Жанр: Драма
Происшествие в никольском
...ала. "Завтра ей чего-нибудь наговорю", -
решила Вера.
- Потанцуй, - сказала мать миролюбиво и устало. - Недолго гуляй-то. Завтра тебе с
утра. Я скоро домой пойду. Съездили-то хорошо?
- Ничего... С Нинкой мы, правда, чего-то поругались. Мы теперь не подруги больше.
- Как же так? - забеспокоилась мать.
- Да так, - сказала Вера. - Ну ладно, давай билет, музыку хорошую завели.
- Ненадолго, слышишь? И с Ниной ты...
- Ну, привет. Я, может, еще к Колокольникову на день рождения забегу...
В дверях стояли билетерша Мыльникова и дружинник Самсонов. "Эх, черт! - подумала
Вера. - Значит, нынче смена Маркелова!" Дружинники в Никольском, следившие за вокзалом
и клубом, были разные - обыкновенные и принципиальные. Первые, но мнению Веры,
занимались именно хулиганами, а порядочным людям не мешали, при них, как правило,
происшествий на танцах не случалось, а мелодии в клубе звучали самые что ни на есть
насущные и ходовые. Принципиальные же любили, чуть что, показывать власть и силу. То ли
они были искренними ревнителями благонадежных бальных танцев, то ли именно на
танцплощадке им легче было командовать своими же никольскими, володеть и править ими
четыре часа. Маркелов как раз был принципиальный дружинник, и ребята из его патруля тоже.
А с Верой у них установились отношения, известные в поселке под названием "дружбе
крепнуть". "Ничего, - сказала себе Вера, - разберемся".
Пока же Самсонов ей улыбался и билетерша Мыльникова тоже. В фойе, украшенном
плакатами и обязательствами пуговичной фабрики, называемой, впрочем, пластмассовым
заводом, Вере встретились знакомые. Она подумала: сразу ей появиться на танцах в парике или
же, показавшись людям, выйти на минуту и вернуться в зал преображенной? Последнее было
заманчивее, Вера протанцевала танго, обошла зал так, чтобы все ее заметили в естественном
виде, и забралась в темную комнату за сценой. Минуты через две появилась оттуда и вела себя
так, будто бы уже сто лет носила эту пышную, красивую прическу. Подошла к компании
Татьяны Дементьевой: "Привет, девочки. Я с вами посижу, если не возражаете". Дементьева
смотрела на нее, рот открыв. "Чегой-то ты?" - "А чего? - сказала Вера. - Я ничего... Как
прическа-то?" - "Ну! - восхищенно выдохнула Дементьева. - Люкс!" Начались расспросы,
восторги, советы. "Да чего вы, девчонки, ни о чем другом, что ли, не можете говорить! -
сказала как бы смущаясь Вера. - Подумаешь, парик! Эка невидаль..." Она была вовсе не из
тех, кто подпирает на танцах стены и, томясь, ждет счастливой минуты, когда наконец
возникнет великодушный молодой человек и скажет: "Разрешите пригласить?" Чего-чего, а
кавалеров хватало, Вера не ломалась, а принимала все приглашения и танцевала, танцевала
всласть. Музыка и впрямь была постная, дозволенная Маркеловым, вальсы, фокстроты и даже
падеспани, только в летке-енке и чарльстоне можно было отвести душу, не дожидаясь, пока
Маркелов с товарищами спохватятся и напомнят о культуре поведения. И все же Вера
танцевала с удовольствием и успевала разглядеть весь зал: знала уже, что своего добилась, что
все на нее смотрят - кто с удивлением, кто с восторгом, кто с завистью, а кто фыркая, ей-то
что, ей хорошо, она себе позволила сделать то, что хотела, и она довольна собой и тем, что на
нее все смотрят, и все о ней говорят, и завтра будут говорить, и послезавтра, на долгие годы
останется в памяти Никольского ее появление в диковинном парике.
- Ну, ты даешь! - сказал шалопай Корзухин, никольский битл, глядя на Веру
влюбленными глазами. - Мне потом дашь на день поносить?
- Как же, для тебя, дурного, только деньги и тратила! - заявила Вера.
