Жанр: Драма
Происшествие в никольском
...амоуверенно,
но и не без изящества несла полную кружку пива. Пена колыхалась, вываливалась мягкими
кусками, таяла на асфальте.
- Разбавленное, - сказала Творожиха.
- Ох, и надоела ты! - рассердилась Вера. - Сиди да помалкивай.
Старуха обиделась, отодвинулась даже, принялась ворчать громко, но невнятно, и все же
Вера смогла разобрать шипящие бабкины слова: "...шляется с голыми ногами, до грешного
места задралась, тьфу, срамотища какая..."
- Сейчас ты у меня договоришься! - грозно пообещала Вера.
Замолкла Творожиха, негодующее шипение ее разом оборвалось, будто регулятор в
радиоле остановил стертую корундовую иглу: знала ушлая никольская жительница, с кем
следует связываться, а с кем нет. И все же не удержалась с разгону и, сама уже того не желая,
пробормотала напоследок:
- Крапивой бы по этим местам...
И тут же испуганно заерзала на лавке, кончики черного вечного платка затеребила в
ожидании кары, но, на ее счастье, подъехал Колокольников, привез кружку пива.
- Ну ладно, - сказала Вера Творожихе, принимая кружку, - мы к этому вопросу еще
вернемся.
Пиво было теплое, разбавленное, кисловатое, не принесло облегчения.
- Верочка, внученька. - взмолилась Творожиха, - оставь глоточек.
- На, держи, - протянула ей кружку Вера.
- Пей, бабка, - сказал Колокольников, - но учти: пиво - опиум для народа.
- Спасибо, Вась. - Вера достала кошелек. - Сколько я тебе должна? Двадцать четыре
копейки, что ли?
- Убери, - обиделся Колокольников. - Ты меня за человека не считаешь, да?
- Васенька, я молчу.
- Вот ведь люди пошли, - вздохнул Колокольников, - все на копейки мерят. А можно
ли любовь копейками оценить?
- Чтой-то любовь у тебя такая кислая да жидкая?
- Какая-никакая, - сказал Колокольников.
- И за нее спасибо.
- Вечером к нам придешь?
Вечером дома у Колокольникова, отец и мать которого гостили у родственников в
Люберцах, собирались Верины знакомые отметить день рождения бывшего ее соученика по
никольской школе Лешеньки Турчкова.
- Не знаю, - сказала Вера. - Подумаем. Нет, мы, наверное, не успеем с Ниной
вернуться.
- И Нина не вернется? - озаботился Колокольников.
- Ее, что ль, сейчас ждешь? - улыбнулась Вера.
- Ну ладно, - быстро сказал Колокольников, - кружку-то мне надо отвезти.
- А говоришь - любовь! - крикнула ему вдогонку Вера.
- Клянусь тебе - любовь! - подтвердил громко и торжественно Колокольников.
- Вася никогда не врет, - сказала Творожиха, - я его еще вот таким мальчиком
помню...
- Помолчи. А когда электричка придет, садись в другой вагон. Поняла?
Творожиха, вздохнув, отодвинулась и драгоценный мешок притянула к себе.
- Слушай, Вер, приходите, а? - Колокольников стоял уже напротив, у вокзальной двери
и просил Веру всерьез.
- Не успеем мы вернуться, Вась. Еще подарок надо искать, мороки-то...
- Вы без подарков! На кой черт ему подарки!
- Как же без подарков-то! - сказала Вера. - Нельзя.
"Ну, если без подарка, - подумала она, - тогда, может, еще и заглянем..." Тут и явилась
Верина подруга Нина Власова, голову не повернув, прошагала к вокзальной двери, никого не
замечая, но так, чтобы все ее заметили, прошагала летящей деловой походкой, рожденной
любовью к полонезу и джайву, - года три Нина всерьез занималась в районной студии
бального танца. Была она, как всегда, красивая, тонкая, с чуть полными икрами - они ее,
впрочем, не портили, хотя и мешали носить высокие сапоги.
Минуты через две она уже подходила к Вере, молча шел за ней Колокольников, вел за
собой велосипед, как ковбой присмиревшего мустанга.
