Жанр: Драма
Происшествие в никольском
...ентами, когда к ней прибегали в несчастье
и просили о помощи! Спасала мальчишку Егорычевых, когда тот, наглотавшись триаксозина,
был почти при смерти, отхаживала старушку Вьюнкову - так что, она о деньгах, что ли,
думала тогда? Она в те минуты свои отдала бы, лишь бы не случилось беды! А как было с
самим Николаем Антоновичем? Неужели Спицыны забыли об этом?
Полгода назад зять Спицыных, вернувшись из командировки с Севера, привез спирту.
Николай Антонович выпил крепко, по старой привычке, и с ним случился приступ. Дочка его,
Леночкина мать, в слезах ночью прибежала тогда именно к ней, Вере. Николай Антонович
лежал без сознания, посиневший, и если бы Вера не сделала ему укол кордиамина, спасти его
уже не смогли бы - попробуй доберись до больницы. Часа четыре сидела она тогда с
Николаем Антоновичем, массировала ему грудную клетку, давала таблетки и все-таки привела
его в чувство. Какие только слова не говорили ей Спицыны! А она им отвечала, стараясь быть
небрежной: "Да что вы! Я же медик".
"А ведь об отказе она объявила мне после укола! - подумала вдруг Вера. - Раньше-то
побоялась! Словно я ее Николая Антоновича могла отравить от обиды... Вот люди! Какого же
они обо мне мнения?" Тут Вера вспомнила, что Нина Викторовна дальняя родственница матери
Чистякова, и сказала самой себе: "Ну вот. Все к одному".
Кольцова жила через две улицы. Вера шла к ней и все еще возмущалась Спицыными, все
еще грозила им в мыслях, а потом подумала: "Вдруг и эта выгонит?"
Кольцова была старухой безобидной и тихой, плохо видела и угощала Веру чайным
грибом. В банку для вкуса она клала сушеные лимонные корки, чем особенно гордилась. К
Кольцовой Вера пришла хмурая, готовая к неприятностям, однако Кольцова встретила ее
хорошо. Когда Вера поднесла шприц к сухонькой коричневой руке, он заплясал в ее пальцах.
"Господи, никогда такого со мной не было, - расстроилась Вера. - Я и в вену-то не
попаду..." Она отвела шприц. "Что ты?" - спросила Кольцова. "Да так, нездоровится..."
Однако она все же собралась и поймала вену. Поговорили по привычке со старухой о пустяках,
а Веру все тянуло спросить об одном, да спрашивать было противно. И все же она не
выдержала, сказала:
- Как же вы, бабушка, в дом-то свой меня пускаете?
- Что ты вдруг?
- Разве не слыхали, что говорят-то обо мне?
- Почему же, слыхала. Да ведь я знаю тебя.
Вера успокоилась было, выйдя от Кольцовой, но ненадолго. В больнице в Вознесенском,
куда она вернулась к двум, Вера подумала вдруг: "А может, Кольцова не гонит меня потому,
что Неведомская и Красавина с нее будут брать деньги за уколы?.. И как она сказала: "Почему
же, слыхала". Даже удивилась вопросу. Все слыхали, все!.. И хотя Вера говорила себе: "Хватит,
хватит об этом", что бы она ни делала в больнице, никак не могла прогнать мысли о
сегодняшних уколах. То ей вспоминалась Нина Викторовна и ее презрительные губы и ноздри,
то вспоминалось, как сама она с боязнью ждала, что тихая старушка Кольцова укажет ей на
дверь, и одно воспоминание было горше другого.
- Вера, - позвала ее старшая сестра Сучкова, - поди сюда. Тебе Елена Ивановна
передаст дела.
Вера подошла. Возле старшей сестры стояли санитарки Елена Ивановна и Нюрка Слегина.
Нюрка хихикала и говорила Елене Ивановне: "Вы уж там для себя подберите кого поглаже".
Елена Ивановна, высокая костлявая женщина, старая дева, по Нюркиным сведениям, была в
раздражении и собиралась идти к Тамаре Федоровне жаловаться. Ее на месяц отправляли
работать в ванную. Каждой из санитарок по очереди выпадало идти в ванную, но Елену
Ивановну обидело то, что ее не предупредили о ванной заранее, а она не перекопала огород.