- Не, я серьезно, походишь с ним, надоест, мне дашь на денек напрокат, вот радости
будет!
- Издеваешься!
- Да ты что! Завидую! Вон как на тебя Маркелов смотрит, на меня бы так смотрел, я бы
пятерку отдал...
Маркелов действительно смотрел на Веру с раздражением, но придраться к ней он не мог.
- А-а, плевала я на Маркелова, - сказала Вера, - мне хорошо - и все...
- Правильно живешь, - обрадовался Корзухин. - Вина хочешь выпить?
- Пошли.
Вышли на улицу, пробирались зарослями крапивы и лопухов к деревянному крыльцу,
ведущему на второй этаж, в будку киномеханика. На лестнице под лампочкой сидела нешумная
компания парней и девчонок. Гитары чуть слышно выводили доморощенный никольский шейк,
явление Веры смутило гитаристов, пальцы их перестали трогать струны. Снова выслушивала
Вера слова одобрения, принимала позы, соображала, где бы встать повыгоднее, так, чтобы и
здесь все могли разглядеть ее голову. Корзухин поднес Вере стакан вермута, теплого и
терпкого, рубль семь копеек бутылка. "Закуси нет, - предупредил Корзухин, - извините". -
"Спасибо, - сказала Вера. - Чего вы тут сидите-то в скуке? Допивайте - и пошли опять на
танцы".
Повалили в клуб, добавили там шуму. Снова Вера принялась танцевать - плясуньей она
считала себя посредственной, неуклюжей, завидовала Нине, ту хоть в ансамбль к Моисееву
бери, и обычно, стесняясь публики, танцевала где-нибудь на задах, сейчас же разошлась, совсем
не следила за тем, правильно у нее выходит или нет, ей казалось, что все у нее получается
красиво и легко и что люди вокруг этой красоты и легкости не могут не заметить. "Ты сегодня в
ударе", - говорили ей парни. "А что? Я такая! - смеялась Вера. - Я еще и не это могу!" Она
веселилась, была довольная жизнью, о драке с Ниной и не помнила, то есть помнила, но так
смутно, словно подруга ее обидела или она ее обидела давным-давно, в туманной юности,
никакие сомнения в Сергее уже не бередили ей душу.
Одно Веру расстраивало - то, что Сергея не было рядом и они не могли уйти с ним
вдвоем с танцев куда-нибудь. Чувство это было резким, Вера осознала его, когда танцевала
танго с Корзухиным и он прижал ее к себе властно, а она не отстранилась, думала: вот бы
Сергей появился сейчас в клубе, вот бы явился он из Чекалина, - но он не мог явиться по ее
хотению, оставалось терпеть два дня, ждать два та. "Ну ладно, - сказала себе Вера, -
потерпим..."
Заспешила музыка, нервная, громкая, ноги сами пустились в пляс, плечи и согнутые в
локтях руки ходили резко, рывками, подчеркивали капризные толчки ритма. "Давай, давай,
Навашина!" - подзадоривал ее Корзухин, заведенный, как и она, шейком. Вера старалась,
ошибок как будто не делала, торопилась и, не ломая танца, двигалась чуть вбок, в сторону, метр
за метром вела Корзухина в центр зала, на лобное место, где все могли ее видеть, где все могли
снова рассмотреть ее красоту и ее наряды. "Кончайте, кончайте безобразничать! - возник из
ниоткуда дружинник Самсонов, сам по себе или посланный Маркеловым. - Добром прошу".
Раз добром просил, успокоились, но как только вырвалась из динамика ветреная мелодия
молдавеняски, на шейк ничем не похожая, разве что темпераментом, забыла Вера о
предупреждении и потащила Корзухина танцевать, и начали они шейк, не все ли равно подо
что! Музыка была быстрая, разошлись пуще прежнего - где наша не пропадала, - то
изгибались Вера с Корзухиным картинно, то раскачивали себя в прыжках, эх, хорошо... И
вдруг чьи-то руки оказались на их плечах, суровые отеческие глаза уставились на них в
строгости. Маркелов с товарищами. Вере с Корзухиным за безобразие в общественном месте, за
нарушение эстетики быта предложили пойти с танцев прочь.
