Жанр: Драма
Происшествие в никольском
...вам-то что добро! На ветер пустите - и все.
Соня и Надька просились в город, проводить до больницы, но им было запрещено. "За
домом присмотрите", - объяснила мать. Вера добавила: "Мамка скоро вернется. Я вас свезу к
ней в посетительский день. Вот разрешат ей гулять..." Девочки вертелись около матери, Соня
прижалась к ней, заплакала: "Мамочка, мамочка!" Мать растерялась, ресницы ее захлопали,
Вера сказала резко: "Сонька, кончай! Чего разревелась? Я говорю, мамка скоро вернется..."
Слезы сестры и печальный вид ее расстроили Веру, Соня росла чуткой на беды и несчастья, а
сейчас она будто бы прощалась с матерью. Надька не плакала, она стояла с рыжеволосой
куклой Ксаной в руках и смотрела на мать молча. Потом сказала по-взрослому, как бы желая
успокоить и мать, и сестер, и себя: "Я отцу напишу, чтоб приехал". - "Я тебе напишу! -
испугалась мать. - Верк, ты последи, чтобы она сдуру не написала". - "Да она и писать-то
толком не умеет, - сказала Вера. - Я ей напишу!.. Ну ладно, присядем, что ли, перед
дорогой!.." Присели. Надька была важная, а Соня потерянная и одинокая, сирота сиротой. Вера
видела, как глядела мать на младших дочерей, и понимала, чего стоят ей сейчас сухие глаза.
- Ладно, - сказала Настасья Степановна, - встали, что ль. А вы с нами только до
калитки...
Прижала у калитки девочек к груди, русые головы их погладила; пожурила Надьку за
плохо заплетенную косу, велела девочкам не ругаться, хорошо есть, в особенности Соне,
помогать старшей сестре и слушаться ее. Улица показалась Вере нынче удивительно длинной.
Веру подмывало обернуться, и как она ни удерживала себя, все же обернулась, увидела сзади,
уже вдали, двух девочек.
Мать так и не поглядела назад.
Как всегда ухоженная и нарядная, на станции их уже караулила Нина. Она обняла
Настасью Степановну, пообещала ей скорое выздоровление.
- Какая ж ты, Ниночка, у нас красивая! - обрадовалась Настасья Степановна. - И все у
тебя так ладно подобрано - одно к одному. Ну точно куколка.
С деревенской поры "куколка" у Настасьи Степановны было самым одобрительным и
даже восторженным определением красивой и богато одетой женщины. Причем женщина эта
была франтихой не потому, что бесилась с жиру, а потому, что ей на роду самой природой было
написано стать красивой и франтихой. Впрочем, сейчас мать, может, вспомнила и куклу
младшей дочери.
- Ну, ты и ресницы наклеила! - сказала Вера.
- А что?
- Ничего. Они у тебя как лепестки у ромашки. Не полевой, а той, что у нас под окном на
клумбе. Знаешь, такая лохматая...
- Ну и хорошо! - засмеялась Нина.
В электричке Нина рассказывала никольские новости, при этом она поглядывала на Веру,
как бы испрашивая ее, что сейчас следует прежде всего рассказывать с пользой для Настасьи
Степановны. Сама Настасья Степановна слушала Нину рассеянно, видимо, все еще думала об
оставленных ею девочках и о хозяйстве. Среди прочих забот ее печалило и то, что она не
успела оборвать верхушки у тех кустов помидоров, где плоды на нижних и средних ветках уже
округлились и налились соком.
- Оборву, - пообещала Вера.
- Около уборной рогатины стоят. Я их принесла для мельбы и антоновки. Солнечные
ветви совсем отяжелели.
- Хорошо, - сказала Вера, - подставлю.
Мать и еще делала распоряжения - и насчет козы, и насчет черной смородины, как ее
провертывать мясорубкой и сколько класть песку, и насчет прочего. Веру эти распоряжения
стали раздражать. Слушая ее, она понимала, что если бы мать ей ничего и не сказала, то и тогда
бы она сделала все как надо. Слава богу, привыкла к домашним заботам. К тому же она и дома,
и на работе ужасно не любила, когда ей напоминали, что она еще должна делать, как бы
признавая тем самым ее человеком бестолковым или, может, бессовестным.
