Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
...о
мешает в дороге. У меня есть все необходимое, а от лишнего я вовремя
освобождаюсь. Ну,
например, от счастливых концов в книгах, и академиков в том числе, - он
иронически
поклонился в сторону Лапина.
Чубарев снова огляделся, словно отыскивая подтверждение последних слов
хозяина.
Действительно, почти полное отсутствие посторонних мелочей, поразительная
замкнутость в
какой-то одной, раз и навсегда установившейся духовной сфере, пожалуй,
составляли суть
этого только что открывшегося ему мира.
- Все необязательным быть не может, - в Чубареве вспыхнуло чувство
противоречия. - Есть что то главное и для тебя, Сева. Что?
- Конечно, есть, - тотчас согласился с ним Ростовцев; спокойная
доброжелательность и
в то же время какая-то главная мысль, постоянно владевшая им, отличали его
манеру держаться
и заставляли вслушиваться в каждое произнесенное им слово. - То, что никогда не
проходит, - сказал тихо Ростовцев. - Дети, цветы... материнство... Гармония,
заложенная в
самой природе... Понимаешь, для меня обыкновенная зеленая ветка важнее, чем все
лозунги
мира, вместе взятые... она непрерывно обновляется, ветка, а лозунги
устаревают...
- Когда же ты таким стал? - ахнул, к явному удовольствию Лапина, Чубарев.
- Почему стал? - спокойно возразил Ростовцев, в свою очередь с
профессиональной
цепкостью отмечая сильный разлет седых бровей Чубарева, выражающих сейчас
крайнее
возбуждение, мощный лоб, похожий на старый, высунувшийся из земли валун,
неспокойные
руки. - Зачем сразу искать какую-то внешнюю причину? А если в каждом из нас еще
до
рождения уже самой природой закладывается определенная программа? А потом, если
тому
способствуют обстоятельства, программа и срабатывает.
- Ты имеешь в виду соотношение таланта и действительности?
- Пожалуй... Мне кажется, если бы я мальчишкой не встретил Рериха, во мне
так бы и
осталось лежать мертвым грузом самое главное, - скорее подумал вслух, чем
сказал,
Ростовцев. - А после этой встречи появилась цель, вот я старательно и топаю к
ней... всю
жизнь.
- Врешь, Сева, врешь! Для того чтобы это твое главное исполнилось, знаешь,
сколько
еще всего надо? - Чубарев ожесточенно двинул рукой в сторону Лапина. - Надо,
чтобы вот
он свою керосинку кочегарил, надо, чтобы мой завод, будь он неладен, во всю
ивановскую
грохал, надо, чтобы кто-то хлеб сеял, да затем молол, да пек... Мало ли чего еще
надо! -
Чубарев размашисто ткнул пальцем в полотно на стене. - Надо, чтобы вон... твой
сын где-то в
чужих полях остался...
- Все правильно, Олег, - не сразу отозвался Ростовцев. - Все необходимо.
Все, что ты
перечислил, и еще многое другое. Но художник, пойми, художник созревает по своим
законам... Иным, чем кузнец, и пахарь, и, прости меня, технократ... То, что из
меня
получилось, если получилось что-то, - он с раздражением повел головой по стенам,
- ни из
кого другого не могло получиться, ни из Лактионова, ни из Пластова, ни из
Коненкова... И так
же у них... Ну, дилетанты ведь все, за исключением самих творящих, это давно
известно, -
примиряюще улыбнулся Ростовцев, но Чубарев не пошел на уступку.
- Ты, конечно же, только себя относишь к ним, к творящим? - спросил он.
- Почему же только себя? - все с тем же обезоруживающим, ровным
спокойствием не
согласился Ростовцев. - Вы теперь уже не перекраиваете карты мира, вы всего лишь
играете
шариком. Вон один из главных кочегаров эпохи, - кивнул Ростовцев в сторону
Лапина. - Как
шарахнут свою керосинку, все у Данте в гостях будем. Я хочу о другом сейчас.
Природа творит,
народ творит, ребенок творит. И человек чем дальше будет уходить от своей
природы, тем
нужнее она ему будет, тем упорнее он будет ее искать. Пусть даже неосознанно,
интуитивно.