Вере было обидно. Сорвали ее развлечения, так и не получила она настоящего
удовольствия от сегодняшних танцев.
И тут она вспомнила, что может пойти к Колокольникову, на день рождения Турчкова.
5
Сначала Вера полагала зайти домой и нарвать для Турчкова, ради приличия, цветов, но
потом сообразила, что в палисаднике Колокольникова растут цветы ничем не хуже
навашинских, и, подумав так, свернула на Севастопольскую улицу.
Дом Колокольникова стоял в духоте июньского вечера - душа нараспашку, все окна
настежь, шумел, веселился, смущал соседей беззастенчивым ревом магнитофона. Вера открыла
калитку с фанерным почтовым ящиком и по дорожкам, посыпанным песком, стараясь остаться
незамеченной, прошла к клумбе. Отцвела черемуха, отцвела сирень, впрок тянули соки из
земли гладиолусы, георгины, астры, чтобы к закату лета проявить себя и удивить мир,
раскрасить его на месяц, вспыхнуть и отжить, впустив осень. Теперь же Вера нарвала букет
мелких, неярких, но пахучих цветов на тонких стебельках. "Ну ничего, - решила Вера, - и
этому букету он должен спасибо сказать. Сколько ему лет-то? Семнадцать..." Тут она
вспомнила, что мать не раз рассказывала ей, как она гуляла с ней, грудной, по никольским
улицам и как мать Лешеньки Турчкова гуляла рядом со своим сыном, завернутым в голубое
одеяло.
Стучать в дверь было бессмысленно, и хотя дверь не заперли, Вера надумала попасть в
дом Колокольникова через окно, подтянулась, чуть платье не порвала от усердия, но все вышло
хорошо, на пол с подоконника Вера спрыгнула мягко и затем картинно взмахнула букетом. В
комнате зашумели, обрадовались, стали лить вино и водку в рюмки и стаканы, требуя:
"Штрафную!" Вера, церемонная, галантная, подошла в Лешеньке Турчкову, поклонилась ему,
вручила цветы, при этом произнесла ласковые слова, расцеловала Лешеньку, и тот, бедный,
порозовел от смущения. Стол был небогатый - консервы, вареная картошка, соленые огурцы,
грибы и селедка, "Экстра" тульского завода и знакомый вермут по рубль семь. Гостей было
человек двадцать, а то и меньше, все знакомые - парни и девчонки из Никольского и соседних
станций. Присутствовал, естественно, и хозяин - Василий Колокольников, возле
Колокольникова вертелся его приятель из Перервы - Юрий Рожнов, парень лет девятнадцати,
с залысинами, мужиковатый, тертый, охочий до баб. Он сразу же стал подмигивать Вере, будто
хороший знакомый, будто у них с ней имелись какие-то общие секреты. "Наглая рожа, -
отметила про себя Вера, - пусть только пристанет!"
Ей радовались, Вера это видела, но ее удивляло то, что ей радуются просто так, как
радуются всегда свежему человеку, явившемуся в благодушную компанию, где все от выпивки
добры. Так оно и было на самом деле, сначала компания приняла ее, согрела, напоила и уж
потом рассмотрела. То есть многим сразу бросилась в глаза необычность Вериной прически, но
мало ли на какие чудеса за умеренную даже плату способны московские парикмахеры! Когда
же было замечено, что на Вере диковинный парик, тут и пошли удивления, потому что свои
волосы, пусть даже и в наилучшем виде, - это одно, а приобретенный за деньги парик, может
быть, даже иностранный, - это другое. Девчонки расспрашивали Веру - кто громко, а кто на
ушко, смущаясь, и Вера рассказывала, где она купила парик и сколько он стоит, как мечтала
приобрести его знаменитая актриса, подруга самого Вячеслава Тихонова, он был с ней в
магазине и советовал ей непременно купить этот парик, но что-то там у них не вышло, вроде бы
деньги они дома забыли или еще что. Вера объясняла, где находится актерский магазин, и
добавляла, что покупать такие парики сумасбродство, пустая трата денег, вот Нина сумку
приобрела - это да! Так говорила Вера, а сама все радовалась своей покупке и замечала, что
девчонки ей завидуют, парни же смотрят с восхищением, будто бы в первый раз видят ее.