- Ладно, знаю, - сказала Вера сердито. - Чего говорить-то.
В городе Вера с матерью вышли из электрички, а Нина поехала дальше, в Москву. Нина
поцеловала на прощанье Настасью Степановну, пожелала ей ни пуха ни пера, сказала, что
непременно навестит ее в больнице, а Веру возьмет под свою опеку. Так что пусть Настасья
Степановна ни о чем таком не беспокоится и не думает о домашних делах.
К больнице шли пешком, мать шагала за Верой тихая, сгорбленная, в нелепом, худшем
своем платье. В иной день, еще месяц назад, Вере стыдно было бы идти по улицам с такой
матерью, и она нашла бы предлог улизнуть от нее. Теперь же Вера укоряла себя за прежние
настроения и мысли. Она вспомнила, как недели три назад почти по тем же самым улицам мать,
энергичная, уверенная если не в самой себе, то в необходимости и правоте своего дела, вела
Веру в милицию, и она, Вера, несмотря на свою беду и свой стыд, не могла не удивиться
преображению матери. Наседка стала орлицей ради своего обиженного цыпленка. А она, Вера,
кто теперь? Ей и думать об этом было некогда, однако же она чувствовала себя сейчас старшей,
а мать ей подчинялась и верила, видно, в то, что Вера и в больнице, и на пути к ней все устроит
лучшим образом.
- Песку-то я так и не подкупила, - сказала мать у гастронома. - Говорят, что он
подорожает. Я все хотела и не подкупила. Ну ладно, потом подкуплю. Если жива буду.
Она вздохнула, и Вера быстро взглянула на нее, стараясь уловить, был ли в обычной
присказке матери "если жива буду" особый оттенок. Но, кажется, слова были произнесены
машинально, а вздох скорее относился не к ним, а к тому, что мать и вправду не прикупила
сахара.
В больнице мать приняли быстро. Вера вышла во двор и скоро увидела ее в окне второго
этажа. Женский корпус был свежий, двухэтажный, выкрашенный в бледно-кремовый цвет.
Рядом в липах и тополях стояли старые корпуса, крепкие, красные, с узорно выложенными
кирпичом наличниками, такие же, как и в Вериной Вознесенской больнице, но пониже и
покороче.
- Ну как, хорошо? - крикнула Вера матери. - Привыкнешь!.. Я послезавтра к тебе
приду. Книгу принесу и соки куплю. Обследование тебе сделают быстро, и все будет в порядке.
Все будет в порядке, говорю!
В приемном покое Настасья Степановна совсем было растерялась, ее пугали белые стены
и люди в белых халатах, а людям этим она должна была теперь подчиняться. И в особенности
пугал ее больничный запах - он как бы завесой отрезал ее от нормальной человеческой жизни,
он был запахом особого мира, в мире этом Настасья Степановна уже не могла быть сама собой
и не могла принадлежать себе, мир этот был для нее вынужденным и противоестественным. Но
теперь, получив место, Настасья Степановна хоть чуть-чуть, но освоилась на нем, обжилась и
повеселела, улыбалась из окна словам дочери. Вера видела, что у матери полегчало на душе.
Чувство облегчения от матери передалось и Вере. Она вдруг поверила в то, что все обойдется,
ей казалось: и мать считает теперь, что все обойдется. Так они и расстались, Вера пошла из
больницы в город в хорошем настроении, спешила в магазины, хотела скорее вернуться к
сестрам, чтобы и их успокоить.
И тут опять без всякой видимой причины к ней вернулись тоска и дурные предчувствия.
Вера, усталая, разбитая, опустилась на скамейку в тополином сквере. Жизнь снова казалась ей
тошной, было скверно, и очень хотелось, чтобы подошел кто-нибудь, выслушал ее, пожалел ее,
сказал ласковые и добрые слова. Она встала и пошла. Долго бродила по городу, но ни один
знакомый не встретился ей, ни никольский, ни вознесенский, никто. Одного Сергея она не
хотела видеть теперь. Она чувствовала к нему сейчас отвращение, была уверена, что и он
относится к ней с отвращением, ей, понятно, объяснимым, и сегодня встреча с ним могла
только опечалить. Потом она зашла в церковь на берегу реки. Ей опять стало до слез жаль мать,
она ощутила вдруг щемящую, пронзительную любовь к матери, она стояла теперь, молилась и
думала, какая мать у нее добрая и хорошая и как надо, чтобы она жила, и какие-то неведомые
ей раньше высокие чувства, радостные и горькие, тревожили ее.