Ванную никто не любил. Работали там каждый день, выходные попадали на субботу и
воскресенье, и надо было много мыть и стирать. Мыть больных, мыть ванны - занятий
хватало. Вера спросила Елену Ивановну, какие она ей оставляет дела и посочувствовала ей.
- Вам бы идти в ванную, - вздохнула Елена Ивановна, - таким здоровым.
- Закон не разрешает, - сказала Вера. - Мы подростки.
- Подростки! - с каким-то злорадным торжеством произнесла Елена Ивановна и так
поглядела на Веру, что та похолодела.
Она испугалась, что Елена Ивановна скажет сейчас громко, на весь коридор, на все
палаты, обидные слова про нее, какие и Творожиха бы не могла придумать, и коридор
поддержит ее одобряющим гулом. Или Нюрка Слегина засмеется тихонечко.
Но Елена Ивановна больше ничего не сказала. И Нюрка не засмеялась.
"Надо мне взять себя в руки и проще смотреть на все это, - думала Вера в электричке,
возвращаясь домой, - а не то ведь этак я больной попаду в свое же отделение..." Рядом с
Верой сидели девчонки-шестиклассницы, жевали конфеты из синего кулька, а напротив место
занял понурый мужичок лет тридцати, год назад торговавший в Никольском керосином. Имени
его Вера не помнила, все его звали керосинщик. Мужичок этот разговаривал с полной
женщиной, по виду его ровесницей. Вера старалась ни о чем не думать и потому слушала то
девчонок, то керосинщика. Девчонки спорили, какие "коровки" лучше - чеховской фабрики
или подольской. Беленькая девочка говорила, что чеховские конфеты слаще. "Зато наши,
подольские, тянутся!" - отвечала ей соседка. "Тянутся, как замазка, к зубам,
приклеиваются..." - "Не как замазка, а как жевательная резинка... А вот наши, чеховские,
проглатываешь - и все, на стакан чаю три штуки уходит..."
- Вот и рассуди, - сказал керосинщик громко, - есть у нее совесть или нет?
- Да, да, - сочувственно закивала его собеседница.
Керосинщик этот считался в Никольском неудачником, напарник его купил "Москвич" и
размордел, а этот был вялый и дохлый, как магазинный огурец, и одевался что в керосинную
лавку, что в кино - одинаково. Впрочем, говорили, будто у него скверная жена. Собеседница
керосинщика Вере была незнакома, но из разговора Вера поняла, что она его дальняя
родственница из Шараповой Охоты.
- Лежу я в больнице, - рассказывал мужичок, - язва-то серьезная болезнь, а она за три
месяца заходила ко мне два раза. А из гостинцев приносила одни газеты. Правда, свежие. Тут
ей надо отдать справедливость. Вышел я, еду домой, а соседка, Клементьева, встречает, говорю:
"Батюшки, тебе и одеться-то не во что будет..." Узнаю - живет она уже не со мной, а с
Колькой Зеленовым. И все к нему снесла. Он моего роста. И кушетку к нему снесла. И денег у
меня нет, я ведь все на ее книжку клал. Даже кальсоны снесла. Колька напился однажды, стянул
с себя брюки, ходил по улице, хвастался: "Во, смотрите, как она меня любит, даже кальсоны с
мужа сняла..."
Девочки с конфетами перестали спорить, сидели сконфуженные, отвернулись от соседа,
рассматривали деревья за окном.
- А ты что? - спросила женщина.
- А что я? Я ей говорю: "Возвращайся, хошь - с барахлом, хошь - без него. Или
разводись".
- А она?
- А она говорит: "Не вернусь и разводиться не стану". Говорит: "Можешь при нас жить.
Мы тебя кормить будем, а ты нам приноси прежние деньги".
- Ты этого не делай, - испугалась женщина.
- Вот и я так думаю, - вздохнул керосинщик.
- Подавай на развод. А я тебе невесту подберу.
- Так уж и подберешь? - робко, с недоверием, улыбнулся керосинщик.
- Тут же и подберу. Надьку Калинникову помнишь?
- Надьку-то? Помню...
- На Надьке я тебя и женю.