Ты когда-нибудь замечал, как прекрасна метель, как она музыкальна и гармонична?
- Слушай, Сева, подари мне что-нибудь, а?
- Бери что хочешь, кроме сына... там у меня еще, в боковушке, на стеллажах
много
лежит. Вешать некуда...
- Послушай, давай мы тебе у нас в Холмске персональную выставку организуем?
Глубинку послушаешь, Россию-матушку.
- Сразу видно руководителя, - поддал жару Лапин, от души довольный
разговором, -
все под себя сразу подгребает...
- Ты сиди, кочегар, твое место уже определили, - огрызнулся Чубарев. - Все
блоху со
слоном, понимаете ли, стараетесь уравновесить... Прости, Сева, - тут же
стремительно
повернулся он к Ростовцеву, - тебе разве не хочется хоть однажды под рентген?
Узнать о себе
все без утайки?
- Зачем? Я о себе знаю больше, чем все. Нового я ничего не услышу, -
усмехнулся
художник.
- Тогда способ твоего существования абсолютно бессмыслен! У ленивца в
Австралии,
что всю жизнь головой вниз висит, больше смысла. - Чубарев начинал по-настоящему
злиться. - Постой, постой... может, ты в бога веришь?
- Верю, - пожал плечами Ростовцев, к сущему восторгу Лапина, даже
притопнувшего
ногой от восхищения. - Верю в высший смысл и предназначение человека, стараюсь
доказать,
обосновать вот этим, - Ростовцев как-то даже виновато развел руками. - Иначе все
теряет
смысл.
- И так всю жизнь? Наедине с собой, в поисках того, чего, быть может, нет?
И ничего,
никого больше не надо? Если ты, не дай бог, ошибаешься?
- Кто же может знать больше, что именно я ищу, что мне надо? - последовал
ответ. -
Уж, разумеется, не те так называемые искусствоведы-лоцманы, которые вдруг
отчего-то
расплодились в последнее время. Для них ведь не искусство и не талант важны, а
персона.
- Не верю, так не бывает. Человеку нужен хотя бы кто-то рядом... Эх, Сева,
забыл тебя
профсоюз, - не согласился Чубарев и, сокрушенно махнув рукой, пошел вдоль
увешанных
полотнами стен. Особенно много было детей, и постепенно его стало охватывать,
хотя он и
пытался сопротивляться, чувство какой-то умиротворенности и гармонии. Все было
согласно и
стройно в душе, окружавшей его сейчас со всех сторон, все было устремлено к
тому, что было
запрятано глубоко и в самом его существе, к восторгу и чистоте, так часто
ощущаемым в
детстве и потом куда-то безвозвратно утерянным, но вот нежданно проглянувшим...
Он недоверчиво переходил от одного портрета к другому, возвращался,
проверяя себя, но
чувство, владевшее им, уже не зависело от него.
- А ты знаешь, Сева, - сказал он, стоя опять перед портретом юноши, сына
художника, - я недавно был в Нью-Йорке в командировке по своим делам... Вспомнил
почему-то твое детское преклонение перед Рерихом и зашел в его музей...
- Вот так всегда в жизни: везет не тому, кому надо, - вздохнул Ростовцев. -
Я бы
полжизни отдал, чтобы побывать там...
- Это что-нибудь изменило бы в твоей судьбе? - стремительно обернулся
Чубарев на
его голос.
- Может быть. - Ростовцев своими детски голубыми вбирающими глазами ощупал
лицо Чубарева. - Где присутствует красота, всегда можно обновить душу, по
крайней мере
мне так кажется. Знаешь, лягушке, чтобы не утонуть, нужно набрать воздуху, а
потом уже
нырнуть. Так и художнику... При мысли о Рерихе меня всегда поражают
потенциальные
возможности человека, - сощурил натруженные глаза Ростовцев. - Один едва-едва
успевает
воспроизвести себя, и на этом кончаются его общественные функции. Другие, как
Петр Первый
или Леонардо да Винчи, одной своей жизнью составляют эпоху. И тем, и другим
отпущено
одинаковое количество лет, примерно одинаковые физические данные... Пакт Мира,
идея о
создании международной организации для защиты духовных достижений человечества -
подумать только! - пришла Рериху в голову еще в первую мировую войну. Мысль о
единении
человечества накануне самых разрушительных мировых войн, потрясений, стоивших
человечеству миллионы жизней! Утопист, но сколько он успел за одну жизнь!