Двое мужчин тихо заговорили рядом, Вера вздрогнула как бы очнувшись, вышла из
церкви. Она спустилась переулком к торговой улице и чувствовала, что успокаивается. У нее
было теперь такое ощущение, будто им с матерью повезет.
Вера купила девчонкам лимонных карамелек, пряников, выстояла в очереди килограмм
вареной колбасы, на пустом уже рынке взяла остатки картофеля - мелочь, с перепелиное
яйцо, - и пошла на станцию.
На перроне она увидела Колокольникова.
Она шла ему навстречу, сделать вид, что не замечает его, не смогла, а повернуть назад и
показать тем самым, что смутилась или испугалась Колокольникова, не захотела.
- Здравствуй. Вера, - сказал Колокольников робко, он тоже был растерян, от
растерянности и заговорил.
- Здравствуй, - сказала Вера холодно, ее вдруг озаботило: не протянет ли он ей,
грешным делом, руку, и как ей теперь в разговоре называть Колокольникова? "Васей" - язык
бы не повернулся.
Руку он, слава богу, не протянул, спросил:
- За харчами, что ль, ездила?
- Нет, - сказала Вера, - мать в больницу положила.
- Что с ней? Серьезное, что ль?
- Серьезное, - вздохнула Вера, хотела сказать об операции и о своем страхе за мать, но
решила, что не следует ей говорить это Колокольникову. - Положили на исследование...
- Небось обойдется... - улыбнулся ей Колокольников, но, спохватившись, подумал, что
Вере его сочувствие будет неприятно, а может быть, оно покажется ей и поддельным, тут он и
сник. Помолчав, сказал: - А я вот еду с Силикатной. Ты ведь знаешь, там у меня была
девчонка... Теперь они меня близко к ихнему дому не подпускают... Ну и правильно... А я вот
езжу...
Вера чуть было не сказала ему: "Ездишь - ну и езди, мне-то что", - однако состояние
души у нее было сейчас спокойное, словно бы надежда жила в ней, и Вере не захотелось
говорить ни злых, ни ехидных слов. Они стояли с Колокольниковым, молчали.
Несмотря на свою богатырскую стать, несмотря на то, что плечи его не ссутулились, а
грудь была расправлена по-прежнему фасонисто, по-рагулински, несмотря на здоровый
материнский румянен, выглядел Колокольников несчастным и даже затравленным - что-то в
глазах его было от битого боксера. Может быть, с тяжестью на сердце он возвращался сегодня
из Силикатной, а может, вообще стал таким, битым, после дня рождения Турчкова. И Вера
ощутила к нему сейчас если не жалость, какую испытывала к Леше Турчкову, то, во всяком
случае, некое сочувствие.
- Знаешь, - сказал Колокольников, - тебе ведь теперь трудно будет.
- Отчего?
- Ну, намотаешься на работе, а дома хозяйничать с девчонками без матери...
- Ну и что?
- Может, помощь нужна? По хозяйству, по огороду, может, в магазин сходить или еще
что...
- Обойдемся, - сказала Вера.
- Да пусть не я, - сказал Колокольников. - Я понимаю. Ты не бойся. Другие ребята
найдутся. Ты их знаешь. Хорошие ребята.
- Не надо.
- Ты не обижайся, я же по делу...
- Да нет, - сказала Вера, улыбнувшись грустно. - Мы уж сами как-нибудь...
Опять замолчали.
- А помнить, - сказал Колокольников, - два года назад мы с тобою ездили сюда на
спартакиаду? Ты двести метров бежала, а я толкал ядро и перетягивал канат. Ладони ссадил...
Подошла электричка, бордовая, серпуховская, тяжелая, с людьми в проходах и тамбурах,
от Царицына она следовала без остановок.