- Надьку-то! Как же! Помню, - обрадованно улыбнулся керосинщик, видно было, что
ему приятно думать о Калинниковой.
- Вот и разводись скорее.
- А ведь я ее любил, - вздохнул керосинщик.
- Кого?
- Жену...
- Ну и что?
- Да ничего...
Керосинщик говорил громко и как бы с удовольствием, слышало его, наверное,
полвагона, все и теперь заинтересованно смотрели в его сторону. Не было в его словах
волнения, злобы или печали, а была, пожалуй, одна озабоченность. Люди вокруг, казалось, его
совершенно не смущали. Словно бы он говорил сейчас о неуродившейся в его огороде
картошке и вместе с родственницей своей прикидывал, как в будущем году на той же земле
получить картофель хороший. "Вот и мне, вот и мне, - думала Вера, - надо относиться к
жизни с таким же крестьянским спокойствием".
Дома она не рассказала о выходке Нины Викторовны, хотя и понимала, что завтра же
тихим уличным ветром долетит до матери и сестер весть об отказе Спицыных. Вера ужинала.
Соня смотрела телевизор, Надька подсела к ней и стала что-то шептать, оглядываясь при этом
на Веру. "Опять что-нибудь про меня услышала..." - словно током ужалило Веру.
- Что ты там шепчешь? - спросила она.
- Это она про кино, - сказала Соня, - жалуется, что у нас в клубе показывают одно
старье...
- А что же шептать-то?
- Шуметь не хотели, ты ведь устала.
Вера легла спать, а заснуть не могла. "Я как ворона пуганая, - думала Вера, - все мне
мерещится худое. И с Кольцовой, и с Еленой Ивановной, и с девчонками... Я ведь так дойду...
От любого слова, от любого взгляда вздрагиваю... Отчего я не могу успокоиться, как
керосинщик этот?" И ведь если, подумала она, если взглянуть на последние недели, начиная с
того дня, как вернулась мать, спокойно и трезво, то окажется, что дурного в ее жизни случилось
не так уж и много. Можно это дурное и на пальцах перечесть. Хорошего было больше. Больше!
И простого, обычного было больше, чем дурного. А в этом обычном - училище, дежурства в
Вознесенской больнице, повседневная домашняя суета, разговоры с матерью и девочками,
сипение у телевизора, наконец. Ведь и это обычное, по нынешним Вериным понятиям, тоже
хорошее. Но как бы она ни уставала, как бы ни забывалась в усталости, как бы ни радовали ее
любовь, работа, как бы ни радовало платьице для Сони, перешитое из своего ношеного, или
черная рябина, схваченная первым ранним заморозком, все равно получалось так, что в мыслях
она то и дело возвращалась именно к дурному, а не к хорошему. Словно бы это дурное и было
самым существенным в ее жизни, в жизни вообще, и все остальное заслоняло. И впереди
каждый день, каждое мгновение она ожидала дурное, а не хорошее. Отчего так? Отчего она, на
самом деле, не может быть такой спокойной к жизни, к людям, как встреченный ею в
электричке продавец керосина?
Ей вдруг стало казаться, что, если она сейчас же поймет, отчего это, ей станет легче. И,
возможно, откроется выход из нынешнего ее положения. Но мысли ее были горестны и летучи
и словно бы не сцеплялись одна с одной. Ночью Вера чаще задавала себе вопросы, смуту
вносила в душу, и нужен был день, нужна была стирка, шитье или иное ровное и спокойное
занятие, мысли за этим занятием устоялись бы, утихомирились, и тогда из них выделилась бы
одна, главная, какая и была нужна. Но сейчас Вера не хотела ждать дня.