- Совесть у тебя есть? - спросила Вера.
- А что? - удивилась Нина.
- На какую электричку мы договорились?
- А разве не на эту?
- Может, на вечернюю?
- Нет, правда? Не на эту? Ну, извини. Ну, не сердись.
- Придете сегодня? - спросил Колокольников. - Нина Олеговна, я на вас очень
надеюсь.
- Вряд ли мы придем, - сказала Вера.
- А что, у вас ко мне особый интерес? - спросила Нина.
- Ну, так... - смутился Колокольников.
- У тебя вроде на Силикатной интерес есть, а?
- В общем - как хотите, - нахмурился Колокольников и оседлал велосипед.
- У тебя, говорят, скоро там дети появятся, - сказала ему вдогонку Нина, сказала
громко и внятно, чтобы ее слова разобрали и Колокольников, и притихшая Творожиха.
Во время разговора с Колокольниковым Нина стояла не просто так, а приняв позу,
приобретенную все в той же студии бального танца: ноги чуть-чуть расставив, проявив крепкое
бедро, - а худое Нинино лицо с чуть широким книзу носом, но все же не утиным, выражения
своего не меняло, застыло как бы, в глазах Нининых чувств никаких не проявлялось, лишь ее
длинные синие ресницы поднимались иногда, чтобы выказать удивление. Говорила Нина
сейчас непривычно для местных жителей старательно, четко, с идеальным московским
произношением. Да и во всем ее облике, отполированном, обточенном, было нечто не здешнее,
не никольское.
- Вечно ты меня подводишь, - сказала Вера.
Серым пятном на сверкающей стальной дороге в дальней серпуховской стороне возникла
наконец электричка, разрослась, распухла, отодвинула от края платформы суетливых людей и
уж затем остановилась на минуту, распахнула перед Ниной и Верой тугие двери.
3
На станции Царицыно, знаменитой своей крышей и четырехгранными, крашенными в
белое фонарями каренинских времен, дверь распахнулась снова, и никольские подруги были
вынуждены выпрыгивать на перрон, спасаясь от контролеров. Контролеры бежать за ними не
собирались, только слова какие-то укоризненные говорили. Вера с Ниной остановились, Вера
молчала, а Нина - высказывалась и показывала службистам язык, а потом и пальцем повертела
возле виска. Уходящей электричке и контролерам она помахала изящной, наманикюренной
ручкой, но те-то уехали в Москву, а они вдвоем остались в Царицыне.
- Опять из-за тебя, - сказала Вера.
- Отчего ж из-за меня?
- Смотреть надо было, а не этому старику глазки строить.
- Сразу вдруг и старику!
Действительно, было дело, без всякой корысти и перспектив, а просто так, из уважения к
себе и чтоб в дороге было не скучно, быстрыми взглядами Нина ответила на нескрываемый к
ней интерес сидевшего напротив лысоватого джентльмена с московской, видимо, пропиской.
Джентльмен был и вправду стар и нехорош, с рыхлым, бабьим лицом, и Нине он не понравился,
хотя она и оценила его манеры и ладно сшитый костюм. Но теперь, после Вериного замечания,
Нина обиделась за "своего" старика и готова была защищать его. Появление контролеров она
действительно просмотрела, как, впрочем, просмотрела и Вера, и перебегать в соседний вагон
было уже поздно. Контролеры попались плохие, предпенсионного возраста, обаяние юности не
произвело на них никакого впечатления.
И это был редкий случай, потому что обычно контролеры отпускали их с миром или же
позволяли убежать, а чаще просто делали вид, что не заметили двух смазливых "студенток".
Билетов Нина и Вера не брали никогда, как они считали, из принципа, а вовсе не из желания
обворовать государство. В детстве привыкли экономить на мороженое - впрочем, и сейчас
отдавать рубль шесть копеек за билет в два конца было бы досадно.
- Фу-ты, жарко, - сказала Вера.
- Скупнемся, что ли?
В Царицыне они полагали выйти на обратной дороге, сунули на всякий случай в сумки
купальники, но теперь до того расплавила, разморила их утренняя жара, что оставалось только
поблагодарить контролеров и вытоптанными в короткой, словно бы подстриженной, траве
дорожками отправиться к прудам.