- Ты в другой вагон садись, - сказала Вера.
- Я знаю, - сказал Колокольников.
...Колокольников занял в вагоне место, но потом увидел, что рядом стоит женщина, тут
же поднялся сказал: "Садитесь, пожалуйста..." Был он сегодня тихий, печальный и вежливый,
хотелось ему сделать что-нибудь этакое, от чего люди подумали бы о нем хорошо и
посочувствовали ему. В знакомый дом на Силикатной его не пустили снова, он расстроился, но
подумал: "И правильно..." Стыдно ему было ездить на Силикатную, однако отчего-то он
ездил... Но после того, как он предложил Вере помощь и уступил место женщине, он словно бы
успокоился и даже стал доволен собой. Он уже и не помнил, как вчера, сам того не желая,
наговорил следователю про Веру семь коробов и поверил в свои слова. Сейчас он с
удовольствием думал о своем намерении помочь Навашиным и сокрушался о своей жизни
сильнее прежнего.
Впрочем, жизнь уже не казалась ему такой невыносимой, как неделю назад. Ругань отца
кончилась, никольские жители не смотрели на него зло, привыкли, а мать и вовсе хлопотала
вокруг Васеньки, будто он был неизлечимо больной и с ним прощались. Колокольникову даже
неудобно было. Но хлопоты матери и домашних были ему приятны, их ласковые слова тоже.
"Эх, - вздыхал Колокольников, - если бы ничего не было, если бы все сначала, как хорошо
бы я жил..." Мать была уверена, что он не виноват, а Верка его попутала, и Колокольников
чувствовал, что он все меньше и меньше думает о своей вине и своем стыде. Вдруг и совсем
беда улетучится?.. Как же! А срок-то!
На станции Никольской Колокольников вышел из электрички, в автобус не сел, чтобы не
ехать вместе с Верой. В очереди за пивом увидел знакомых ребят. Они позвали его. "Чего ты
кислый такой? - засмеялся Толька Соколик, не раз игравший с Колокольниковым в футбол на
первенство района. - Забудь ты про всю эту ерунду. Ну, отсидишь, выйдешь. А то еще и не
сядешь. Что, жизнь, что ли, кончилась? Этих баб давить надо! На пиво!" Пустые были слова
Соколика, но и от них Колокольников повеселел. "Я теперь не пью ничего", - сказал он.
"Брось, пиво-то можно!" - "Ну, если пиво", - сказал Колокольников и взял кружку.
...Соня и Надька принялись расспрашивать о матери, и Вера, вытащив пакет лимонных
карамелек, рассказала, какая замечательная в городе больница, точно санаторий, и как там
хорошо будет матери. Надька кивала, такие слова ей и были нужны, а Соня, опустив печально
ресницы, вздыхала по-взрослому, и Вера чувствовала, что она ей не верит или же составила
собственное заключение о болезни матери и ее теперь с этих мыслей ничем не собьешь.
- Что вздыхаешь? - сказала Вера. - Что ты из себя старуху корчишь? Я как медик
говорю - мать скоро вернется.
- Дай бог, - сказала Соня тоном матери и встала.
- Ну ладно, хватит болтовни. Дела-то делали или как?
- Делали, - сказала Соня. - Даже лопату наточили. Раз мужика в доме нету...
- Посмотрим, что вы тут наделали, - сказала Вера сурово, желая напомнить, кто
главный в доме.
- Соседи приходили, - сообщила Надька.
- Какие еще соседи?
- Тетя Варя Кошелева, тетя Тоня Сурнина и Толмачевы.
- Брось ты!
- Толмачевы, - рассмеялась Надька. - Лушпеюшки!
Тетя Варя Кошелева была у Навашиных соседом справа, а Сурнины слева, с Толмачевыми
же общим был задний навашинский забор, Толмачевы вели с Навашиными то тихую, то
шумную войну вот уже четыре года после памятной отцовской шутки.
- Вот тебе и Лушпеюшки! - засмеялась Вера.
- Ага! Сами пришли. - Надька сообщала об этом с удовольствием, видимо, приход
Толмачевых подействовал на нее сильнее расставания с матерью.