Двадцатилетняя
экспедиция в глубь Гималаев, около двух тысяч картин, огромное литературное
наследие.
Каждого из этих начинаний в отдельности хватило бы на целую жизнь. К тому же мы
далеко
еще не все знаем о нем.
- Ты, Сева, тоже успел за свою жизнь многое.
- Как можно сравнивать? В сравнении с ним я всего лишь рабочий муравей.
Заметь,
рабочий! То, что может совершить человек за одну жизнь, - грандиозно,
непостижимо, но ведь
это тоже входит в природу, значит, она-то и есть путь, она и есть цель. Вот
главный смысл
концепции Рериха...
- Жаль, что не ты был там, в заокеанском музее... Я рад, что мы увиделись,
Сева, -
сказал Чубарев.
4
Через несколько дней, сделав все необходимое в Москве, в ЦК, в
соответствующих
министерствах и ведомствах, Чубарев уже был в Холмске и, торопясь поскорее
попасть в
Зежск, на место, все-таки вынужден был еще день-другой задержаться: нужно было
попутно
утрясти кое-какие организационные вопросы и больше к ним не возвращаться. Но,
как видно,
вести летели впереди него, и по тому, как он был принят и как с ним
разговаривали в обкоме,
он понял, что и здесь каким-то образом стало известно об отношении Сталина к
нему. Впрочем,
приглядевшись, он решительно отмел эту мысль; просто здесь помнили его по
прежней работе
на моторном и теперь радовались встрече с ним искренне. Просто он оставил по
себе хорошую
память, и сам он помнил здесь многое; удивительно, не раз покачивал он головой,
как цепко
хранились в душе, казалось бы, совершенно незначительные подробности прожитых в
этих
местах лет. И Брюханова, в первый же день пригласившего его домой, Чубарев
помнил отлично
и поехал с радостью; ему приятно было снова видеть Брюханова, разговаривать с
ним в
домашней обстановке, среди спокойных, удобных вещей, в просторном доме; едва
поздоровавшись, Чубарев ощутил с ним совершенно особую связь, не подвластную
времени, а
когда Брюханов коротко и как-то намеренно жестко сообщил, что ему самому вот
этими руками
(он слегка приподнял ладони) пришлось взрывать моторный, у Чубарева защемило
сердце.
- Ах, разбойник! Как же мы после этого глядеть друг на друга будем, за
одним столом
сидеть?
- Зачем же так определенно, Олег Максимович? - Брюханов, худой, как и
раньше,
подтянутый, с резко проступившими обветренными скулами, выглядел удивительно
молодо.
- Давненько мы с вами срабатываемся, - задумчиво глядя на густую проседь в
сильных
по прежнему волосах Брюханова, сказал Чубарев.
Собираясь к Брюханову, он раздумывал: идти ли ему просто так или прихватить
что-нибудь в подарок? Он даже заглянул в магазин напротив гостиницы, но там
сосредоточивалась такая послевоенная бедность, пустые в общем-то полки,
тщательно
застланные какой-то узорчатой бумагой, скорее всего старыми обоями, что Чубарев
лишь
вздохнул и отправился без всего, хотя и жалел, что вынужден был прийти впервые в
дом с
пустыми руками. Он сразу почувствовал себя хорошо в дружной и, кажется,
счастливой семье
Брюханова; вслед за Брюхановым навстречу ему вышла дородная, со здоровым, чистым
румянцем и яркими, очевидно, в молодости глазами женщина лет пятидесяти с
небольшим; она
приняла у Чубарева пальто, как бы между прочим оглядела его с ног до головы,
словно
сравнивая со стоящим рядом Брюхановым. Тимофеевна (так звали женщину) без
околичностей
повела Чубарева мыть руки, подала полотенце, подчеркнув, что оно стираное,
пригласила
садиться за стол.
- Благодарю, благодарю, - громко пробасил Чубарев. - За стол так за стол,
дорогая
моя Тимофеевна. У, да тут у вас борщом пахнет! Да еще кулебяка! У-у, какой
аромат! Пропал я,
братцы, окончательно!