Берег, пологий, узкий, спускался от полотна железной дороги к темной, взбаламученной
воде и, как ялтинский пляж, был усыпан коричневыми ленивыми и энергичными людьми.
Раздевалок здесь так и не поставили, и теперь Нине и Вере надо было искать не общипанные
пока кусты.
- Пригнись, пригнись же, дурочка, - зашептала испуганно Нина, - вот с этой стороны
ветки жидкие, вон те сейчас на нас обернутся!..
- Да пусть смотрят, что они, баб, что ли, не видели? - сказала Вера. - А мне с ними на
собраниях не сидеть.
- Ты уж готова, ловкая какая, а я в этом своем японском застряла, прикрой меня, а?
- Давай быстрее. - засмеялась Вера и легонько, но со звуком шлепнула подругу по
голой спине.
- Вот глупая, что ты делаешь? - затараторила Нина, пригнулась, сжалась вся, платье,
как рыцарский щит, прижала к себе.
Через минуту Нина королевой пляжа в японском купальнике, приобретенном по случаю,
пусть и с переплатой, по царицынской мягкой траве, как на помосте показа мод, двигалась к
пруду, а потом и в нагретой воде, чуть разбрызгивая ее босыми ногами, продолжала свой путь
вдоль берега, романтическая неземная особа, бегущая по волнам, ноги ее ступали неспешно и с
грацией, худенькие плечи были развернуты, а голова на трепетной шее откинута назад. Вера
шла шагах в пяти позади подруги, не отставала, но и не спешила, к Нининой бальной походке
она привыкла, относилась к ней с иронией и снисходительностью взрослого человека,
приученного житейскими заботами к практической простоте во всем, но в то же время и
завидовала Нине, и, сама того не желая, подражала. И сейчас она шла и смотрела на подругу,
знала, что в воду они полезут не сразу, а пройдутся еще по берегу - и других посмотрят, и себя
покажут.
Хождения по царицынскому берегу подругам нравились, зрителей в жаркие дни
набиралось много, и все они видели двух ловких, красивых девиц, и не каких-то никольских
провинциальных растерях, а московских, чуть надменных" умеющих вести себя с
достоинством, готовых в случае нужды пресечь ухмылки и приставания. Впрочем, даже если и
слышали они лошадиные восторги в свой адрес или грубые предложения познакомиться, в
ответ слов не тратили, а выразительными движениями губ и бровей давали понять, что они
выше пляжной пошлости. Про себя при этом отмечали не без удовольствия: "Дураки, конечно,
грубияны, а нас заметили, вкус имеют, значит, не конченые люди".
Но сегодня Вера не намеревалась тратить много времени на купание, о чем сказала
подруге и, не выслушав ее возражений, пошла в воду. На зиму воду в пруду спускали, а теперь
заполнили яму не до краев - к глубокому месту пришлось шагать долго. Вода была темная,
теплая, пахла водорослями. Вера поплыла осторожно, чтобы не замочить лицо и волосы,
по-лягушачьи, будто по-иному не умела, старалась не делать брызг.
- Нинка! Ну чего ты там жаришься?
Через минуту Нина уже плыла рядом, и удивительные синие ресницы ее изображали
недоумение.
- Чего ты вдруг сорвалась? Ну, не брызгай, не брызгай!
- Я и не брызгаю, отстань, плавай от меня подальше.
- Нет, обязательно надо спешить.
- Спешить, спешить! Ты хоть чувствуешь, как здесь здорово!
- Здорово, Верк, здорово! Вода прелесть какая, я помолодела на десять лет!
- А не на пятнадцать?
- Верочка, а вот почему, когда я плаваю, я думать ни о чем не могу?
- Отстань ты со своими глупостями. И не фыркай!
- Давай останемся, а? Не поедем в Москву? А?