И тут ее осенило: "Ведь керосинщик, жалкий, болезненный мужичок этот, оттого был
спокоен, что с уходом жены в нем самом ничего не изменилось. И мир для него каким был,
таким и остался. И в этом мире он может вырастить новый картофель и может завести новую
жену, и все ему одинаково... А я ведь теперь другая... Другая!" Она представила, как бы вела
себя нынче прежняя Вера. Та уж легко да со смешком отвечала бы на все намеки и сплетни, а
Нине Викторовне с удовольствием устроила бы такой скандал, что балованная женщина эта
месяц потом пила бы валерьянку и седуксен. И жила бы та Вера припеваючи, несмотря ни на
что, плясала бы по-прежнему под трубы с ударными и, всем назло, носила бы парик. Но она
стала другая. И знает теперь, что золото, а что - пылинка. Ведь своей болью, своей кровью,
своим страданием она уже заплатила за открытие, неужели ей и дальше платить? Неужели ей и
дальше мучиться оттого, что она по бабьему безрассудству спутала временное и преходящее с
вечным и необходимым? Или до того разрослась, разъярилась в ней неприязнь к этому
временному, что любое слово, соединяющее ее с ним, вызывает в ней боль?.. Ничего тут Вера
себе не ответила. Может, все оно так и было.
Одно Вера себе сказала: надо переболеть, надо перетерпеть. Пройдет время, и все
заживет. Надо стиснуть зубы. Ведь она права и знает теперь истину. Она уверена в этом.
Видимо, она чересчур разнервничалась и распустила себя. Неужели она, Вера Навашина,
полное ничтожество? Ее одногодки тоже могли быть стойкими людьми, ведь года три назад с
мокрыми глазами она читала о том, как погибла Любка Шевцова, себя ставила на ее место и
полагала, что и она могла бы быть Любкой... А уж здесь - экое дело! Стиснуть зубы - и
все...
Между прочим, уже почти засыпая, она подумала о том, что пока мать не вышла из
больницы, ей, как ни странно, было легче. Она стала старшей в семье, беспокоилась о матери и
сестренках, о себе же вспоминала в последнюю очередь. Мать выздоровела и сняла ношу с ее
плеч. Может, и теперь ей следует взвалить на себя прежнюю ношу?
После той ночи о никольских пересудах она уже не говорила ни слова, не реагировала и
ни на какие реплики, казавшиеся ей обидными, хотя, случалось, готова была и вспылить.
Сдерживала себя. Выход же своему раздражению она нередко давала в семье. Бывала с
домашними резкой и обидчивой. Но они-то терпели. Сергей тоже терпел ее капризы, чаще
молчал и иногда говорил: "Все образуется... Все само собой образуется..." - он и вправду
очень верил в то, что все само собой образуется. "Что образуется? - возмущалась Вера. -
Болезнь у меня образуется на нервной почве! Вот что". Однажды, когда она расплакалась из-за
пустяка, Сергей спросил: "Может, ты ребенка носишь?.." Нет, ребенка она не носила. Но тут же
Вере явилась мысль о том, что ей необходимо забеременеть, она посчитала, что ребенок им с
Сергеем нужен, он и есть выход из положения. Все разговоры тут же умолкнут, а главное - ей,
Вере, будет уже не до собственных переживаний. Сергей был против. Он сказал, что ребенка
иметь им еще рано. Доводы его были разумны, однако Вера спорила с ним, раздражалась,
дулась на Сергея. Наконец он передумал. Но к тому времени передумала и она. Теперь он
просил ребенка, а она говорила: "Нет, ни в коем случае!" Она вообще была с ним неровной.
- Вера, да что с тобой? - сказала однажды Нина, заглянувшая к Навашиным. - Вид-то
у тебя какой свирепый. Прямо как Бармалей.
Вера подошла к зеркалу, у которого она стояла полчаса назад, и заметила то, чего не
замечала раньше. Напряженное состояние души, угнетавшее ее, отразилось на ее лице. Взгляд у
нее стал тяжелый и суровый, а кожа на щеках и скулах словно была натянутой. "Вот тебе и
стиснула зубы, - подумала Вера. - Да мне ведь за тридцать сейчас дашь!" И одета она была
сейчас плохо, небрежно, как пожилая. Нина расшевелила ее в тот вечер, и Вера дала ей слово,
что перестанет ходить мрачной, а одеваться будет тщательнее и "с надеждой", как выражалась
Нина. И точно, одеваться она стала опять хорошо и ярко, на работу и в магазин шла как на
свидание.