"Пусть, пусть посмотрят!" - думала Вера.
- Ну, ты даешь! - сказал ей восторженно Колокольников, и Вера вспомнила, что эти
слова она уже слышала от кого-то на танцах.
- Голубушка, как ты хороша! - вынырнул из-за плеча Колокольникова лысоватый
крепыш Рожнов и опять подмигнул Вере, словно на самом деле между ними было что-то тайное
и важное.
- Не имею чести знать, - сказала Вера.
- Ишь ты, зазналась, мадам! - рассмеялся Рожнов.
- Ну как же, это же Юра Рожнов, мой приятель из Перервы, - сказал Колокольников, -
я тебя с ним знакомил однажды...
- Это тот слесарь, что ли? - поморщилась Вера. - Слесарь, токарь, пекарь... Уж
больно нахальный...
- Точно! - обрадовался Рожнов. - Нахальный!
Он в подтверждение своих слов тут же схватил Верину руку, смеялся и был уверен в
успехе, сказал: "Пошли станцуем", - но Вера руку его отвела, заявила: "Не имею с вами
желания" - и, помолчав добавила, чтобы смягчить резкость: "Вот с Лешенькой я потанцую, он
ведь сегодня новорожденный".
С Лешенькой они протанцевали вальс, сказали приятные слова друг другу, и, когда
мелодия стихла, Леша отвел ее к столу и усадил галантно.
Тут Вера почувствовала, что она устала, очень устала, находилась, нагулялась по Москве,
ноги ее гудели, ей захотелось прилечь сейчас дома, в саду, под папировкой, в тишине и
прохладе. Ей вдруг стало скучно, все надоело, и парик надоел, и успех надоел, сыта она им
была по горло, хорошего и вправду полагается понемножку, надо было выбрать мгновение и
невидимкой ускользнуть с вечеринки домой - ведь завтра утром ей ехать на работу в
Столбовую. Никто ее вокруг не радовал, а уж развеселый слесарь Рожнов, со своими наглыми
глазами, неотразимыми якобы баками провинциального цирюльника, ужимками первого парня
на деревне, просто раздражал.
- Ты что?
- Я? - очнулась Вера.
- Что с тобой? - обеспокоенно спрашивал Турчков. - Что ты сникла?
- Устала я, Лешенька, - виновато улыбнулась Вера. - В Москву ездила.
Турчков сидел рядом, был вроде бы трезв, на щеках его, правда, появились розовые пятна,
и уши покраснели. Лицо у Турчкова было нежное, девичье, парни в Никольском называли его
малолетком и маменькиным сынком, девчата же ласково - Лешенькой.
- Выпей для бодрости, - сказал Турчков. - За меня выпей.
- Что ж, и выпью!
Чокались, глядя друг другу в глаза. Вере показалось на секунду, что Лешенька смотрит на
нее своими кроткими синими глазами не как всегда, а по-особому, чуть ли не влюбленно; ну и
пусть смотрит так, подумала Вера, дурачок. Стало чуть веселее, захотелось еще выпить,
опьянеть Вера не боялась - сколько бы она ни пила, пьяной обычно никогда не бывала, вокруг
все хмелели, и здоровые мужики тоже, а она, выпив с ними наравне, всегда оставалась почти
трезвой.
- От матери-то с отцом не попадет? - спросила Вера.
- За что?
- За это чаепитие-то?
- Они знают.
- И сколько вина тут стоит, знают?
- А зачем им знать-то? - важно сказал Леша. - Я и сам взрослый. И деньги кое-какие
получаю...
- Прямо тысячи?
- Ну, не тысячи...
Лешенька старался и в самом деле выглядеть человеком взрослым и независимым, но в
своих стараниях был смешон, понимал, что на него смотрят с улыбкой, снисходительно, и
пыжился от этого еще больше. Вера сдерживалась, чтобы не рассмеяться, - впрочем,
теперешними ребяческими стараниями Лешенька вызывал у Веры чувства чуть ли не
материнские и был ей приятен.
- Еще налей, - сказала Вера, - может, усталость и вправду снимет...
- С удовольствием! - обрадовался Лешенька.