Хлопоча у стола, колыхаясь своим большим, дородным телом, Тимофеевна еще
больше
потеплела, сразу принимая гостя как своего, а Чубарев быстро обежал глазами, уже
просматривая корешки книг на стеллаже, отмечая, что издания все больше
старинные, в
тяжелых переплетах; вдруг у Чубарева дрогнули и поползли вверх брови: в дверях
стояла
молодая женщина с каким-то почти сияющим лицом, впечатление шло от широко
распахнутых,
озаренных внутренним светом глаз; в них сейчас были и смущение, и усмешка.
- Моя жена, - сказал, входя в столовую, Брюханов. - Знакомьтесь, Олег
Максимович,
Аленка. На четвертом курсе мединститута, думает стать невропатологом.
- Аленка? - удивленно переспросил Чубарев, с легким усилием наклоняя
крупную
гривастую голову; он взял руку Аленки и, едва прикоснувшись к ней губами, слегка
отступил.
- Елена Захаровна. - Аленка мягко отняла руку все с тем же ровным сиянием в
лице,
хотя Чубарев видел, что она несколько смущена и недовольна его восхищением. -
Садитесь,
прошу вас, за стол, - пригласила она и, повернувшись к открытой двери, позвала:
- Коля,
иди, пожалуйста, потом закончишь... А это мой брат Коля, - тотчас опять
повернулась она к
Чубареву, с гордостью обнимая за плечи юношу лет шестнадцати-семнадцати,
большеглазого,
как она сама, в котором угадывалась такая же напряженная внутренняя жизнь.
Чубарев крепко пожал руку Николая, радуясь тому, что видит перед собой этих
красивых,
рослых и каких-то чистых изнутри людей.
- Превосходно, превосходно, - шумно выдохнул он воздух, - какие,
оказывается, есть
еще среди нас молодые люди...
И это у него прозвучало так заразительно-искренне, от души, что все
рассмеялись, и
только Николай продолжал смотреть на него испытующе, без тени улыбки, и Чубарев
чувствовал себя как-то неуютно под этим требовательным молодым взглядом и
несколько раз в
продолжение вечера, за разговором, ощущая на себе этот неспокойный взгляд,
сбивался с
мысли и начинал заново. "Вот чертенок, какая сила", - восхищался Чубарев своим
вынужденным единоборством с этим еще неоперившимся мальцом; Тимофеевна тоже
почувствовала напряжение между ними и тотчас по-своему вступилась за питомца.
- Ты что, Коля? - спросила она. - Борщ, что ли, нехорош?
- Хорош, хорош, - ломающимся баском отозвался Николай и уже больше не
отрывал
глаз от тарелки; но у Чубарева где-то в глубине души осталась неосознанная
тревога от этого
мальчишки, он почему-то подумал что его жизнь будет самым тесным образом
переплетена с
этой только-только начинающейся, широко распахнутой молодой жизнью, и сразу же
обругал
себя за сентиментальность. Ишь чего захотел, старый бродяга, очень ты ему нужен,
вот будешь
встречаться с Брюхановым - и достаточно, и все связи, долго ли тебе еще осталось
топать? Ты
бы еще в планерный кружок записался; дудки, старина, как ни прыгай, а мотор
когда-нибудь
остановится, берег - вот он, уже виден...
В угоду Тимофеевне, чутко ловившей малейшую смену настроения за столом,
Чубарев
попросил добавить борща.
- Черпачок один, - предупредил он Тимофеевну, но та, словно не расслышав, с
готовностью и гордостью опять налила ему до краев душистого, дымящегося борща,
укоризненно глядя на Николая, что-то неохотно вылавливающего ложкой в своей
тарелке.
- Сразу видно настоящего-то едока, - заметила она вроде бы мимоходом. - На
такого
и полюбоваться не грех, а то ведь откуда силы будут?
- Тимофеевна, - остановила Аленка, взглянув на сведенные брови брата.
- Пусть ее, Аленка, - сказал Николай с неожиданно доброй, совсем детской
улыбкой, и
Чубарев подумал, что он еще совсем мальчик. - Это Тимофеевна про меня, все ей
кажется, что
я от книжек чахотку схвачу...