28
В среду к вечеру выяснилось, что в доме нет хлеба, колбасы и рыбы. Думали, кого
послать. Девочки жались, отводили глаза, они хотели смотреть по телевизору "Полосатый
рейс". Сергей обещал приехать через два часа. Вера вздохнула, громко и с удовольствием
пристыдила сестер и пошла в магазин. Выглядела она сегодня хорошо, лишь позавчера сделала
в Москве прическу, и та еще держалась, у зеркала Вера чуть-чуть поправила ее, освежила
краску у глаз и на губах, щеки слегка подтемнила тоном, чтобы потом, если они куда-нибудь
пойдут с Сергеем, не тратить времени. Магазин стоял на площади имени Жданова, но сколько
Вера себя помнила, площадь эту всегда называли Желтой. Площадь была немощеная - желтая
глина в рытвинах и лужах, окружали ее одноэтажные дома - почта со сберкассой, универмаг,
продовольственный магазин и столовая, известная и на соседних станциях тем, что в ней
торговали в розлив дешевыми водками - перцовой, кариандровой, калгановой, дома эти
непременно из года в год красили в желтый цвет. Вера удачно обошла лужи, ни единой каплей
не испачкав чулки, вошла в магазин и расстроилась. Из четырех продавщиц гастронома
работала одна, а торговала она товарами всех отделов, и очередь к ней стояла огромная. Однако
делать было нечего, и Вера встала в очередь.
- Чтой-то это? - спросила она у соседки.
- Может, проворовались, а может, заболели, - ответила та. - Это у нас бывает.
- Бывает, - согласилась Вера.
Некоторые люди, стоявшие в очереди, были ей известны, с иными она поздоровалась, но
никого не нашлось, с кем было бы сейчас приятно поговорить, и Вера, держа у колен сумку,
потихоньку двигалась вперед, от скуки считала банки сгущенного молока и рыбных консервов,
голубыми и зелеными пирамидами высившиеся на полках. И тут она человек за десять впереди
себя увидела Мишу Чистякова. "Интересно, какое у него будет лицо, - подумала Вера, -
когда он обернется?" Ей почему-то очень хотелось, чтобы Чистяков, встретившись с ней
взглядом, покраснел, или смутился, или сказал и сделал нечто такое, из чего и ей и людям
вокруг стало ясно, что Чистякову теперь стыдно. Однако Миша не оборачивался, возможно, он
уже успел заметить Веру и больше видеть ее не желал. Или боялся. "Ну и черт с ним!" -
решила Вера. И ей было неловко.
Стояла она яркая, красивая, уверенная в себе и даже воинственная на вид, как бы
предупреждая всех в очереди: "А ну, только попробуйте сказать обо мне вслух что-либо
дурное, попробуйте пошептаться обо мне с недобрым сердцем или губы скривить в презрении,
попробуйте, попробуйте, что же вы?.." То есть она старалась быть такой. Однако никто в
магазине, казалось, и не обращал на нее внимания. Народ в долгой очереди всегда становится
сердитым и нервным, люди, оказавшиеся впереди, неприятны ему, а если они еще и канителят у
прилавка, то непременно вызывают раздраженные реплики сзади, парни же или мужики,
желающие получить водку и вино без очереди, тут же оказываются терпеливому народу
врагами. Теперь как раз отгоняли мужика, норовившего подсунуть продавщице свою посуду и
получить "два бутылька".
- Да уж разрешите, - улыбался мужик заискивающе, - а то ведь что же... Меня ведь
уже за углом, в сквере, ждут, закусь разложили, работяги все...
- Иди, иди, здесь не подают!
- Жена небось где-нибудь тоже в очереди с авоськами, а он ишь!..
- И я вот только за бутылкой. И ничего, стою.
Мужик не отчаивался, надеялся уловить мгновение и все же просунуть свою посуду,
однако двое мужчин покрепче оттеснили его влево, мужик сплюнул, выругался, обозвал всех
бессовестными и встал в хвост очереди. На минуту очередь успокоилась, заговорила
благодушно, однако тут же в магазин с шумом вошли двое парней и, не скрывая своих
намерений, решительно направились к прилавку. Были это Колокольников и Рожнов. Веру они
не заметили, оттого что спешили. С Колокольниковым Вера сталкивалась, и не раз, а вот
Рожнов впервые на ее глазах появился в Никольском.