- Ну, и чего они?
- Спрашивали: надо ли чем помочь?
- Ну, а вы чего?
- А нам ничего не надо, - сказала Соня.
- Вот ведь! Пришли Лушпеюшки! - покачала головой Вера.
Вечером хлопотали в огороде чуть ли не до сумерек - обрезали отдавшие ягоду кусты
клубники, собирали сахарную уже черную смородину, осыпавшуюся от резких прикосновений
к веткам. Смородину Вера полагала завтра сдать в магазин у Вознесенской больницы - там за
кило платили рубль двадцать. Надька ворчала, но работала, лишь в девять улизнула к
телевизору, тогда Вера отправила домой и Соню, сама осталась, поливала огурцы, помидоры и
цветы. Легла поздно, перед сном проверила, чисто ли выметены полы, вся ли посуда вымыта и
убрана, не остался ли где гореть свет, краны газовой плиты посмотрела, зажженную спичку
поднесла на всякий случай к конфоркам. Она зашла к сестрам. Соня и во сне казалась
печальной и взрослой. Надька лежала жаркая, откинув одеяло; на ее подушке, руки прижав к
беленькому платьицу, спала рыжая кукла Ксана. "Со мной еще ночевала, - подумала Вера. -
В получку куплю Надьке новую куклу. А то ведь и вправду растет сиротой". Она смотрела на
девочек с нежностью, думала, что вот она, их старшая сестра, должна облегчать им жизнь, а в
своей жизни ради них многое ограничивать. Она ощущала сейчас и еще какое-то чувство,
объяснить она его себе не могла и назвать не могла, оно было новое, в нем жили и тревога, и
любовь, и беды их семьи, и нужда быть иной хотя бы ради сестер и матери. В нем было
обещание и самой себе, и девочкам, и матери, но обещание чего - Вера не знала.
Она устала за день. Вымыла ноги в тазу, снова увидела, какие они у нее красивые и
крепкие, но подумала об этом вяло, без радости, скорее с сожалением. Нырнула под одеяло,
закрыла глаза, и день нынешний опять вернулся к ней. Вере было грустно - и оттого, что день
этот был тяжел, и оттого, что завтрашний день ее пугал и от него Вера ждала одних напастей.
Вере стало жалко себя. Потом она вспомнила, как медлила мать в приемном покое и как она
оглядывалась испуганно и обреченно, и ей стало жалко мать. После того как Вера в церкви
вымаливала облегчение судьбы матери, в ней поселилась тихая уверенность, что все у матери
обойдется, уверенность эта не исчезла, и теперь, когда Вера жалела мать, она думала не о ее
болезни, а о всей ее жизни. Вспомнились и сестры, спящие в соседней комнате, и о них Вера
стала думать с грустью. Потом на ум ей пришел Колокольников, и Вера почувствовала, что и
сейчас, как и днем, при встрече с ним, она не ощущала прежней ненависти, а, пожалуй, как и
Лешу Турчкова, и Колокольникова ей было жалко. "Да и не надо их в тюрьму, в колонию...
Зачем? Они и так наказаны. Да и что мне их казнить?.." Она вдруг подумала: а не была ли они
сама виновата в том, что случилось? И, вспомнив все мелочи застолья и танцев, решила, что и
она была виновата, в чем ни разу не признавалась себе прежде. Была рискованной и
легкомысленной, будоражила себя шальными мыслями, а Колокольникова, видимо, горячила
взглядами и пустыми словами. Да и не только Колокольникова. И перед Сергеем она была
виновата в тех шальных мыслях и действиях, да что и говорить - что-то недостойное,
нехорошее было тогда в ней и ее жизни, оно ей нравилось, а теперь от него было тошно и
стыдно. "Конечно, и они хороши, - думала Вера о парнях, - но и я хороша. Так что же, их
теперь упрятывать в колонию?.." Она теперь уже жалела, что выгнала из дома матерей
Колокольникова и Турчкова, а с ними и тетю Клашу Суханову, деньги брать нельзя, ладно, но
уж куражиться над старыми женщинами было делом скверным. "Правильно, наверное, сказал
мне следователь, - думала Вера, - надо все прекратить... Кончить все. Зачем их сажать, бог с
ними... Им и теперь не сладко..." Она думала о том, что можно обойтись без суда не только
потому, что зло на парней утихло, но еще и потому, что если и другим людям с ее помощью -
так казалось ей - стало бы лучше, то, может быть, и на долю матери досталось бы больше
везения. Она как бы готова была заключить сделку с судьбой: я их прощу, а вы уж пожалейте
мою мать. И, засыпая, она снова принялась молить за свою мать, все повторяла, какая она
хорошая и добрая и как надо, чтобы она жила...