Плавали подруги не напрягаясь, на одном месте, недалеко от берега, лицом к нему, так,
чтобы все происходившее на земле заметить и в случае, если бы кто-нибудь заинтересовался их
вещами, успеть выскочить из воды. По правде сказать, надо было им разделиться и купаться по
очереди, но нынче они приглядели пожилую семейную пару, вызывавшую доверие, и
попросили последить за их платьями, туфлями и сумочками. Какая была вода, жизнь делала
сносной. "Счастливчики, - думала Вера, - рождаются и живут у моря, вот скоплю денег и в
августе вырвусь на юг, в Крым или под Сочи, завтра же сяду за пляжные платья и сарафаны,
чтобы в сверкающем, безалаберном краю Никольское не опозорить". Но тут Вера вспомнила о
матери.
- Вылезай. Поехали. Совесть надо знать.
В электричке они сидели молча и были сердиты, а жара плавила вагон.
- Таким манером только к вечеру и доедем, - сказала Вера.
- Что ты на меня шипишь, что ты злишься?
- Ничего, - сказала Вера резко. Потом смилостивилась: - Это я на себя злюсь. По
одной причине.
Уже узкая и тихая Москва-река осталась позади, и пролетели гремящие, забитые
составами пути люблинской сортировочной горки, и явились под окна белые и желтые дома
Текстильщиков, и раскаленная, с пеклом коричневых корпусов "Серпа и молота", вставших у
железной дороги, приняла электричку Застава Ильича.
- Времени-то не так уж много, - сказала Нина, но уже миролюбиво, - а там, на пляже,
один парень, студент, рыжеватый такой, развитой, как культурист...
- Ну и что парень?
- Очень недурной парень, москвич, царицынские-то - они все теперь москвичи...
- Ну хорошо, ну, москвич...
- Ну и ничего, - обиделась Нина. Потом сказала: - Уж совсем было мы с ним
познакомились в прошлый раз. "Давно, говорит, я вами любуюсь". Мной... И тобой тоже.
- Невидаль какая. Где сходить-то будем - на Курской или на Каланчевке?
- На Курской. Там "Людмила" рядом. А на Каланчевке одни овощные ларьки.
На серой горбатой Курской площади, урезанной, ужатой ремонтными работами, была
толчея, была давка, извинения и ругательства, плотное, утрамбованное движение народа во
встречных потоках, тишайших, а потому и утомительных и для нетерпеливых москвичей,
опаздывающих куда-то, и для транзитных людей, едущих в солнечные, фруктовые и
виноградные края, измученных кассовыми хлопотами, столичными ритмами и звуками. А на
берегах потоков было спокойствие, была работа, справа у забора стояли десятки южных людей
в кепках-аэродромах, весельчаки и оптимисты, они зазывали кавалеров приобрести для своих
красивых женщин кавказские пахучие розы. На другом берегу теснились такси, и хитроумные
водители молча, но уж внимательно и по-хозяйски, горными орлами, высматривали
подходящих клиентов, попростодушнее и попровинциальнее. Подруги наши были в московской
толпе своими, действовали локтями и языком, энергично и быстро пересекли оба потока без
ущерба для платьев и сумок. Идти им надо было влево, к большому дому, белому с зеленым,
где и находился неплохой, с их точки зрения, магазин "Людмила".
- Этот дом кооперативный, - сказала Нина, - тут живут с телевидения, дикторы
всякие, вот тот, который волосы нарастил, знаешь, и женщины...
- Ты уж мне рассказывала.
- Деньги у людей есть, - вздохнула Нина, не осуждая хозяев кооперативных квартир, а
с сочувствием к самой себе.
- Девушки, здравствуйте, - сказал проходивший мимо модный молодой человек и, как
показалось Вере, поклонился ей.
- Здравствуйте, здравствуйте, - ответили подруги.
- Это он кому? - шепотом спросила Нина, а сама как бы невзначай глаза скосила на
молодого человека. - Мне или тебе?
- Тебе, наверно.
- Да нет, тебе. Знакомый твой? Верка, познакомь.
- Первый раз вижу. Это он на тебя глядел...
- Нет, на тебя, - расстроилась Нина. - На тебя все всегда в первую очередь внимание
обращают...