- Ну, чего будем брать? - сказал Рожнов громко, советуясь как бы и не с
Колокольниковым, а со всеми людьми в магазине. - Две водки и три вермута, что ли?
- В очередь, ребята, в очередь, - робко сказал кто-то.
- Да бросьте вы, в какую очередь! - засмеялся Рожнов.
Однако и теперь ему возразили.
- Неужели нам, калекам, инвалидам, героям-пограничникам, - начал Рожнов уже иным
голосом, с деланным плачем, в надежде развеселить очередь и смягчить ее, - и не отпустят?
Ведь мы же упадем сейчас и умрем на этих досках!
- Вставайте в очередь, ничем вы не лучше нас!
Поняв, что шутки не помогут, Рожнов с Колокольниковым, видимо, решили действовать
молча и силой стали протискиваться к прилавку. Двое мужчин, вызвавшиеся было
поддерживать порядок, поначалу удерживали их, но и они скоро поняли, что перед ними не
робкий мужичок, только что урезоненный и отправленный в хвост очереди, а здоровенные и
отчаянные парни, которые по злобе могут и пришибить их на улице или тут же в магазине.
Общее мнение стало уже склоняться к тому, чтобы парням дали водку и скорее, пока не
случилось какого греха. Но тут старик Дементьев, стоявший именно за одной бутылкой, сказал
сердито:
- Ты чего, парень, хулиганишь? Я ведь милицию сейчас позову. Жизнь, что ли, тебе на
свободе не дорога, так сядешь. А хулиганить мы никому не позволим.
- Милицию? Да зовите! - Рожнов обернулся и смотрел теперь на Дементьева
презрительно и с жалостью. - Испугали! И потом я вам не тыкал.
- Не тыкал! - возмутился Дементьев. - Слишком образованные стали. А без очереди
лезут...
- Ну и образованные! Образованней тебя-то... Вот шумишь, а ты ответь: как правильно
сказать - лошадь сдохла или пала? Ну что, старик, молчишь-то? Лошадь сдохла или пала? А?
Дементьев опешил, стоял растерянный, губы его шевелились беззвучно и обиженно, и
очередь примолкла, словно все думали сейчас о том, как же на самом деле сказать правильно,
лошадь сдохла или лошадь пала, и были смущены собственным незнанием.
- Ну вот, старик, и подумай, а то сдохнешь скоро и стыдно тебе будет от бесцельно
прожитой жизни, - бросил Рожнов и опять стал подталкивать Колокольникова к прилавку.
И тогда Вера подскочила к Рожнову, схватила за руку, дернула сильно и зло, так, что
Рожнов отлетел назад метра на три, сказала:
- А ну, вставайте в очередь!
Рожнов выпрямился, готов был кинуться на обидчицу и ударить ее, но, узнав Веру, замер
на секунду. Однако он не покраснел от стыда, не провалился сквозь землю, не убежал, обхватив
голову руками. Он будто бы даже обрадовался Вере и чуть ли не закричал:
- Вася, Вася, смотри, кто к нам пришел! Это же сама Вера Алексеевна Навашина!
- Или уходите отсюда, или тихо вставайте в очередь, - сказала Вера, сдерживая себя.
Оставив толкотню у прилавка, выпятив богатырскую грудь, к Вере подошел Василий
Колокольников, и он, как и Рожнов, был уже навеселе, однако ноги держали его хорошо.
- А что это ты нами командуешь?
- Вам бы глаза от людей прятать, с головой опущенной ходить, а вы обнаглели!
- Это отчего же нам глаза прятать? - растягивая слова, с удовольствием спросил
Колокольников. - Мы люди рабочие, нам стыдиться нечего, покупаем на свои средства.
Вера заметила, что Рожнов, пользуясь тем, что вся очередь наблюдает теперь за ее с
Колокольниковым разговором, тихонечко приткнулся к прилавку и сунул продавщице деньги.
- Простили вас, - сказала Вера, - так и будьте людьми...
- Простили? - громко протянул Колокольников. - Это еще неизвестно, кто кого
простил! Это, может, мы тебя простили. Сама ведь тогда прилипла. А с досады потом хотела
посадить нас...