18
Во вторник Вера получила бумажку от следователя с приглашением срочно явиться в
прокуратуру, она и хотела зайти к Виктору Сергеевичу, но не вышло со временем.
Дни у Веры были хлопотные, и сестры не сидели сложа руки, однако ей с поездками на
работу и в больницу, к матери, приходилось тяжко. Она уже не смотрела и телевизор. И платье
или юбку, какие надевала, не успевала подгладить к выходу, вопреки своим правилам. Многие
домашние заботы матери раньше казались ей пустячными и блажными, она помогала в этих
заботах матери поневоле, кривясь, теперь же, оказавшись в них коренником, Вера ощутила их
бесспорную обязательность.
К тому же Вера решила всерьез взять на себя житейскую поклажу матери со всеми
тяготами и бедами и тем самым добиться для матери облегчения. При этом она оглядывалась на
судьбу как на нечто живое. С ней она вступала в последние дни в односторонние сделки и
боялась, как бы ее собственное недовольство не показалось судьбе нарушением условий
договоренности и не принесло матери вреда. "Какая-то я психованная стала, суеверная, -
думала Вера, - ведь такая спокойная была..." Страх за мать в те дни, когда Вера узнала о ее
болезни и операции и когда провожала ее в больницу, был острым и сильным, теперь же он
утих, но не исчез, чуть что - давал о себе знать, горчил жизнь.
Нина появлялась в доме у Навашиных чаще. Подменяла Веру, когда могла. Соня к ее
советам и командам относилась с недоверием, как и к командам и советам старшей сестры.
Надька же Нину боготворила. По мнению Надьки, Нина одевалась красивее и богаче всех в
Никольском, а потому Нина была для нее высшим авторитетом. Раньше Вера к интересам
младшей сестры относилась с миролюбивой иронией, теперь они пугали ее и возмущали.
"Вырастет, как я, балбесина!" - вздыхала Вера. Она со стороны и с осуждением смотрела на
самою себя, какой она была до дня рождения Турчкова, и удивлялась прежней своей жизни.
Она не желала говорить с Ниной о нарядах: "Мать там лежит, а я буду о рукавах и оборках!" -
однако, забываясь, со вниманием вглядывалась в Нинины новинки - то белое жабо на
темно-синей блузке ее удивило и обрадовало, то вызвали зависть легкие цветные брюки, - и
этот запрещенный ею самою, но живучий интерес огорчал ее. Нина была прежней,
взбалмошной и предприимчивой, временами болтливей, Надька играла с ней будто с
ровесницей. Но в Нине что-то происходило, иногда она становилась рассеянной и забывала обо
всем вокруг. О чем она думала тогда, Вера не знала.