- Уж схватишь, схватишь! - не осталась в долгу Тимофеевна, и Чубарев понял,
что в
семье это наболевшая тема. - А чего ж? Человек не ест, не спит, день и ночь
огонь-то жжет,
жжет, все с книжкой, все с книжкой! Ты зайди к нему утром - он, батюшка мой,
зеленью
пошел, мертвяк и мертвяк. Господи помилуй, кто ж так-то учится? Вот до чего
городская жизнь
доводит: малый день и ночь читает, другая за полночь да с утра пораньше в
читалку бежит,
мало ей своих книжек, вона их, не счесть, пылятся по полкам, только работы
добавляют. Для
чего ж их накупают? Куда, чужих рук не жалко! - Аленка в ответ, смеясь глазами,
только
сокрушенно вздохнула. - Так оно и идет все кувырком, вместо того чтобы дитё
родить да за
мужиками приглядеть, все книжки, все книжки... да еще говорят, покойников в
подвале на
куски полосуют... Греха не боятся... Господи, прости... Я уж как выберу часок,
так и в церкву,
свечку за них поставлю, помолюсь божьей матери. Прости их, говорю, непутевых, по
молодости грешат!
Брюханов, до этого все больше молчавший, на этот раз поднял на Тимофеевну
построжавшие глаза, и та, собирая тарелки, обиженно поджала губы.
- С хорошим человеком только и поговорить, - все-таки не удержалась она. -
Вы же с
книжками по углам уткнетесь, не с кем слово сказать.
- Ты, Тимофеевна, уж молчала бы. Сама даже блины с книжкой печешь.
- Глаз у тебя, Тихон Иванович, известно, начальственный, - не раздумывая
долго,
привычно огрызнулась Тимофеевна. - Позавидовал, надо ж... Полторы буковки за
день и
разберу, а ему и бублик с тележное колесо привидится...
За столом снова дружно засмеялись. Тимофеевна принялась раскладывать
второе, норовя,
несмотря на протесты Николая, положить ему в тарелку вдвое против остальных;
Чубарева
разморило от выпитой водки, особенно от воркотни этой простодушной румяной
женщины,
жившей своими законами и представлениями и вносившей в общее течение
напряженной,
нелегкой, видимо, жизни свою немаловажную часть. Чубарев почувствовал себя
привычно и
раскованно в этом совершенно новом для него доме, расхаживая по натертым полам,
листая
книги, рассматривая гравюры, шутил, рассказывал московские новости, от него
исходила
какая-то большая, уверенная, добрая сила. Аленка, подняв на него глаза, сказала:
- Вы нашей Тимофеевне понравились с первого взгляда... Удивительно...
Лучшую
рекомендацию получить невозможно, ей-богу, Олег Максимович.
- Польщен, польщен, - церемонно поклонился Чубарев, наблюдая за Николаем,
давно
уже сидевшим за столом только из приличия и от неудобства при госте встать и
уйти, когда
другие еще сидят.
- Иди, Коля, - с улыбкой кивнула Аленка. - Иди, нечего тебе томиться...
- Спасибо. - Николай встал и, смущаясь своего высокого роста, ни на кого не
глядя,
быстро вышел, снова тепло и по-мальчишески ярко улыбнувшись всем на пороге.
- Возраст дает себя знать, - сказал Брюханов задумчиво. - Мне сейчас
кажется, что я
таким молодым никогда и не был.
Чубарев ничего не ответил, стал закуривать, и некоторое время они молчали;
опять
зазвонил телефон.
До этого Тимофеевна или отвечала что-то сама, или подзывала Николая с
Аленкой, на
этот раз категорически потребовали Брюханова, и когда он вышел, Тимофеевна,
убирая со
стола, стала в сердцах громко стучать посудой.
- Вот уж окаянный чалдон, ни днем, ни ночью тебе покоя, - негромко ругалась
она. -
А вы проходите вон в кабинет, покурите там, - предложила она, и Чубарев,
поблагодарив,
грузно шагнул в соседнюю комнату, разглядывая заставленные книгами шкафы, с
наслаждением опустился в просторное кожаное кресло; он сейчас думал о жене
Брюханова,
беспокойная и яркая красота ее наполнила душу какой-то светлой, забытой грустью.