Он хотел сказать ей что-то, но замолчал, растерялся, а хотел сказать, видимо, важное, и
когда уже решился сказать это важное, затих магнитофон, и с шумом прихлынула ватага
танцоров, и все принялись корить Веру и Лешеньку за уединение, за измену товариществу,
делались при этом и намеки.
- Ох, и глупые же вы! - смеялась Вера лениво. - Болтуны! Нельзя уж и с именинником
посидеть!
Потом гости пристали в Турчкову, упрашивали его сыграть что-нибудь на гитаре, и хотя
он объяснял, что учился в музыкальной школе в классе фортепьяно и не знает гитару, все же
инструмент ему вручили и теперь просили исполнить модные песни. Лешенька забренчал
потихоньку, Колокольников, тоже с гитарой, стал его энергично поддерживать, песни зазвучали
знакомые по туристским компаниям, иногда на ломаном английском языке, вроде бы от битлов.
Вера, если слова знала, хору подпевала, она любила и умела петь, но больше русские
протяжные песни, с печалью и слезой - "Лучину" или "Накинув плащ...", - звучавшие в их
доме, когда отец еще жил с ними: для тех песен нужны были слух и душа, сегодняшние же
требовали только знания слов. И все же Вера подпевала, как бы отогреваясь, снова забыла об
усталости и своем намерении уйти домой. Потом опять включили магнитофон, Рожнов
пригласил Веру, теперь уже вежливо, но и это приглашение она не приняла, а пошла с
Колокольниковым.
- Где Нинка-то? - спросил Колокольников.
- Не знаю, - сказала Вера. - Мы с ней подрались.
Слова Верины, может, показались Колокольникову шуткой, а может, он посчитал:
подрались так подрались; во всяком случае, слова эти в нем не пробудили никакого интереса.
- А ты ее ждешь? - спросила Вера.
- Нет, - сказал Колокольников. - Не пришла и не пришла. Вот ты здесь - и хорошо.
- Так я и поверила...
Колокольников принялся ее расхваливать, говорил, что он чуть ли не влюбился в нее,
такая она сегодня красивая, выглядит хорошо, и парик ей идет, и вообще она женщина, каких
ему никогда в жизни не найти. Вера смеялась, похвалы парика ей были неинтересны, она уже
собиралась снять его, показать, что не потускнеет и без сумасбродной обновки, поигрались - и
хватит, прочие же любезные слова Колокольникова ей нравились. Она не прерывала Василия -
наоборот, репликами своими подталкивала его к новым комплиментам и излияниям души. Вера
не отстранилась, когда Колокольников прижал ее к себе, обняв руками талию, и поцеловал в
щеку как бы невзначай. Ни в чем дурном она упрекнуть себя не могла, и все это никак не
влияло на их отношения с Сергеем, это было просто так, на минуту, на секунду, а с Сергеем у
них - на всю жизнь. Колокольников был нежен и добр, и Вере не хотелось, чтобы блюз
кончался.
Потом плясали шейк, и не один, Вера уморилась, не выдержав, выскочила на террасу, с
шумом плескала воду из рукомойника на ладони и на лицо, парик стал ей уже в тягость, она
стянула его, но вокруг зароптали, забеспокоились, и Вере пришлось надеть парик, пришлось
терпеть его дальше, но не из-за просьб гостей, а из-за того, что собственные ее волосы
неисправимо смялись и приводить их в порядок пришлось бы долго. Вокруг Веры опять
суетились парни - и Колокольников, и наглый по-прежнему Рожнов, и узколицый
рассудительный Саша Чистяков, учившийся классом старше, и прочие ребята. Суетились они
вокруг нее к досаде остальных гостий, но досады своих приятельниц Вера не замечала. Зато
увидела она, что Лешенька Турчков как будто бы чем-то расстроен, держится в стороне и
изредка поглядывает на нее застенчиво, но вместе с тем и с укором, словно бы давая понять,
что расстроен он именно из-за нее. "Что это он? - подумала Вера. - Я и повода не давала..."