Это было правдой, и Вера знала, что так оно и есть. Всегда, если они были с Ниной на
людях, внимание парней, а уж пожилых мужчин тем более, привлекала она, Вера. Она это
чувствовала, и Нина это чувствовала. Разумных объяснений этому Вера подыскать не могла, на
Нину, с ее точки зрения, каждый прохожий должен был бы смотреть с восхищением - такая
она вся ухоженная, стильная и ритмичная. Однако Нину по справедливости оценивали не сразу
и не все, а она, Вера Алексеевна Навашина, вызывала тут же восклицательные знаки. "Яркая ты
больно, - объясняла Нина, - у меня одни кости, а ты вон какая". И жестами показывала
какая.
- А чего в "Людмиле" будем покупать?
- Ничего, - сказала Нина. - Зайдем просто так, для разгону. Кто же в первом магазине
что-нибудь покупает?
Действительно, в "Людмиле" ничего они не купили, хотя там и было кое-что, и красивое,
и фирменное, и недорогое. Позже они, естественно, жалели, что не купили ничего в
"Людмиле", но сейчас выходили из стеклянного магазина спокойные, рассудив, что раз это
торговое заведение расположено у вокзала, значит, первым делом в него бросаются
суматошные приезжие люди.
Метро привезло подруг к ГУМу.
Вера звала идти в секции, где продавали шерстяные вещи и белье, а Нина тянула через
переулок, к грампластинкам. Побыли у грампластинок, потолкались среди досужего люда,
походили от одной секции к другой и к третьей, прислушивались к мелодиям - не брать же им
Кобзона или Миансарову, - получили удовольствие от ритмов джайва и гоу-гоу, и уж потом
Нина за рубль шестьдесят в блестящем супрафоновском конверте приобрела Матушку и Карела
Готта. Верины секции оглядывали серьезнее и внимательнее. Вера все думала о матери,
прикидывала, что бы практичнее и по ее вкусу купить - шерсти, что ли, на кофту или саму
кофту фабричной вязки, или белье, теплое, но такое, чтобы мать, непривычную к моде, не
испугало. Однако же цены были для Вериных средств неподходящие, Вера нервничала, а Нина
не понимала, почему на все ее слова Вера отвечает с раздражением.
- Ну ладно, пошли из этого ГУМа, - сказала Вера.
Пошли-то они пошли, и все же не удержались и купили по паре клипсов с длинными
подвесками, подешевле, и, проходя туннелем под Манежной площадью и Охотным рядом,
радовались им, потому что клипсы и впрямь были удачные.
- Что-то мы с тобой одни клипсы только и покупаем, - сказала Нина. - Словно уши
зря кололи.
Прошлой осенью они холили в районную поликлинику, хирург проколол им уши. А серы
и они так и не носили.
В ЦУМе, душном, стесненном решительной реконструкцией, Нина заволновалась, как
борзая, учуявшая за мокрым кустом зайца. И действительно, что-то несли.
Нина бросилась куда-то, исчезла на пять минут, растворилась в бурлящей суетне
готического магазина, и потом вынырнула из-за колонны, из-за снежной бабы - продавщицы
пломбира - и схватила Веру за руку:
- Пошли! Быстрее! Я заняла очередь! Они еще есть!
- Где? Что? - не поняла Вера, но вопросы она задавала зряшные, по инерции, а сама
уже бежала за Ниной, волнуясь, как и подруга.
Нина притащила ее почему-то к фотоотделу, обрадовала женщин, стоявших в очереди: "А
вот и мы!" Давали сумки, черные и коричневые, прямоугольные, с карманом, на длинном узком
ремне, с двумя блестящими металлическими замками, кожаные, немецкие. Ах, какие это были
сумки! Нина вытащила из своей несчастной, обреченной сумочки деньги и пересчитала их, хотя
надо было еще выписать чек, а уж потом идти в кассу.
- Хватит, - сказала она и обернулась к Вере.
И, увидев Веру, она расстроилась и спросила испуганно:
- Ты тоже, что ль, хочешь такую?
- Ну а что же! - сказала Вера.
- Верк, ну зачем тебе-то! Это ведь не твой стиль...
- Ты так думаешь? - засомневалась Вера.
- Конечно! Ты прости, но смешно будет смотреть на тебя с такой сумкой. У тебя сила в
другом. Я тебе как подруга советую. Ты же что-то другое хотела купить.
