном застывшую, хорошо знакомую и на время забытую картину;
то, что
случилось, случилось не сейчас, раньше. Аленка лишь интуитивно уловила это
состояние, его
душевное смятение и по-своему отреагировала. Вот и все объяснение. Оглянувшись и
прислушавшись к ровному, еле уловимому дыханию жены, он, стараясь ступать
бесшумно,
прошел в кабинет, плотно закрыл за собою дверь, сразу же включил настольный
свет, и мягкий
зеленый полумрак окутал все углы. Некоторое время он курил, сосредоточенно
стряхивая пепел
в пепельницу, затем решительно выдвинул нижний ящик стола. Полученный от Сталина
пакет
в желтовато-грязной старой оберточной бумаге, перетянутый крест-накрест простой
пеньковой
бечевкой, взвесив на ладони, он положил перед собой. Сна как не бывало, голова
была ясной,
мысль работала четко, все заключалось именно в этом пакете, в бумагах Петрова
Константина
Леонтьевича, и еще больше в том, каким путем они попали к нему самому в Холмск и
теперь
вот лежат в ярко-желтом круге света от настольной лампы, а он, как и в первый
раз в кабинете у
Сталина, затем у себя в гостинице, опять боится к ним притронуться и вот уже
четвертый день
как не может прийти в себя и обманывает и себя, и других, даже перед женой
разыгрывает
вполне благополучного и счастливого человека, а медленный, безжалостный яд
уверенно и
неотвратимо подступает к самому сердцу, и он вот уже почти неделю не может
спать, закроет
глаза, забудется на несколько минут и тотчас вздрагивает. И вначале даже не6
На другой день Брюханов поехал с Чубаревым в Зежск, чтобы представить
нового
директора в райкоме и на заводе; перед отъездом Аленка, прощаясь, сжала ладонями
его чисто
выбритые щеки.
- Может, к матери заглянешь, а, Тихон?
Он рассеянно кивнул, рассовывая портсигар, бумажник, зажигалку по карманам,
и стал
блуждать по столу глазами, отыскивая опять куда-то запропастившуюся, только
вчера
купленную расческу. Наблюдавшая за ним Аленка с улыбкой подала ему расческу; они
рассмеялись его давней, застарелой привычке. В гулкой пустоте парадного она еще
раз слегка
прижалась к нему.
- Не пропадай, смотри позвони вечером., на этой неделе у меня нет практики.
Ты не
обращай внимания... я вчера наговорила, сама не разберу. Не знаю, что за
настроение, -
быстро сказала она, и его затопила даже не любовь, не желание, а нежность к ней,
необходимость все время чувствовать ее рядом.
В машине, односложно отвечая на вопросы Чубарева, он, почти насильственно
отбросив
все остальное, продолжал думать об Аленке, и хотя сегодня они расстались хорошо,
его томило
чувство беспокойства, потому что это ничего не решало; ведь временами Аленка,
почти не
скрываясь, избегала его, он знал, что это оттого, что он хочет ребенка, а она
никак не может
забеременеть и мучается сознанием своей вины перед ним, не верит, что она ему
дороже всего
на свете.
- Тихон, сделай что-нибудь, Тихон, я ненавижу себя, я теряю надежду! -
выкрикнула
она как-то еще в начале апреля, обрывая какой-то совершенно пустячный и
спокойный
разговор. - Другая еще может тебе родить... ты же больше всего хочешь ребенка...
Растерявшись, он не дал ей договорить, прижал к себе; он чувствовал только
ее мокрое
лицо и то, что она вся, без остатка, принадлежит ему и что больше ему ничего не
надо, и ему
стало невольно стыдно за страхи в отношении себя, за предположение, что он может
предпочесть другую, за свои подозрения. Он не выдержал и все до последней мелочи
ей
рассказал, и о своих сомнениях тоже, а она лежала рядом и, стараясь не
двигаться, слушала.
- Нет, Тихон, я никогда такого ничего не делала, - сказала она пугающе
ровным
голосом. - Я не беременела, не знаю, почему...
- Не нужно было мне спрашивать...
- Нужно, - перебила она его. - Обязательно было нужно... Хорошо, что
спросил, я
ведь знала, что ты думаешь об этом... Не можешь не думать...
Они больше не затрагивали этой темы; он посмеивался над тем, что все еще
влюблен в
свою жену, что у него большая семья и куча родственников в деревне и он
нисколько не
тяготился своим родством с Захаром, и только однажды, узнав, что к его приезду в
Зежский
район Ефросинье Дерюгиной, на зависть всему селу, был срочно поставлен новый
дом, почти
рассвирепел. Пожалуй, впервые в жизни он вышел из себя и накричал на секретаря
райкома, у
того по вискам текли густые потеки, и эти потеки на впалых седых висках
отрезвили его; он
вспомнил Вальцева в партизанах, неловко закашлявшись, отошел к окну, чувствуя за
спиной
тягостное молчание.