Она принялась вспоминать, чем могла удручить Турчкова, но ничего не вспомнила и со смехом
потянула новорожденного к столу. Толстые губы Лешеньки вздрагивали, в волнении он
приминал рукой белые кудри. Пили снова. Рожнов оживился, заранее хихикая, стал с
выражением рассказывать анекдоты, которые в Никольском привыкли называть
"рожновскими", анекдоты были неприличные, рискованные, девицы фыркали, конфузились, но
все же слушали Рожнова с интересом.
- Вот дурак, вот нахал! - говорила Вера, как бы осуждая Рожнова, а сама смеялась. -
Слесарь, токарь, пекарь!
Лешенька Турчков как-то странно посмотрел на Веру, встал и быстро вышел из комнаты,
гости переглянулись, примолкли было, но разговор тут же возобновится и зашумел. Вера опять
смеялась, рассказывала истории про своих сумасшедших, но потом любопытство подняло ее с
места и привело на террасу, ей казалось, что Лешенька ушел из-за нее, и хотелось узнать, что с
ним происходит, совсем ведь мальчишка, как бы чего не выкинул.
Лешенька стоял на террасе опустив голову.
- Отчего ты убежал? - спросила Вера.
- А тебе что? - сказал Турчков, стараясь быть грубым.
- Интересно.
- Очень я тебя интересую!
- Почему бы и нет?
- Как ты можешь так со всеми! - сказал Турчков зло.
- Что со всеми? - подняла ресницы Вера.
- Сама понимаешь - что!
- Я ничего не понимаю.
- Не прикидывайся дурочкой!
- Ты пьяный, что ли?
- Я трезвый.
Вера не выдержала, подошла к Лешеньке, стала гладить его мягкие, кудрявые волосы,
хотела успокоить, ласково говорила: "Ну, не смотри на меня волчонком, будь добр, вот ты
какой смешной..." - была готова поцеловать его, но Лешенька резко повел плечом, крикнул
нервно: "Отстань!" И, голову подняв, быстро ушел с террасы. Вера смотрела ему вслед,
улыбаясь. Лешенька выглядел сейчас вовсе не волчонком, а щенком, побитым, сбегавшим с
перепугу, поджавши хвост. Отношения их с Верой были спокойные, соседские, ни о каких
Лешиных чувствах Вера не знала - и вдруг сегодня он устроил ей сцену. Вера не обиделась на
Турчкова, то, что он нервничал именно из-за нее, ей представлялось естественным, она бы
удивилась, если бы причиной страданий Турчкова оказалась другая девчонка. Она жалела
Лешеньку и пообещала себе при случае приголубить и утешить его.
"Скорей бы Сергей вернулся!" - снова вздохнула Вера.
Тут она вспомнила туманные Лешины упреки и подумала, не совершила ли она нынче
чего-либо, что противоречило бы их любви с Сергеем, и, перебрав все случившееся за день,
ничего дурного не нашла.
В столовой опять танцевали. Лешенька сидел на стуле у окна и курил. Кажется, он и на
самом деле не был пьян, отметила Вера, в компании вообще все, кроме Эдика Стеклова и двух
девчат с Лопасненской улицы, были лишь навеселе, Вера подсела к столу, ей вдруг захотелось
есть.
- Сейчас, - сказала Вера Колокольникову, манившему ее на танец, - сейчас перекушу.
Усталость пропит, а с ней вместе прошли и неприятные мысли и об утренней тоске, и о
слезном разговоре с матерью, и о глупой стычке с Ниной. Вера с удовольствием вспомнила
свои сегодняшние дела и путешествия. День выдался удачный. Он был долгий, это даже был
вовсе и не день, а несколько дней, слитых в один. Вера вспомнила сейчас сегодняшние звуки,
запахи и краски, обрывки разговоров, застывшие и живые картины бурной, деятельной,
счастливой жизни, в то же самое время жизни беззаботной и безалаберной, а значит, и еще
более привлекательной. Снова блестела на солнце вода царицынского пруда, в парке напротив,
как всегда, берегли свои печальные тайны красные развалины екатерининского замка, а они с
Ниной, разбрызгивая босыми ногами воду, шли вдоль берега, удивляли публику грацией и
красотой движений. Снова шумела рядом улица Горького и ее магазины, искушали витрины,
зазывали рекламы, двери распахивались перед Верой с заискиванием и радостью все до одной,
толпа, разодетая, веселая, считала Веру своей и провожала от магазина к магазину. Снова
лежали за стеклом в аптекарском шкафу с бронзовыми виньетками диковинные парики, один
краше другого, а уж тот, что примеряла актриса, был словно волшебный. Снова Вера, глядя в
зеркальце кожаной пудреницы, обмирала в кабине общественного туалета, а Нина жалостливо
скреблась в дверь.