- Ты права. - сказала Вера.
Продавец, светловолосый парень лет девятнадцати, каждый новый чек выписывал
морщась и покачивая раздосадованно головой. У него хватало терпения разъяснять
покупательницам, что сумки эти не какие-нибудь, а специальные, кофры для фоторепортеров и
фотолюбителей, знающие люди смеяться будут. Он и Нине сказал:
- Хоть вы-то каплю здравого смысла имеете? Или еще купите фотоувеличитель и
привяжете к бедру?
Нина поглядела на него снисходительно и с жалостью.
- У меня дядя фоторепортер, - сказала Нина, - я ему в подарок.
- Ну, берите, берите, - махнул рукой продавец. - Я думал, хоть вы с соображением.
На эти слова продавца Нина не ответила: что он о ней думает, ее не волновало, а
волновало, какую сумку брать - черную или коричневую. Она уж и ту и другую устраивала и
на левом плече, и на правом, крутилась с обеими сумками перед Верой, раздражая очередь и
продавца, и следы столкновений больших страстей отражались на Нинином лице. Наконец она
сделала выбор, со страдальческим выражением глаз сказала: "Черную", - однако на полдороге
к кассе она воскликнула: "Ах, что я, дура, наделала!" - побежала к прилавку и зашептала:
"Коричневую, будьте добры, коричневую..."
Она и потом изводила Веру своими сомнениями, все корила себя за глупость: "Надо было
черную, а теперь не обменяешь, все разберут", - и заглядывала в Верины глаза, выпрашивала
у нее слова, которые подтвердили бы правильность ее выбора.
- Брось ты причитать, - сказала наконец Вера, - купила и купила. Этот цвет лучше.
Сомнения были отброшены, яркие перспективы, связанные с сумкой на длинном ремне,
открывались перед Ниной.
- Нет, здорово, здорово! - сказала Нина. - А?
- Что "а"? - спросила Вера.
- Как что? Я про сумку. А ты меня не слушаешь, да? Ты расстроилась, что ли? Ты на
меня обиделась?
- С чего мне обижаться-то?
- Нет, серьезно, эта сумка тебе не к лицу. У тебя же другой стиль, я правду говорю.
- Ну и хорошо, - сказала Вера, - и кончим о сумке.
Словами этими она призывала подругу к непосильному подвигу, и та, поколебавшись,
замолчала, потому что чувствовала Верино раздражение. Нина и сама страдала теперь оттого,
что расстроила подругу, но не сосуществовать же в Никольском двум одинаковым сумкам.
Вера думала о приобретении подруги с завистью, к тому же ее обидели слова: "Сумка тебе не к
лицу", - почему вдруг не к лицу? - но тут она снова вспомнила о матери, о своих
сегодняшних намерениях и сказала резко:
- Нужна мне такая сумка! Мне матери что-нибудь купить надо, поняла?
- С чего ты вдруг? Именины, что ли?
- Не именины. Просто так. Просто жалко мне ее стало.
Нина посмотрела на подругу с удивлением, но потом вроде бы все поняла, ни о чем не
спросила, а принялись они обсуждать, что Вериной матери купить и в какие магазины зайти, -
может, отправиться на ярмарку в Лужники?
- И мне-то, - вздохнула Нина, - зазря бы денег не тратить, а маме...
И тут они богатым, сверкающим боками Столешниковым переулком вышли на улицу
Горького.
Как хорошо, как празднично было на Горького, как любила эту улицу Вера, утренние
никольские страдания забылись, и жизнь не казалась тоскливой, и если бы вспомнила Вера о
своих мыслях на крыльце родного дома, наверное, посмеялась бы сейчас над собой. Но до
воспоминаний ли было! Толпа двигалась великолепная, разодетая, уважающая себя, не то что у
Курского вокзала или ГУМа. Конечно, и тут спешили, но больше прогуливались. И все были
одетые по моде, и отличить нашего от иностранца не было никакой возможности.
- Зимой еще своих заметишь, - сказала Нина, - а летом - нет.