- Ах ты гад! Вы теперь и следователю на меня наговариваете! - Вера шагнула к
Колокольникову, хотела ударить его по лицу, но Колокольников увернулся и отскочил в
сторону.
Тут же подбежал к нему Рожнов, будто опомнившийся, бутылки торчали из его сумки,
схватил Колокольникова под руку:
- Пойдем, Вася, пойдем. Она ведь не в себе!
- Ну ладно, - сказала Вера тихо, - погодите, пожалеете, да поздно будет.
Рожнов все тянул Колокольникова, тому бы уйти, а он не уходил.
- А ты нам не грози, - сказал Колокольников. - Нас опять к следователю тягают.
Желаешь доказать, что чистая?
- Ничего я не добиваюсь...
- А доследование-то из-за кого начали! Ах ты, сука!
Колокольников двинулся к Вере, зверем глядел, но пошел все же к выходу и крикнул:
- Эй вы! А все равно по ее не будет! И что вы с ней в очереди стоите? Она ведь заразная!
Она с неграми гуляет! - И исчез.
Очередь опять зашумела. "Вот ведь распоясались, вот распустились. Совсем обесстыдели.
И ведь слова им не скажи - десятью словами ответят, а то и кулаком, силища-то в них как в
буйволах..." Долго не могли успокоиться в магазине, долго обсуждали случившееся и
печалились о современной молодежи. А Вера молчала. Она сразу же хотела бежать домой, но
заставила себя остаться: "Это они должны убегать, они, а не я!" Она двигалась в очереди, и с
ней о чем-то говорили, а она словно бы ничего не слышала и не замечала. Будто бы ее ранили и
она, превозмогая боль, ползла теперь к лазарету. Только однажды она увидела, что Чистяков
смотрит в ее сторону, в глазах его была усмешка. "Ну как же, - подумала Вера, - этот
доволен". Чистякову-то, по мнению Веры, очень бы хотелось, чтобы она считалась дрянью и те
двое, а не он, он-то еще отмоется, еще встанет на ноги и далеко пойдет, сам будет другим
читать мораль...
Как она только дошла до дома, как ее ноги донесли... В зеркало поглядела - не поседела
ли? "Ну, все, - сказала она себе, - ну, все..." Зубы ее стучали, все в ней, казалось, дрожало, и
когда она мыла на кухне посуду, вилки и ножи то и дело звякали в ее руках.
По дому Вера ходила молча, на вид была мрачной и усталой, в разговоры с матерью и
сестрами не вступала, ссылалась на головную боль. И когда приехал Сергей и она пошла с ним
гулять к пруду и к Поспелихинскому лесу, она молчала, Сергея не слушала и повторяла про
себя: "Ну, все... Ну, все..." То ли себе она это говорила. То ли обращалась мысленно к своим
обидчикам. Только расставаясь с Сергеем, она рассказала ему о встрече в магазине и так
рассказала, будто дело было не с ней, а с кем-то другим.
На следующий день нервное ее возбуждение как будто прошло. Вера чувствовала себя
вялой, подавленной. На занятиях ей хотелось спать, она зевала, прикрывая ладошкой рот.
"Давление, что ли, у меня понизилось?" - думала Вера. Вернулась домой и легла с книгой в
своей комнате на кровать. Но и книга ей стала скучна. Задремала, и когда проснулась, на часах
увидела половину шестого. "Колокольников скоро появится на станции", - подумала она
сразу же. Она знала, что Колокольников обычно возвращается с работы в шесть двадцать семь,
львовской электричкой. Если не задерживается в Силикатной, у своей девушки.
Она чуть было не отправилась на станцию, хотя и понимала, что сама мысль об этом
безрассудна. Зачем ей был теперь Колокольников? Может быть, она просто желала увидеть его
и узнать, как отнесся Сергей к ее вчерашнему рассказу...
А потом пришла Нина. Она возвращалась из Москвы, встретила на платформе
Колокольникова, и тот на нее чуть ли не налетел. Опять был подвыпивший, весь в синяках и
ругался. "Это, говорил, твоя подруга Сергея подучила! Ну ничего... И за нами не пропадет!
Пусть съезжает из Никольского, не будет ей здесь житья
...Закладка в соц.сетях