- Не знаю, что вы нашли тут такого, - не выдержав, Вальцев заговорил
первым, -
Кому же, если не Ефросинье Павловне Дерюгиной, первой ставить дом... Свой с
немцами
собственноручно сожгла... Зачем же такая крайность только из-за того, что...
- Все умирали да жгли, - остановил он Вальцева, не поворачиваясь. - Ладно,
поставили - не ломать же теперь...
Неровная, тряская дорога словно способствовала сейчас тому, что в памяти
Брюханова
как-то беспорядочно вспыхивали и гасли мысли, куски из прошлого в отношениях с
Аленкой, и
не только с ней, но все-таки она была главным, что его занимало почему-то именно
сейчас;
молча покосившись на Чубарева, сидевшего по праву гостя впереди, рядом с
шофером, и жадно
разглядывавшего дорогу, и вспомнив, что на обратном пути надо успеть заскочить к
теще,
Брюханов крепче сжал губы. Может, поначалу он и испытывал неловкость, и она
заключалась
не в том, что тещей у него оказалась Ефросинья Дерюгина, а в том, что Захар жил
где-то на
Каме, в леспромхозе, с Маней Поливановой, а Ефросинья осталась одна, и при
встречах им
было неловко друг с другом, но об этом он почему-то не мог сказать даже Аленке.
Интересно,
поняла бы она его? Пожалуй, поняла бы, последнее время она очень изменилась,
внутренне
созрела, будущая врачебная работа ее по-настоящему увлекает, всерьез
интересуется
невропатологией...
- Знаете, Тихон Иванович, у меня такое чувство, словно мне самый трудный
экзамен
держать, - оглянулся Чубарев. - Будто бы все заново, в первый раз...
Не меняя выражения лица, Брюханов молча кивнул; шофер, уточняя маршрут,
спросил.
- Как, Тихон Иванович, через Шерстобитню или как?
- Нет, давай, Федотыч, через Слепненский...
- Ох, Тихон Иванович, не проскочим, - встревоженно покосился шофер.
- Давай, давай, - повторил Брюханов недовольно. - С каких пор таким
осторожным
стал, а, Федотыч?
Откинувшись на сиденье, он опять ушел в себя; он-то отдавал себе отчет, что
значат слова
"держать экзамен", сейчас его опутывала какая-то немота; он словно перенесся на
несколько
лет назад, когда никакой Аленки для него и в помине не могло быть; ведь именно
этой дорогой
через Слепненский брод мчал он к Зежскому моторному осенью сорок первого и затем
через
годы иногда вскакивал среди ночи с беспредельным чувством потери всего-всего,
боялся не
успеть. Он измучился этим сном. Боль была настолько острой, что он старался не
ездить
Слепненским бродом, но именно сегодня захотелось освободиться от плена этой
боязни,
убедиться, что прошлое стало прошлым. "Почему, почему же именно сегодня?" -
спросил он
себя, хотя и спрашивать было незачем. Он и без того все прекрасно знал. Хватит с
него
прошлого, хватит самоедства! Если уж Петров и в самом деле прав, то правота его
вымученная,
стерильная, она, как свинцовая плита, давит живого человека. Больше он и в руки
не возьмет
тетрадей Петрова, засунет их подальше - и кончено. А о Сталине и мотивах его
странного
поступка лучше вовсе не думать, выбросить из памяти насильственно, что будет, то
и будет.
Даже самый проницательный и умный человек лишен способности в точной
конкретности
провидеть будущее, жизнь слишком замысловата в своих неожиданных поворотах.
Придет
время, и само собой все объяснится.
"Так и сделаю: соберу все эти бумаги, запрячу, - решил Брюханов и тут же
почувствовал, как лицо тронуло сухим жаром. - Это же опять трусость, - оборвал
он себя, -
да еще трусость не совсем обыкновенная. Самая подлая трусость, вот именно,
сытого,
зажравшегося обывателя! Покойный Петров больше чем прав, если в самом начале
смог
различить незаметный совершенно росток..." И недаром последнее время ему,
Брюханову, как
будто чего-то недоставало, чего-то очень важного, необходимого, и он все чаще
ловил себя на
какой-то успокоенности, зашоренности, становилось труднее и труднее вырваться из
неумолимого луча раз и навсегда определенных обязанностей... Казалось, он забыл
то
состояние, когда идешь по самому острию и один неверный шаг в сторону грозит
невосполнимыми утратами, как тогда, в сорок первом... "Хорошо, - остановил он
себя, - что
ты можешь предпринять еще? Доказывать, убеждать, ругаться, драться, взойти на
костер или...