А уж речь на улице звучала такая разная, наверное, и французская, и арабская, и
индийская, и испанская, и всякая; впрочем, какая именно - определить Вера не могла, знала
только по-английски несколько выражений из учебника пятого класса и песен битлов, но все
говорили вокруг удивительно интересно и красиво.
- Смотри-ка, Верка, смотри...
- Чего ты?
- Да не туда... Тихонов! Вон!
Прямо на них шел Тихонов. Вера на секунду остановилась, рот открыла от удивления и
восторга, но тут же пошла за подругой, поджав губы.
- Я думала, он красивее, - сказала она, - и ростом выше.
- Ничего, ничего, - прошептала Нина, - все равно красивый.
- И с ним идут какие-то все невзрачные...
- Ну брось ты!
Нина стояла на своем, а Вера пожимала плечами. "Подумаешь!" - ворчала она, а все
равно несколько раз оборачивалась, и смотрела в спину Тихонову, и понимала, что вечером в
Никольском она будет рассказывать знакомый девчонкам и парням, как попался им навстречу
сам Тихонов, понимала и то, что рассказы эти доставят ей удовольствие. И еще она чувствовала
себя в этой великолепной разноязычной толпе своей, со всеми равной - и со знаменитым
артистом, чьи фотографии вымаливали они в ларьках Союзпечати, равной и вот с этой
заграничной тонконогой дамой в замше - равной, а может, еще и повальяжнее ее.
"Смотри-ка, - толкнула ее в бок Нина, - какой фасон!" И правда, плыло перед ними
пятнистое короткое платье, ловко так приталенное и расклешенное внизу необыкновенным
способом. Нина вся напряглась, нервно извлекла из сумки блокнот и карандаш, на ходу
принялась зарисовывать фасон, норовила женщину в удивительном платье обойти, взглянуть на
все сбоку и спереди, а Вера не спешила, шла с достоинством и думала: "Ну и что, и впрямь
хорошее платье, ну и что, и мы такое сшить можем, и даже еще лучше. Да и сейчас мы никого
не хуже. Вон и на нас смотрят..." Кое-какие мужчины и парни и в самом деле обращали
внимание на них с Ниной, и от этого прогулка по улице Горького Вере все больше нравилась, и
было ей хорошо и празднично.
- Все, - сказала Нина, - завтра же начну кроить. У меня приличный материал. Только
посветлее этого.
- С цветами, что ли?
- Ну да, с такими размытыми... Пошли в туннель... Заскочим в рыбный? Я уж
проголодалась.
В переходе она все посматривала в блокнот и шептала что-то - может, прикидывала,
хватит ей отреза или нет. Рыбный магазин, самый знаменитый в столице и самый богатый, с
довоенным аквариумом в витрине и с декоративными горками консервных банок,
вытеснившими осетров из папье-маше, встретил их запахом селедки и шумом очередей. В
последнем зале очереди были за рижской салакой горячего копчения.
- Ну, повезло! Скажи? - обрадовалась Вера.
- Ты - в кассу, а я - к прилавку, - сообразила Нина, - и поесть возьмем, и домой.
Как чек выбьешь, в Филипповскую сходи, будь доброй, булку возьми посвежее, страсть как
голодно.
Всегда она подчинялась Вере, а в очередях была решительнее и предприимчивее подруги.
Копчушкой и филипповскими булками наслаждались во дворе за магазином рыбы.
- Мое железное правило, - говорила Нина, отрывая салаке голову, - сколько б денег
ни было, а на хорошую рыбу не жалеть. А уж если севрюга попадется, или семга, или лосось -
ничего жалеть не буду...
Дальше они жевали молча, ели много и жадно, и хотя прошел момент первого
удовлетворения пищей, все равно какой, а тут - копченой салакой, удовлетворения
судорожного и блаженного, хотя сытость и принесла, как всегда, разочарование, настроение у
Веры не ухудшилось и сонное благодушие не размягчило ее.
- Хорошо, - протянула Вера.
- Хорошо, - поддержала ее Нина. - И я тут должна жить... Может, в этом самом
доме... Нет, не в этом. У Покровских ворот.
Следом могли пойти всегдашние Нинины сетования о несправедливом со
...Закладка в соц.сетях