Заходили к Навашиным никольские женщины - и соседки, и с дальних улиц. Кто хотел
помочь, кто интересовался, как у матери дела и когда ее удобно проведать, кто просто из
сорочьей любознательности. При этом и на нее, Веру, посматривали с любопытством, но это
любопытство Веру уже не жгло и не злило - значит, в ней что-то остыло. Сколько же у матери
оказалось знакомых, а то и приятельниц, удивительно было! И все они жалели мать,
вспоминали про нее хорошее, кому она в чем помогала и кого в чем выручала. Тетя Нюра
Тюрина, ровесница матери, уборщица гривненской столовой, чей дом стоял метрах в ста от
навашинского, испекла матери пирог с яблоками, а в тесто добавила меда. Мать с Тюриной
любила чаевничать, иногда и тетя Клаша Суханова дула на блюдечко в их компании. В дни
рождения они дарили друг другу наволочки, иное нужное белье или посуду, какой в доме не
хватало. "С медом я сделала для пробы, из блинной муки, - сказала Тюрина Вере. - Это
Настя выучила меня печь пироги с плетенкой поверху. Если этот ей понравился, я ей сделаю с
грибами..." Иногда заходила бабка Комарова, заходила, тут же усаживалась, где придется, ноги
ее не держали, начинала печалиться о матери, будто по покойнице, и по обожженным,
малиновым щекам ее текли слезы. Вера не решалась выгнать старуху, терпела ее жалостливые
слова, пока за бабкой не приходили из дому. Комариху Настасья Степановна лет пятнадцати
назад спасла от огня. Комариха тогда была еще здоровой и ловкой, однако не сумела однажды
управиться с бешеным устройством послевоенных лет - керогазом, огненная струя ударила по
бабке, пламенем прошлась по кухонным занавескам, случился пожар. Мать, на счастье,
собирала ягоду в огороде, увидала у Комаровых огонь, бросилась к их дому, ведром воды
окатила потерявшую сознание Комариху, сама не помня как, вышвырнула керогаз в
палисадник. Тут прибежали соседи, вместе они и сбили огонь. Комариху потом долго
отхаживали в больнице, у матери на лице и на шее остались следы от ожогов, руки ее недели
две были в бинтах. В бинтах она и делала все по хозяйству, досадовала, что неловко доить коз
- не чувствует кожей вымени, да и козам неприятно, молоко, по ее словам, шло плохое,
нервное. "Ведь она тогда была, как ты сейчас, - говорила Комариха, - только тощая. Нет,
постарше. Ведь ты у нее тогда на коленях сидела... Она крыжовник на рынок перебирала. А ты
у нее на коленях..."
Приходила малознакомая Вере портниха Зафигуллина, - оказывается, мать лет двадцать
назад присматривала за ее дочерью, позже умершей от дифтерита.
Суматошливая, громкая Шарова явилась к Вере с обещанием непременно завтра же
вернуть долг - полкило пятисантиметровых гвоздей. "Настя выручила нас три года назад. А
мы, негодные люди, протянули с возвратом. Все недосуг. Завтра отдадим. Муж специально
поедет в Москву, скажи матери, и отдадим. Шляпка к шляпке". Однако и завтра, и послезавтра,
и позже гвозди возвращены не были, и Вера решила, что гвозди надо будет обязательно
вытребовать, - нельзя не выручить человека в день нужды, это ладно, но они, Навашины, не
ссудная касса. И все-таки не спросила гвоздей. Представила, как поступила бы здесь мать. Та
лишь бы вздохнула да махнула рукой на Шаровых. А приди они снова с какой-нибудь слезной
просьбой, она и опять бы им не отказала.
Вера ловила себя на том, что она то и дело думает: а что бы сделала тут мать и что бы она
сказала? От гостий она узнала о матери многое, чего раньше за ней и не предполагала. Тетя
Паша Бакаева, сослуживица матери по пуговичной фабрике, рыхлая, добрая женщина,
приходила в дом Навашиных, подолгу сидела на кухне, если Вера хлопотала там, и Вера ее не
гнала. "Скучно без матери твоей, - говорила Бакаева. - Она у тебя тихая, не заденет ничего
напрасно ни плечом, ни локтем, чтобы шуму не было. И вот на работе ее нет - и будто бы
совсем тихо стало. И скучно... Мать у тебя хорошая..." Тут она поглядела на Веру, замолчала,
как бы сравнивая ее с матерью, протянула: "Да-а-а..." - и вздохнула.
Что касается Толмачевых, или Лушпеюшек, как их прозвал отец, то к ним Вера
относилась подчеркнуто холодно и свысока. Она знала, чего им стоило явиться в дом
Навашиных и предложить помощь, знала и то, что отец в свое время перестарался с шуткой, но
Толмачевы отплатили ему всерьез, и этого она простить не могла. Мать бы простила. Она и
простила, наверное.
Жара вдруг спала, погода стояла пасмурная и ветреная, облака неслись с северо-востока, с
Таймыра и студеного о
...Закладка в соц.сетях