Стоп! - приказал себе Брюханов. - Дальше нельзя, дальше и в самом деле красный
свет, две
такие бессонные ночи могут доконать человека и покрепче".
Шофер что-то негромко проворчал про себя, и Брюханов непонимающе
придвинулся
ближе.
- Не проедем, говорю, Тихон Иванович, воды, видите, сколько, - повторил
Федотыч, на
всякий случай осторожно притормаживая перед шатким бревенчатым настилом, и, не
услышав
ничего обнадеживающего в ответ, нехотя, с недовольным лицом, добавил газу,
сокрушаясь про
себя непонятной прихоти вроде бы рассудительного и спокойного человека. Чудит
чего-то
начальство, через Шерстобитню уже три года как проложили новехонькую дорогу,
подумал
многоопытный Федотыч, осторожно выворачивая руль, и машина тихонько поползла по
скользким, обмызганным бревнам, благополучно миновала шаткий деревянный мостик
и,
взревев, вначале резво запрыгала по настилу, затем, затанцевав, точно ужаленная,
стала
бессильно дергаться на одном месте. Просели бревна, колеса до самого днища ушли
в густую
торфяную массу, шофер не без доли понятного злорадства, значительно помедлив,
выключил
мотор.
- Сели все-таки, - прочистил он горло после пережитого напряжения, потому
что в
глубине души и сам рассчитывал проскочить, ведь и не в таких переделках
приходилось
бывать, и сейчас Федотыч досадовал на себя больше, чем на Брюханова. Уже как
хозяин
положения, он, понемногу успокаиваясь, деловито закурил. Чубарев и Брюханов,
вслушиваясь
в рокот мотора работавшего где-то неподалеку трактора, тоже понимали, что своими
силами не
выбраться, и было тем более досадно, что на завод следовало попасть в приличном
виде - не
каждый день назначается новый директор...
- Благословенно препятствие! - вспомнилось Чубареву; приспустив стекло в
дверце, он
высунул голову, оглядываясь. - Но, смею спросить, такое вот препятствие, чем
оно-то
благословенно?
- Тихон Иванович, - с ответственностью человека, принявшего решение,
вступил в
разговор Федотыч, - пойду-ка за трактором... Слышите, неподалеку ползает.
Еще раз выразительно глянув на прощание в сторону Брюханова, неторопливо
подтянув
голенища сапог и приоткрыв дверцу, он осторожно опустил в жидкую грязь ногу,
пытаясь
нащупать утонувший под машиной настил, нащупал и, придерживая голенища сапог,
двинулся
к берегу.
Спустя четверть часа на берег, грохоча и лязгая широкими разношенными
гусеницами,
выполз трактор. Молодой, плечистый тракторист, эскортируемый шофером, деловито
осмотрел
место происшествия, не тратя слов, перегнал трактор на другой берег, рядом с
настилом
(причем Брюханов заинтересованно отметил, что гусеницы тяжелого трактора едваедва
скрывались в воде до половины), затем зацепил трос, осторожно выдернул
заляпанную грязью
машину на высокий сухой берег и, оттащив ее подальше от воды, под старую сосну,
так же
молчаливо выпрыгнул из кабины, отцепил и принялся сматывать трос; Брюханов с
Чубаревым
смогли наконец выбраться из машины, и тракторист дружески кивнул им издали.
- Спасибо! - Брюханов подошел ближе, невольно повышая голос из-за
приглушенно
работающего трактора. - Вы, очевидно, хорошо знаете эти места... Постойте,
постойте, -
прищурился он, внимательно присматриваясь к трактористу.
- Трудно припомнить, товарищ Брюханов, - блеснул крепкими зубами
тракторист, -
вы меня всего один только раз и видели, да еще когда!
На загорелом, приконченном лице тракториста густые белесые брови совсем
выгорели;
гибким, кошачьим движением он легко поднял свернутый трое и бросил его в кабину
трактора,
металлически резко лязгнуло.
- Я вас в самом деле где-то видел, - остановил Брюханов тракториста, уже
поставившего ногу на гусеницу, - Вот припомнить не удается...
- Мы, товарищ Брюханов, партизанили вместе в Слепненских лесах, я
разведчиком был,
помните, еще полковника с двумя крестами
...Закладка в соц.сетях