Вернулся Брюханов, извинился, и они заговорили о делах, о ближайших нуждах
предполагавшейся реконструкции завода, и Чубарев отметил, что Брюханов не
утратил
прежнего умения слушать собеседника внимательно, не перебивая; Чубарев спросил о
Муравьеве, и Брюханов, медля, притушил в глазах мелькнувшие было веселые искры.
- Я его знаю вот уже три года, с момента, как восстанавливать завод начали.
Еще
пленные немцы работали. Но ей-ей - глухая стена, черный ящик. По-моему, кое-что
я понял,
по натуре своей человек этот сугубо плотоядный, но обстоятельства не
позволяют... Ему все
время приходится прикидываться вегетарианцем.
- Гм, - сказал Чубарев, высоко поднимая брови, но в это время на столе
опять зазвонил
телефон, и Брюханов от неожиданности как-то сразу сорвал трубку, и едва стал
слушать, лицо
его переменилось, отвердело. Разговор продолжался несколько минут, и была еще
какая-то
хорошо ощутимая Чубаревым тяжелая пауза, во время которой он, не упуская из вида
лица
Брюханова, почувствовал, как через него безудержно, неостановимо проносится
время; он
сейчас через Брюханова нес его тяжесть.
- Сделаем все возможное. - Брюханов положил трубку, кивнул Чубареву -
"простите"
- и стал звонить, теперь уже сам, и это продолжалось еще минут двадцать. Чубарев
уже
представлял, что случилось, из отрывистых приказаний Брюханова срочно собрать
группу
врачей и немедленно перебросить ее в дальний Покровский район, где на
пропущенном минном
поле подорвались одновременно более двадцати подростков; Брюханов приказал
тотчас, как
только меры будут приняты, сообщить ему и устало сгорбился.
- Вот так... почти каждый день, каждую ночь... Да, о чем это мы говорили,
Олег
Максимович... кажется, о Муравьеве.
- О нем! Но бог с ним, я хотел другое сказать. Знаете, - продолжил свою
мысль
Чубарев, - удивителен именно не результат, удивительно открывать заново,
казалось бы,
давно знакомых людей, сам этот процесс - Чубарев помолчал, вспоминая недавнюю
встречу с
Ростовцевым и свое самое подлинное замешательство от узнавания своего бывшего
однокашника. - Я рад за вас, Тихон Иванович, - намеренно меняя разговор, добавил
он
мягче. - Рад видеть вас таким, пожалуй, вы ничего не растеряли за эти годы. Но
главное в
другом. Что-то новое, очень важное появилось в вас... Что-то вы приобрели, а что
- не пойму.
Хоть убей, не пойму. Разные превращения случаются с людьми... Молчите, я знаю,
что говорю,
у вас прекрасный дом, я рад. Я вам позавидовал, батенька мой, старик, а
позавидовал! - После
наступившей паузы он зорко глянул на хозяина. - Красота - вот вечная загадка!
Жена ваша
не просто красивая женщина... в ней есть тайна... И юноша очень любопытный...
Черт возьми,
какая у них, Дерюгиных, порода яркая...
- Коля с нами уже давно, я привязался к нему, - сказал Брюханов с какой-то
вежливой,
вынужденной улыбкой. - Характер, я вам скажу... Способности поразительные,
заканчивает
десятилетку экстерном и уже институтскую программу по физике и высшей математике
за два
года прошел. Не знаем, что с ним дальше делать... Недавно был в Москве, на
всесоюзной
математической олимпиаде, ему специальное приглашение прислали. Мне порой с ним
не по
себе: кажется, он все понимает, но как-то глубже, по-своему.
Брюханов, поглядывая на телефон, чего-то недоговаривал, и Чубареву не
хотелось ему
мешать, именно минутной безудержной откровенности люди стыдятся и от этого не
только не
делаются ближе, а, наоборот, больше потом замыкаются в себе. И Чубарев не
торопил, не
задавал вопросов, им, несмотря на тяжелый телефонный звонок, было хорошо,
покойно вдвоем
в этой большой сумеречной комнате, куда совсем не доходили посторонние уличные
шумы.