Ах, какой нынче хороший день, думала Вера, добрый и удачливый. Это был ее день,
может быть, и езде чей-то, но ее-то в первую очередь. Уже одно то, что с утра она была на
людях, ее радовало, кому-то нравится одиночество, келья с узким оконцем, избушка в дремучем
лесу, а ей подавай толпу - живописную, шумную, суетливую, где каждый как бы сам по себе,
но все вместе образуют стихию, движение, праздничной мелодией отзывающиеся в душе,
стихию, где она, Вера Навашина, вовсе не песчинка, а со всеми равная, нарядная и красивая
женщина, не оценить которую не могут люди со вкусом. Веру всегда хмелило движение народа,
толпа, и она с удовольствием бывала на стадионах, на пляжах, на танцплощадках, на рынках, в
парках на массовых гуляньях и на московских улицах. Она сидела сейчас за столом, снова
представляла сегодняшнюю улицу Горького и улыбалась.
Конечно, она понимала, что ничего этакого большого, что стало бы вехой в ее жизни или
вызвало уважение к ней людей, окружающих ее, нынче не произошло. Но кто знает, что в
жизни значительно, а что нет... Есть, правда, безупречные, с точки зрения матери, нормы
жизни, о которых она напоминала Вере всегда, но такие ли уж они безусловные и
естественные? Людей миллионы, и у каждого свои правила и законы, свои привычки и свои
удовольствия, иначе какие же они люди! И она, Вера, человек, и жизнь не должна быть ей в
обузу, не должна ее мучить, старить раньше положенного и сушить, как высушила мать.
Естественно, она не уйдет никуда от насущных забот и хлопот жизни, от своей работы, не будет
жить за счет других, не будет подлой и бесчестной, но уж постарается и не стать старухой в
сорок шесть лет. Нынешний день тем и был хорош, что не принес ей никаких тягостей, ни в чем
ее не сковывал, не перечил ни в чем, а позволял делать то, что она хотела; это был день легкий,
как яркий, летящий над улицей шар, или, еще вернее, легкий и счастливый, как танец
жаворонка над теплым июньским полем. И ей хотелось, чтобы все дни ее жизни были как
нынешний, легкие и свободные, и чтобы воспоминания о них ничем ее не укоряли. Она
понимала - такого не будет, - но хорошо бы так было.
Вера подняла голову. В комнате происходило движение. Чистяков и Колокольников
выводили под белые руки побледневшего Лешеньку Турчкова. "Нашатыря ему, нашатыря!" -
советовали им вслед. Вскоре Саша Чистяков вернулся, успокоил гостей: "Все в порядке, стало
легче". Потом появились и Колокольников с Турчковым. Лицо у Турчкова было мокрое и
белое, дышал он трудно, голову нес виновато. Снова Вера пожалела его, хотела подойти к нему
и сказать что-нибудь, но Турчков, предупреждая ее намерение, посмотрел в ее сторону, и Вера
удивилась его взгляду, по-прежнему обиженному и как будто бы даже брезгливому.
Раздражения Вериного этот взгляд, однако, не вызвал, наверное потому, что снова Турчков
показался Вере жалким лопоухим щенком.
Колокольников опять позвал ее танцевать, и она пошла с охотой. Обычно она
предпочитала быстрые, озорные танцы, ее горячая кровь требовала удали, сейчас же Веру
больше устраивали танго и блюзы - то ли потому, что она устала, то ли оттого, что томила
духота, то ли по какой иной причине.
Пела Элла Фицджеральд, Колокольников прижал Веру к себе, и она ничем не выразила
ему своего неудовольствия, наоборот, своей улыбкой она как бы поощряла старания
Колокольникова, и он смотрел на нее пьянящими глазами, и она не отводил
...Закладка в соц.сетях