- Вы говорите - порода, Олег Максимович. - Брюханов раздвинул тяжелые
шторы,
слегка приоткрыл окно; потек слабый ветер, и границы кабинета гоже раздвинулись.
- Я вот
иначе думаю... Несмотря на породу, ум, Николаю трудно придется в жизни. Сейчас
он попал в
оранжерейную, искусственную среду. А дерюгинской породе нужна борьба,
преодоление.
- Что вы, что вы, он еще мальчик, сон души.
- Не скажите, Олег Максимович, есть характеры, которые выявляются только на
изломе.
Ум - это ведь не только ум, это еще и равноценная среда, способная воспринять
этот ум...
Коля торчит здесь, как одинокий пень, он этого еще не понимает...
- Ну, так давайте его в Москву, батенька мой, я поворошу в своем старом
хламе,
найдется там парочка академиков... Оснастим парня! - Чубарев, поспешно встав
навстречу
вошедшей Аленке, бережно взял из рук у нее дымящийся кофейник, поставил его на
столик. -
Как пахнет, как пахнет! Кофе, братцы мои, - мой вечный пережиток, еще из того,
помните,
Елена Захаровна, проклятого прошлого...
- Не помню, - рассмеялась Аленка, осторожно разливая кофе по чашкам.
- Вот те и на! А я думал, это все должны помнить, - удивился Чубарев до
того
искренне, что Брюханов в который раз залюбовался этим жизнерадостным,
естественным в
любом своем проявлении человеком. - Понимаете, Елена Захаровна, я ведь со своей
Верой
Дмитриевной в церкви венчался, так давно это было, кажется, ни в какой прибор
цейсовский не
разглядишь. А закроешь глаза, протяни руки - и коснешься, вот оно, рядом...
Молодость
рядом, последний порог рядом...
Аленка внимательно и быстро взглянула на него.
- В природе такого понятия, Олег Максимович, как смерть, не существует. Это
уже
человек придумал.
- Постойте, постойте! - Чубарев решительно отставил чашку с дымящимся кофе.
-
Пока я еще не настолько стар, чтобы забыть, что человек - часть природы. Но,
Елена
Захаровна, дорогая, все же увольте! Не хочу быть на одинаковых правах с
инфузорией или
дождевым червем... Знаете ли, обидно мне, я протестую! Вот я сейчас в Москве
встретился с
двумя своими однокашниками по гимназии, один ученый, академик, другой
художник...
видите, как вызвездило! Удивительное, скажу я вам, состояние: словно и не было
жизни, а что
она действительно прошла, я по-настоящему почувствовал только по этой встрече. И
знаете,
как это было грустно, трудно... и какие мысли были! И это, я уверен, у всех
троих, потому что
расстались мы молодыми, а встретились стариками. И у Лапина, и у Ростовцева, и у
меня...
Такого ведь состояния не может быть больше ни у одного живого существа на земле,
Елена
Захаровна.
- Все это так, но ничего переменить нельзя, так уж получилось, - мягко
сказала
Аленка. - Если позволите, я пойду, - сказала она после неловкой паузы. - Тихон,
позови
меня, если я буду нужна.
Чубарев легко для своих лет, стремительно встал, поцеловал ей руку;
подумал, что
бывают мгновения, когда особенно остро чувствуется возраст, что не просто с ней,
вот с такой
женщиной, Брюханову, нет, не просто. И от этих своих мыслей Чубареву трудно
сейчас было
взглянуть в сторону молчаливо сидящего в глубоком кресле Брюханова, но тот сам
нарушил
молчание.
- Ростовцев, Ростовцев... Простите, Олег Максимович, это художник? -
спросил он.
- Да, вы знаете? - живо отозвался Чубарев.
- Нет, но я слышал о нем, - сказал Брюханов и в ответ на нетерпеливый
взгляд
Чубарева добавил: - Был у нас в Холмске один чудак, директор картинной
галереи... умер в
прошлом году. Лет пятнадцать добивался купить какой-то портрет у московского
художника
Ростовцева... Чрезвычайно высоко о нем отзывался. Что-то у них не сладилось...
То ли в цене
...Закладка в соц.сетях
